Фамильный оберег. Камень любви

Анатолий и Татьяна дружно оглянулись.

Дендрохронолог подошел к ним, безмятежно улыбаясь.

— А вы чего тут топчетесь? — и огляделся по сторонам.

Странное дело, но он совсем не поразился тому, как выглядела Татьяна. Словно это вполне обычное дело для девушки — разгуливать по берегу в окровавленной одежде.

— Федора не видели? — спросил он озабоченно и все же скользнул взглядом по Татьяне. Вероятно, все-таки удивился, но не подал виду. «Или чересчур деликатный, или нервы как у бегемота?» — подумала Татьяна. Но одно она знала точно: человек, убивший Федора, мог быть кем угодно, только не Игорем Полежаевым. Голос убийцы хотя и звучал приглушенно, но был звонче, без той хрипотцы, что слышалась в речи дендрохронолога.

— Зачем он тебе? — нахмурившись, спросил Анатолий.

— Тема интересная наметилась, с обеда спорим, — почесал в затылке Игорь. — Ждал-ждал его на скамейке, а он так и не появился. Свалил, что ли, через лес? — и снова покосился на Татьяну.

«Все-таки деликатный», — подумала она со странным облегчением, словно деликатность Игоря решала ее проблемы.

— О чем спорили? — быстро спросила Ева.

Игорь пожал плечами:

— Да о чем бы речь ни заходила, о том и спорили. К примеру, как долго дерево сохраняется в соленой воде. Недавно аквалангисты нашли в Мертвом море развалины, предположительно, Содома и Гоморры. Вот Федор и старался меня убедить, что любители рискованнее и любопытнее ученых, поэтому, дескать, они чаще делают великие открытия. Тот же судья Ричард Покок, который Долину царей обнаружил в Египте, или Шлиман, Трою раскопавший… Говорил, что благодаря Шлиману и его раскопкам археология совершила просто феноменальный скачок вперед. Доказывал, что удача нередко улыбается тем, кто не обременен формальными археологическими знаниями. Ну, как-то так…

— Однако Шлиману пришлось несладко, — язвительно усмехнулся Анатолий. — Ученые чуть не порвали его сначала. Многие пытались доказать, что предметы из найденного им «клада Приама» были всего лишь искусными подделками и изготовлены по заказу купца афинскими ювелирами. Впрочем, сегодня подобные обвинения со Шлимана сняты.

— Я считаю, и именно это доказывал Федору, что дилетанты больше вредят науке, чем обогащают ее открытиями! — воскликнул запальчиво дендрохронолог. — Тот же Шлиман варварски уничтожил несколько культурных слоев, прежде чем добрался до Трои.

— Шлиман слыл большим авантюристом и даже мошенником, — сказал Анатолий. — Его хотели повесить в России за казнокрадство, ведь он долгое время был ее подданным. Но были у нас искренние и честные почитатели археологии, тот же граф Строганов [20] , или Шухов — учитель из Омска, который первым раскопал Мангазею [21] , или Павел Дюбрекс, тоже любитель, открывший могильник Куль-оба [22] . Правда, кто о них знает, кроме профессионалов?

«Ну, дорвались! — подумала Татьяна, чувствуя, как наливается гневом. — Человека убили, а они опять за свое… Дилетанты, профессионалы… Раскопали, открыли…»

Анатолий и Игорь обменялись еще парой фраз, и Татьяна поняла, что дискуссия грозит затянуться. Но этот спор неожиданно вернул ей присутствие духа, и она не совсем вежливо прервала его.

— Игорь, я видела вас вдвоем, когда вы спускались к реке, а чуть позже уже одного на лавочке. Федор остался на берегу?

— Мы возвращались в лагерь, когда он вспомнил, что забыл на камнях сигареты и зажигалку. Сказал: «Подожди меня на обрыве. Я — мигом, туда и обратно!» И пропал!

— А ты не пробовал его позвать или спуститься вниз? — спросила Ева.

— Пробовал, не отозвался он. Солнце припекало, я отошел в тень, прилег на траву и задремал. Но он не мог пройти мимо. Я рядом с тропой лежал. Разве что будить не захотел или все доводы в споре исчерпал? Я вам скажу, Анатолий Георгиевич, крепко он в археологии подкован. Говорит, всю жизнь в экспедициях, нахватался…

Игорь вдруг осекся и с испугом посмотрел на Татьяну.

— Федор? Почему вы спрашиваете? С ним что-то случилось? Он…

И тут вдруг ударила молния. Прямо в огромную сосну, что росла на краю обрыва. Дерево мигом превратилось в факел. И следом — словно небо обрушилось на их головы, словно выстрелило враз множество орудий — то грозно, раскат за раскатом, пророкотал гром. А навстречу с ревом и свистом, утробным рычанием и диким, звериным воем неслась уже стена песка, листьев и обломков сучьев.

— Бежим! — крикнула Ева. — Сметет!

— Наверх давай! — Анатолий рванул Татьяну за руку.

И они, едва успевая за Евой и Игорем, вскарабкались на обрыв.

Но буря обрушилась на бор. Подхватила огонь и понесла его по вершинам деревьев, словно атлет олимпийский факел. Смолистые ветви вспыхивали как порох, огромные сучья, сбитые ветром, метались по воздуху, точно сухие былинки. Огромные сосны гнулись, трещали, скрипели и мучительно стонали, не в силах противостоять чудовищным ударам бури.

Мелкие камни секли лицо, ветер забивал дыхание, и если бы не рука Анатолия, крепко державшая ее за запястье, Татьяна давно упала бы и полетела, кувыркаясь, в обратную сторону, как перекатиполе. Что было сил они мчались по кромке обрыва к лагерю. Впереди виднелись спины Игоря и Евы. Они то пропадали, то проявлялись в безумной сизой мгле, поглотившей, казалось, весь белый свет. И только сполохи молний иногда выхватывали из ее глубин столь же безумные косматые тени деревьев, а грозные рыки грома над головой подтверждали, что мир пока еще не перевернулся вверх дном.

После Татьяна удивлялась, как получилось, что их не задел ни один сук, ни одна летевшая, как стрела, ветка, как не запнулись они о пни или камни, как не переломали себе ноги и шеи? Что за чудо их спасло, какая сила помогла выжить в этой чудовищной схватке природных стихий?

Они промчались мимо бревна и выскочили на тропу. Татьяна хватала ртом воздух — еще мгновение, и взмолилась бы о пощаде. Но ветер вдруг стих, мгновенно, словно по взмаху волшебной палочки. И сразу стали слышны отчаянные крики, вопли, визги со стороны лагеря.

Ева замедлила бег, оглянулась.

— Нех мне дьябел порве! [23] — прокричала она, задыхаясь, и, согнувшись, уперлась руками в колени. — Лагерь разнесло! Слышите?

Анатолий отпустил руку Татьяны и молча бросился вверх по тропе вслед за Игорем. Татьяна, шатаясь, подошла к Еве.

— Помочь?

Та с трудом выпрямилась. Губы у Евы потрескались до крови, покрылись темной коркой. Лицо почернело от пыли и копоти. Но глаза смеялись.

— Танька, на кого ты похожа!

— На себя посмотри! — огрызнулась Татьяна. И не выдержала, тоже улыбнулась. — Это не самое страшное, отмоемся!

— Иджь до дьябла! [24] — проворчала Ева и подхватила ее под руку. — Пошли! Страшно подумать, что в лагере творится!

И тут новый шквал ветра принес дождь. Не просто принес. Огромные массы воды разом обрушилась сверху. Словно раскрылись небесные шлюзы и выпустили на свободу одичавший от долгой неволи поток, который ринулся вниз, ревя и сметая все на своем пути. Они только и успели вскрикнуть:

— Господи!

— Матка боска!

И ливень тотчас заглушил все звуки. Это был не тот летний дождь — прямой и теплый, мощный, но короткий, который приносит долгожданную прохладу. Нет, дождь лупил по камням и деревьям по-осеннему зло и беспощадно. Косые холодные струи хлестали пребольно, как розги, по голове, лицу, плечам. Тропу вмиг залило водой, и грязные потоки, сливаясь в один, устремились вниз, к реке.

— Езус Мария! — вскрикнула Ева и потянула Татьяну в сторону. — Пересидим под скалой. Иначе смоет.

Хватаясь за мокрые камни, скользя и падая, они наконец добрались до отвесной стены утеса. Татьяна с трудом узнала то место, где совсем недавно предавалась печальным размышлениям. Они устроились с подветренной стороны. Скала не спасала от ливня, но бурный ручей, заливший тропу, остался в стороне. С грехом пополам, но перевели дух.

Прижавшись друг к другу, обхватив колени руками, они дружно стучали зубами. Дождь и ветер беспрерывно атаковали их ненадежное убежище. Раскаты грома следовали один за другим, превратившись в одно ровное, грозное ворчание. Казалось, природа попала под кувалду кузнеца, который, не уставая, бил и бил по наковальне. А вылетавшие из-под его молота гигантские искры вспыхивали, как зарево, на полнеба, подсвечивали несшийся мимо поток и порождали причудливые тени. Деревья словно гнались за ветром и, не поспевая, тянули вслед длинные когтистые лапы — свои ветви.

Одежда уже не спасала. Казалось, ее не было вовсе. Мокрые пряди волос облепили лицо, вода была повсюду, даже во рту, так что от жажды они не погибли бы. Татьяна не сомневалось: простуда после ледяной купели ей обеспечена. Раньше ей хватало небольшого сквозняка, чтобы слечь с температурой в постель. И тогда все вокруг приходило в движение. Ей приносили горячий чай с малиновым вареньем, медом или лимоном. Но главным все-таки был чай — горячий, ароматный…

Она на мгновение закрыла глаза. Эх, где ж ее одеяло с Винни-Пухом и осликом Иа-Иа — мягкое, пушистое, любимое с детства? Как приятно бывало устроиться в кресле-качалке возле камина, поджать под себя ноги, закутаться в одеяло или в плед и, обнимая ладонями кружку с горячим чаем, слушать, как завывает за окном зимняя вьюга или шелестит осенний дождик…

Но от этих воспоминаний вовсе стало невмоготу, и тогда, чтобы отвлечься, она принялась считать секунды между блеском молний и раскатами грома. Одна, две, три… Ветер постепенно стих, но дождь продолжал хлестать во всю силу. Яркая вспышка, затем секунды через четыре — новый гулкий раскат. Пять секунд… Когда промежуток увеличился до семи, она поняла, что гроза, слабея, уходит. Гром гремел реже и глуше. Молнии тоже вроде ослабли, лишь иногда короткая нервная вспышка мелькала на горизонте, не вызывая того первобытного ужаса, как в начале грозы.

— Слушай, — Ева повернула к ней бледное лицо, перечеркнутое мокрыми слипшимися волосами. Губы ее растянулись в улыбке. — Чего трясешься? Привыкай, подруга, в поле, бывало, и не в такие переделки попадали! — И посмотрела на небо. — Чую, крепко мы кое-кого разозлили! Вон как рычат и плюются!

— Кого разозлили? — удивилась Татьяна. — Местных духов?

— А что тут странного? — удивилась полька. — С духами в этих местах баловать опасно. Не зря говорят: «Не буди лихо…» Мои предки жили в Сибири, почитай, с середины восемнадцатого века. Один из них, Сергиус Сташевский, служил в Краснокаменском остроге, а его сын искал и нашел золото в Ирбинской тайге. Прадед основал метеостанцию в Енисейске, а другой, по маме, лечил сифилис у инородцев. Но с духами они не шутили, знаю точно. Отец, с младенчества помню, как пойдет в лес за грибами-ягодами, обязательно на пенечке краюху хлеба оставит, или сала кусочек, или пирога. Вроде как птичкам, но позже я поняла: хозяина леса угощал. Сильны в нас языческие корни. В Сибири это особо чувствуется.

Она вздохнула и окинула Татьяну задумчивым взглядом, а затем неожиданно спросила:

— Хочешь, скажу, почему Таней тебя не называю?

Татьяна пожала плечами. Нашла время выяснять!

Но Ева словно не заметила ее недовольства и продолжала с той же едва заметной улыбкой:

— Я, конечно, могла промолчать… Но вдруг приедешь ко мне в Польшу. Там лучше называть себя Татьяной. «Таня» по-польски — «дешевая», а «Tania odzież» — не модная авторская коллекция, а название типа «секонд-хенд».

— Спасибо, просветила! Представляю, как ты надо мною потешалась! — буркнула Татьяна и отвернулась.

— Прости! — Ева коснулась ее руки. — Дура я! Хотела тебя немного развеселить! Неудачное время выбрала!

— Спасибо, развеселила несказанно! При случае всему лагерю сообщи… — Татьяна разозлилась еще больше. — Тебе, видно, доставляет удовольствие подкалывать меня?

— Танюша, ну, прости! — Ева обеими руками развернула ее к себе. — Совсем не хотела тебя обидеть! Честное слово, я безумно рада, что теперь у Анатолия есть ты! Поверь! И Борька рад! А Таня правда — красивое русское имя. Бог с ней, с Польшей! У нас «урода» переводится на русский как «красота», так что, будешь и тут обижаться на поляков?

— Ладно! — Татьяна ладонью смахнула воду с лица. — Прощаю! Хорошо, что предупредила! А то ходила бы в Польше Таней — секонд-хенд! — И рассмеялась. — Бывает же такое!

Ева засмеялась в ответ и, вскочив на ноги, протянула ей руку.

— Пойдем! Пока совсем не стемнело, нужно добраться до лагеря. А то все кости переломаем на камнях.

Глава 28

Поддерживая друг друга, они выбрались на тропу. Дождь лил не переставая, но уже не с той бесшабашной силой, которая сметала все на своем пути. Осторожно ступая по скользким камням, цепляясь за мокрые корни и ветки деревьев, они благополучно преодолели грязный поток и вышли на поляну.

— Холера! — с чувством произнесла Ева, узрев безобразие, которое сотворила буря с лагерем экспедиции.

— Ничего себе! — выдохнула Татьяна, потрясенная ничуть не меньше своей подруги по спасению.

И правда лагерь представлял жалкое зрелище. Почти все палатки сорвало или повалило ветром, клочьями свисал и тент над обеденным столом. По поляне были разбросаны мокрые, растерзанные вещи. Под ногами валялась миски, кружки, ложки, вбитые ливнем в грязь. Даже котлы из военно-полевой кухни, тяжелые, литров этак на сто, лежали на боку в мутных лужах, облепленные сбитой листвой, травой и жирной, как мазут, глиной. Видно, их собрались мыть после обеда или даже помыли, но не успели вернуть на место.

Весь экспедиционный люд — растерянный и жалкий — ютился под двумя полотнами брезента, натянутыми за веревки между деревьями. Самые отчаянные, кто в трусах, кто в разноцветных дождевиках и в резиновых сапогах, а кто просто босиком, — бродили по поляне, собирали одежду, обувь, спальники, одеяла и сносили их к обеденному столу, где уже скопилась приличная груда мокрых вещей. Еще несколько человек стаскивали в кучу обломки сучьев. Поварихи с заплаканными лицами собирали посуду и складывали ее в котлы, которые только что извлекли из лужи Сева и Митяй.

Ева решительно направилась к штабной палатке, которая, на удивление, устояла, а Татьяна замешкалась, отыскивая глазами Анатолия. Серый сумрак уже затопил поляну, дальние предметы расплывались в дымке. Еще немного — и наступит ночь. Каково будет ее пережить промокшим насквозь людям?

Но дождь кончился, лишь мелкая морось продолжала сочиться из низких облаков, — промозглая зябкая мерзость, от которой одно спасение — пылкое летнее солнце или жаркое пламя костра. Но до солнца надо было еще дожить, а разжечь костер вряд ли быстро получится, настолько все вокруг напиталось водой.

— Татьяна!

Она вздрогнула и оглянулась. Надо же, не заметила, что Ева вернулась.

— Чего стоишь? — спросила она удивленно. — Дуй в камералку. Туда всех девчонок определили на ночь.

— Так ее не снесло? — обрадовалась Татьяна.

— Повезло, что стоит в ложбине. Ураган пронесся верхом. Говорят, только тазики разметал по оврагу.

— Пойдем со мной! — предложила она Еве. — Если палатку не снесло, значит, есть, во что переодеться. И тебе, и мне.

— Спасибо! — улыбнулась Ева. — Я найду, во что переодеться. Штабная палатка почти не пострадала, так что мои вещи в целости и сохранности. — И подтолкнула ее в плечо. — Иди уже! Толик велел через час собраться на совещание.

— Совещание? — удивилась Татьяна. — Сейчас?

— А нам что, нечего обсудить? — прищурилась Ева. — По-моему, в самый раз!

— Поняла, — вздохнула Татьяна. — Переоденусь и приду. А где Анатолий? В палатке?

— Да вон же он, возле хвороста, — неожиданно улыбнулась Ева. — В желтом дождевике. В моем, между прочим!

Но Татьяна уже и сама разглядела Анатолия. Он стоял возле той самой кучи веток, собранных по всей поляне, и что-то говорил двум паренькам, которые согласно кивали головами. В одном из них Татьяна узнала Кирилла.

Ей очень хотелось окликнуть Анатолия, но сейчас это было неуместно. Поэтому она всего лишь вздохнула и махнула Еве рукой.

— До встречи! — и направилась к камеральной палатке.

***

— Таня, боже мой! — Ольга Львовна едва не выронила кружку с чаем. — Ты тоже попала под ливень? Быстро переодевайся, а то простудишься!

Татьяна махнула рукой.

— В самый эпицентр. Думала, живой не выберусь!

И мысленно порадовалась, что потоки дождя смыли следы крови, а то новых расспросов она бы не выдержала.

— Надо же! — покачала головой Ольга Львовна. — Откуда эта буря свалилась? Вон сколько переполоху в лагере наделала! Не иначе…

И, словно, чего-то испугавшись, не закончила фразу, но Татьяна поймала ее взгляд, брошенный в дальний угол палатки. Там, укрытая брезентом, стояла домовина. Неужто Ольга Львовна чего-то побаивалась? Но не древних костей же? Они ей не в новинку. Или тоже верит в гнев местных духов? Но это ведь несерьезно для солидного ученого! Может, в домовине остались украшения Айдыны и камеральщица просто-напросто опасалась, что они исчезнут?

Нет! Татьяна скептически хмыкнула про себя. Анатолий не тот человек, чтобы забыть о драгоценных находках. Скорее всего, они давно и надежно спрятаны. Интересно, девчонки в курсе, что находится под брезентом? Нет, похоже, ничего не знают. А то косились бы в сторону домовины и спокойно не переговаривались бы. Но даже сохранность клада Татьяну волновала сейчас не слишком. Требовалось спешно переодеться, а то противный озноб грозил перерасти в лихорадку.

Она прошла в свой угол, торопливо скинула мокрую одежду, белье, натянула джинсы, майку, свитер, шерстяные носки. Переобулась в кроссовки. И сразу согрелась. Краем глаза заметила, что с десяток девчонок — в основном, студенток и школьниц, — закутанные в пледы, одеяла, какие-то тряпки и даже в куски брезента и полиэтилена и сидевшие кружком возле «буржуйки», деликатно отвели взгляды или потупились. Их одежда сушилась здесь же, на веревках, растянутых под потолком палатки. В печурке жарко полыхали дрова, и оттого внутри камералки было намного теплее, чем снаружи. «Интересно, откуда взялась печурка?» — подумала Татьяна. И огляделась. Нет, печурку она заметила бы, если, конечно, ее не прикрывала груда ящиков в углу.

— Чай будете? — раздалось за ее спиной. Голос был знакомым, и Татьяна быстро оглянулась.

Людмила, обернув себя, точно сари, куском ткани, смахивающей на старую занавеску, как раз поднесла чайник с кипятком к столу. Она и впрямь походила на индианку, не хватало лишь красной бинди [25] на лбу.

— Я, говорю, чай пить будете? — повторила Людмила и добавила: — Вам сейчас непременно нужно согреться!

Она вполне дружелюбно улыбнулась, но Татьяна внутренне напряглась. Почему-то ей показалось, что Людмила уже знает о случившемся: и о смерти Федора, и о передряге, в которую она попала. Но тут же одернула себя. Откуда ей знать? И поэтому ответила как ни в чем не бывало:

— Буду!

И огляделась в поисках свободной посуды. Девчонки уже потянулись к чайнику, расхватав все кружки и даже стеклянные баночки, в которых прежде стояли букетики полевых цветов. Ольга Львовна заметила ее растерянность и протянула свою кружку.

— Возьми! Я уже напилась! — И вздохнула: — Сегодня, наверно, ужина не дождемся. Вряд ли успеют его приготовить. Пока огонь в кухне разведут, пока сварят. Часа два-три пройдет. А мои припасы закончились…

— Ольга Львовна, — с укоризной произнесла Людмила, наливая чай Татьяне, — не беспокойтесь. Без ужина не останемся. Лучше поздно, чем никогда! И ваши припасы тоже восстановим.

— Да какие там припасы? — Ольга Львовна улыбнулась. — Я за вас переживаю. Промокли, замерзли, проголодались… Ночь длинной покажется. И для ночлега особых условий нет. А припасы… Припасы в экспедиции общие. По тумбочкам разве крыса какая прячет. Так крысы у нас не приживаются.

— Ничего, сейчас несколько коробок разломаем, подстелим, прижмемся друг к дружке, согреемся, — бодро заявила Людмила. — Правда, девочки?

У девчонок мигом заблестели глаза. Они оживились и вразнобой затараторили, перебивая друг друга:

— Конечно, переночуем!

— Сейчас рано светает, а утром солнце взойдет, и согреемся!

— А у меня сухарики есть…

— А у меня банка тушенки…

— А у меня…

Татьяна тоже влилась в дружный хор голосов:

— Можно лапшу заварить, у меня в запасе несколько пакетиков. На всякий случай прихватила. Добавим в лапшу тушенку, и получится отменный супчик.

— Отлично! — Людмила даже хлопнула в ладоши. — Браво, Татьяна!

Девчонки мигом изобразили бурные аплодисменты.

— Главное, не надо бежать в лагерь за продуктами, — подытожила Татьяна и засучила рукава. — Давайте выложим на стол все, что у нас есть съедобного…

У Ольги Львовны нашлась старая алюминиевая кастрюля, и работа закипела. Подложив под локоть подушку, камеральщица наблюдала за суетой вокруг стола. Лицо у нее осунулось, видно, спина давала о себе знать или утомила непривычная суета, а может, всему виной было плохое освещение?

Сердце у Татьяны сжалось. Ей ли не знать, как это печально — ощущать себя больной и никому не нужной?

— Ольга Львовна, — она приветливо улыбнулась и предложила: — Расскажите, что-нибудь. Так и время быстрее пойдет!

— Да что рассказывать? — вздохнула камеральщица. — Из рассказов суп не сваришь, но время и вправду убить можно. — И вдруг улыбнулась. — Смотрю сейчас на вас и вспоминаю, как в молодости ездила в археологическую разведку. Где только не побывала: и в Туве, и на Алтае, и в Бурятии, и здесь, в Минусинской котловине. Приедем, бывало, в деревню, и первая задача — обойти окрестности, расспросить старожилов, есть ли поблизости курганы, писаницы, места обрядов. Самое занятное, оказывается, — с людьми общаться, особенно со стариками. Мы поначалу стеснялись, а потом поняли, что старики самые благодарные рассказчики. Их только зацепи! Вот как меня, например.

Она притворно сердито глянула на Татьяну.

— Кое-кто вовремя задел эту струну, она и запела!

Ольга Львовна взбила подушку под локтем, устраиваясь удобнее, и продолжала уже с большей охотой, заметив, что девушки, хотя и заняты готовкой, но слушают ее с интересом.

— С молодежью скучно было — им наши вопросы в диковинку, местную историю не знали, да и мало интересовались, наверно. Чаще на танцы нас приглашали или на мотоцикле прокатиться! Иногда очень настойчиво! Так что к молодым мы старались не лезть с расспросами. А старики на разговор шли с удовольствием. Каких только историй не рассказывали. Кряхтят, бывало, еле ноги таскают, но, если есть, что показать, обязательно покажут, проводят или дорогу так объяснят, что захочешь заблудиться — не заблудишься. А это немаловажно. Мы ведь с рюкзаками, нивелирами, рейками по тем местам бродили. В одной руке — блокнот, в другой — планшет с картой, на спине — рюкзак, в кармане — непременно удостоверение Государственной археологической экспедиции. Без документа никак нельзя. Находились бдительные граждане, просили предъявить… Но везде встречали нас уважительно. Понятно, что люди не просто по горам и долам бродят, а серьезным делом занимаются — наукой. Бабули охали, головами качали, когда узнавали, что мы в палатках живем. Холодно, мол, ночью, комары, дожди… Зайдешь в деревеньку, а тебе и ночлег предложат, и баньку затопят, а уж накормить — вообще святое дело.

— Сейчас и накормить — не накормят, и в дом не пустят, — скривилась Людмила. — Законы рынка: хочешь есть — плати, а ночевать — так вон за околицей пустырь, ставь палатки — и живи! И ничего, что на пустыре помойка, и стаи бродячих псов за кусок порвут. А ночью местные кавалеры, в дымину пьяные или обкуренные, покоя не дают…

— И раньше пьянства хватало, — улыбнулась Ольга Львовна. — Единственно, наркоманов не было, и участкового как огня боялись. В магазинах, правда, шаром покати. На полках трехлитровые банки с зелеными помидорами да с березовым соком. А в любом деревенском доме на столе все, чего душа пожелает: пироги, сало, мясо копченое, а уж про картошку, особенно, молодую, огурчики малосольные, помидоры, грибы, варенье и поминать не стоит! Весь слюной изойдешь! Яйца, молоко парное, варенец, масло, сметана… Это, как полагается, у каждой хозяйки в закромах. Накормят, и с собой котомку соберут… Помню, принесли мы в лагерь туесок яиц, пару ковриг хлеба, картошки молодой да огурцов, а еще трехлитровую бутыль браги нам одна бабуля всучила. Мы с подругой не знали, что это такое. Думали квас такой, сладенький… Начальник экспедиции нас отругал, дескать, побирушки вы этакие. Мы до слез обиделись. Какие мы побирушки? Люди от чистого сердца давали. Мы и отказывались, и объяснили, что до лагеря далеко, не унесем. Так одна из бабуль велела своему деду лошаденку запрячь, тот нас до места и добросил.

Ольга Львовна вновь вздохнула.

— Хорошие люди были, чистые, светлые. «Консервы, — спрашивают, — едите? Борщи из банки? А у меня вон капуста на грядке, и морковка, и лучок зеленый». Помню, одна бабуля нам сноп щавеля нарвала, а другая неделю по ведру парного молока в лагерь приносила, пока мы возле той деревни стояли. А деньги предложишь — засмущаются, отнекиваться начинают. «Не по-божески!» — говорят. И это в те времена, когда по-божески жить не полагалось. Сейчас вот все разрешено, вон даже президент в храме молится, а бесовство да кощунство махровым цветком распустились. Но не будем о печальном! — Ольга Львовна улыбнулась. — Нас начальник «продотрядом» прозвал, а после того, как нашей бражки отведал, смилостивился, и уже не ругал за деревенские подарки. Только умолял не усердствовать… Правда, он нас особо никогда не бранил, может, потому, что мы лучше и быстрее других нужные сведения добывали.

Ольга Львовна вновь поправила подушку, улыбнулась печально.

— Золотое время, чудесное! Оттого, что молодыми были, наверно. Доверчивыми, искренними. И старики это чувствовали…

— Татьяна! Люда! — в палатку заглянула Ева. — Долго вас ждать? Бегом в штабную палатку! Анатолий уже сердится!

— Сейчас! Совсем забыла! — смутилась Татьяна и посмотрела на своих помощниц. — Управляйтесь без нас. Начальство требует на ковер!

Поймала недоуменные взгляды, но объяснять ничего не стала. Вышла поспешно вслед за Людмилой. Та вообще обошлась без лишних слов. Накинула куртку и молча последовала за Евой. Татьяна догнала их уже на подходе к ступенькам, ведущим из ложбины наверх.

Дождь прекратился, но тучи по-прежнему затягивали небо. Луч Евиного фонарика едва пробивал плотный кокон темноты. Все вокруг пропиталось водой, ноги то и дело проваливались в мелкие рытвины, лужи, подошвы скользили по траве и раскисшей почве. С горем пополам они преодолели подъем и вышли на поляну. Там было светлее, уже горели костры, возле которых толпилось мужское население лагеря, пытаясь согреться и обсушиться. Рядом, между металлическими опорами кухонного тента, растянули веревки, на которых развесили мокрые одеяла и спальники. Вероятность, что они просохнут, была небольшой, поэтому, как ни крути, нынешняя ночь могла показаться экспедиционному люду бесконечной.

Ева, словно почувствовав ее настроение, обернулась на мгновение:

— Не дрейфь, подруга! Бывало и хуже!

Тихо засмеялась Людмила.

— Помнишь, Ева, как спасались от степного пала в озере и молили Бога, чтобы послал дождичек?

— Помню, — вздохнула Ева, — часа три сидели. Весь лагерь в одночасье выгорел. Тогда бы сегодняшний дождичек! А сегодня к костерку бы поближе. Или к боку теплому прислониться. Да поспать чуток!

Она сомкнула руки на груди.

— Эх, обнял бы кто-нибудь, согрел!

— Сейчас согреют! — весело пообещала Людмила и пропела:

Командир наш сердит,

Нас ругает и бранит…

Ева мигом подхватила:

Что мы девки спорые,

Но дюже бестолковые…

Татьяна удивилась. Надо же, нашли повод для веселья, частушки распевают. Но чего им не распевать? На их же глазах человека не убили! И в подозреваемых они не числятся. А вот у нее в перспективе ничего хорошего, лишь новые объяснения с полицией. Стоило Татьяне прийти в себя после аварии, как в палату к ней тут же наведался следователь. Поэтому она знала, насколько эти объяснения неприятны, даже в том случае, если ты не виновен. Но теперь вряд ли все обойдется, как в прошлый раз. По факту убийства непременно возбудят уголовное дело. Наверняка будут допрашивать. И хорошо, если определят в свидетели, а не в обвиняемые. Слишком зыбкая грань между этими понятиями, особенно, если тебе нечего сказать в свое оправдание… Татьяна горестно вздохнула. И с какой дури она схватилась за нож? Сегодня, наверное, с пеленок любой россиянин знает, что такое вещественное доказательство. Отпечатки следов пальцев как раз и являются несомненными уликами против преступника. Попробуй теперь объяснить следователям, что она случайно оказалась на месте убийства и по глупости залапала орудие преступления! Правда, труп пропал… Но проблемы ведь не исчезли?

Глава 29

Ева и Людмила, оживленно болтая, шли впереди. Татьяна, едва поспевая за ними, плелась сзади. У самого входа в штабную палатку встретили Игоря Полежаева с бутылкой нашатырного спирта в руках.

— Ольга Львовна просила. Передайте ей, пожалуйста, — сказал он, протягивая бутылку Татьяне.

— Хорошо, передам, — кивнула она и вошла вслед за Евой в палатку.

Игорь и Людмила замешкались на входе.

— Вернулся завхоз? — спросила девушка.

— Нет, чтоб его! — ругнулся дендрохронолог. — Видно, застряли где-то. Хотели заправить генератор, чтобы свет дать в лагере, да кухню запустить, глянули, а в бочке пусто. Валяется на боку, остатки солярки в землю ушли…

— Как солярка могла вылиться? — поразилась Людмила. — Там же пробка, фиг открутишь!

— Откуда мне знать? — удивился в ответ Игорь. — Забыли завернуть, наверно. Буря налетела, бочка упала. Понимаешь? Меня другое волнует…

Дендрохронолог что-то еще сказал Людмиле. Та недовольно буркнула в ответ, но Татьяне было уже не до их перепалки. Она наконец увидела Анатолия.

Он стоял в окружении пяти или шести молодых мужчин и женщин. Некоторых из них Татьяна знала. Женщины — сотрудницы музея, а мужчины, кажется историки, преподаватели университета. Чувствовалось, что все немного подавлены, но не напуганы. И, похоже, уже обсуждали какие-то проблемы — деловито и сосредоточенно. Надо сказать, Татьяне сразу понравилось, как в экспедиции решались археологические задачи — бойко и весело, иной раз и непечатные словечки проскакивали. Спорили громко и даже ругались — беззлобно, не оскорбляя, не унижая друг друга. Но сейчас мужчины и женщины лишь изредка перекидывались фразами — непривычно тихо, без шуток и смеха — и не сводили глаз с начальника экспедции, как если бы он сообщал нечто важное. Анатолий же вовсе никого не замечал, кроме своих собеседников, настолько был увлечен разговором. Правда, покосился на вошедших, но промолчал и отвернулся. И взгляд у него был отрешенным, он не понял, кто именно вошел в палатку. В общем, люди занимались серьезным делом и не отвлекались на чепуху.

Татьяне стало не по себе. С какой стати она сюда явилась? Чего ради торопилась, спешила, снова промочила ноги, заляпала грязью джинсы? Но ведь Анатолий ее позвал, так Ева сказала. И она бежала по лужам, чтобы снова увидеть его. И, честно, почти не думала о своих проблемах. Забыла о страшной буре, даже убийство Федора воспринимала по-другому, словно все самое страшное и неприятное осталось вдруг там, за накрывшей лагерь стеной дождя, за темнотой… И страхи там остались, и боль… Но, оказавшись в палатке, она вдруг поняла, что никуда ей не деться, никуда не спрятаться от тайн, намеков, подозрений, от тех же плохих предчувствий и сомнений.

— Чего застыла? — прошептала Ева и потянула ее за рукав к скамье возле стола.

Но Татьяна присела на стульчик рядом с входом в палатку. Вжалась в угол и притихла. Свет лампы сюда не дотягивался. Отгородившись щитом полумрака от всех находившихся в палатке людей, она чувствовала себя более защищенной. Хотелось хоть ненадолго остаться незамеченной, успокоиться, привести мысли в порядок.

Ева, в отличие от Татьяны, по-хозяйски устроилась за столом и, перебирая какие-то бумаги, успевала шепотом переговариваться с Игорем, присевшим на лавку рядом. Лицо дендрохронолога было встревоженным. Возможно, Ева уже рассказала ему об убийстве Федора, потому что он вдруг отыскал взглядом Татьяну и нахмурился. И сердце ее вновь замерло в тревоге.

В палатке было шумно, говорили хотя и тихо, но все разом. Звуки наслаивались друг на друга, смешивались, терялись. Даже при сильном желании ей не удалось определить, похож ли чей-то голос на голос убийцы. Вдобавок от напряжения заболела голова, и она, прекратив бесполезные попытки, попыталась вникнуть в суть разговора. И ничуть не удивилась, что речь вновь шла о кыргызах.

— Миллер [26] писал о войнах с сибирскими обитателями весьма правдиво, без прикрас и оглядки на другие мнения. — Анатолий говорил быстро и немного запальчиво: — Во-первых, потому, что на руках у него были подлинные документы, в которых эти сражения и столкновения с большой долей достоверности описывались. Во-вторых, он был порядочным человеком и честным ученым. Политика его не интересовала. Именно честность толкнула его вступить в дискуссию о происхождении имени и народа русского. Миллер сразился с самим Ломоносовым и крепко от этого пострадал.

— Согласен! — кивнул молодой человек в очках, худой и сутулый. — Но все началось позже, когда Карамзин сапогом наступил на сибирскую историографию. До конца девятнадцатого века историки действительно почти ничего не писали о походах русских за Урал, о присоединении Сибири. Получалось, что Россия успешно прирастала новыми огромными территориями со своими народами, несметными богатствами. А как это происходило, каким потом-кровью, потерей скольких человеческих жизней доставалось, об этом или скупо в редких статьях, или вообще — ни гугу…

— Конечно, — вступила в разговор одна из музейщиц, — Карамзина долго опасались критиковать, потому и не писали объективно о завоевании Сибири. Даже роль Ермака замалчивали, чего, мол, выпячивать его подвиги.

— Странное дело, как можно обойтись без Ермака, не оценить его роль в завоевании Сибири? — живо подхватил ее мысль археолог в очках. — Получается, что до недавнего времени отрицалось не только наличие сложившихся сибирских государств и сложно устроенного общества, но и сопротивление сибирских народов русским завоевателям. А ведь это сопротивление было долгим и упорным. Где-то десятки лет, а где-то и сотни…

Анатолий мрачно сверкнул глазами на собеседника, махнул рукой.

— В академической науке эта теория усердно взращивалась до революции и после усиленно культивировалась советскими историками. Чаще мы занимаемся вещами, которые вне исторической мифологии. Тут уж ни отнять, ни прибавить. Откуда взяться предвзятым гипотезам относительно керамики, бронзовых ножей или бляшек из курганов, погребальных кострищ или тагарских могильников? Что родилось из археологических раскопок, то и выросло. Тагарские курганы с захоронениями воинов не опровергают, но и не подтверждают идею мирного и добровольного вхождения в состав России, потому что там — железный век, и никакого отношения к ней не имеет. Но материалы наших раскопок как раз опровергают теорию мирной крестьянской колонизации Сибири. Так что шишек от оппонентов не миновать!

Он снова обвел всех строгим взглядом и произнес:

— Оставим пока наши споры! Я вас собрал по другому поводу…

— К нам едет ревизор? — буркнул археолог в очках.

Анатолий не поддержал шутку.

— Прежде всего нужно подумать, как пережить эту ночь. В лесу сейчас очень опасно. Много бурелома. Раскоп тоже крепко пострадал. Воды там по колено. Бровки кое-где размыло. Утром уже установим помпу, будем воду откачивать. Сейчас наша задача — не допустить, чтобы люди шатались по лесу без надобности. Дров должно хватить до утра, но костры до неба не жечь. Главное — обсушиться и приготовить горячий ужин. На полевой кухне не получится, нет топлива. Придется варить на кострах. Кулеш какой-нибудь по-быстрому или кашу, чтобы накормить людей. Пал Палыч так и не объявился, видно, буря в пути застала. Но я распорядился установить те палатки, что есть в резерве. И то хорошо — ночевать будем не под открытым небом.

— В тесноте, да не в обиде, — хмыкнул кто-то. — Теплее будет!

— Анатолий Георгиевич, — подняла руку одна из музейщиц, — всем понятно, переночуем! Впервой, что ли?! Но вы скажите, почему молчите о том, что домовину уже подняли и отнесли в камералку? Скрытно, втайне от остальных. Почему до сих пор нас держат в неведении, отчего копатели охотились за нею? Или это меры предосторожности? Вы нам почему-то не доверяете?

Собравшиеся глухо зашумели, взгляды скрестились на Анатолии.

— И правда, — подал голос археолог в очках, — тайны мадридского двора какие-то. Так ведь не делается…

— Домовина и есть тот главный повод, по которому я вас собрал, — насупился Анатолий. — Да, пришлось поднимать и вскрывать домовину в камеральной палатке. Потому что есть на то основания. Вы в курсе, что черные копатели напали сегодня на Бориса? Пролилась кровь. По этой причине мы вынуждены были действовать быстро…

— И тайком! — пробурчал кто-то. — С каких это пор в экспедиции стали делиться на своих и чужих?

— Выбирайте выражения! — гневно сверкнул глазами Анатолий. — Хотите обвинить, что я решил присвоить открытие себе? Да, в домовине мы обнаружили неплохо сохранившийся костяк молодой женщины. Судя по органическим остаткам, деталям одежды и доспехов — кыргызской княжны.

Взволнованный гул голосов заглушил его слова. Анатолий поднял руку, и шум мгновенно смолк.

— Находка, конечно, необыкновенная! Но есть основания считать, что среди нас завелся предатель, который не просто сливает информацию черным копателем. Хуже того, он еще и убийца!..

— Убийца? Как! Откуда?

Собравшиеся — кто вскочил на ноги, кто, наоборот, присел на скамью — заговорили взволнованно, перебивая друг друга, пока Анатолий гневно не прикрикнул:

— Прекратите орать! Хуже того, есть подозрения, что убийца до сих пор в лагере!

— Но кого убили? — вскрикнула одна из женщин и обвела коллег испуганным взглядом. — Вроде все на месте…

— Федора убили, — буркнул дендрохронолог, — бригадира. Как раз перед бурей. На берегу!

— Федора? — музейщица прижала ладонь к губам и медленно опустилась на лавку. Растерянно прошептала: — Его-то за что?

— Я уже сообщил куда следует и об убийстве, и о находке, — сказал Анатолий и нахмурился. — Давайте без паники! Нам бы ночь простоять да день продержаться! Думаю, уже к утру прибудут спецназовцы, оперативники, следователи… — и, не договорив, прислушался.

— Кажется, машина подъехала? Пал Палыч, что ли, вернулся? Для полиции еще рановато!

— Так вроде не одна машина? — Ева поднялась из-за стола. — Если это не полиция?..

Громкие крики снаружи, шум и ядреная ругань заглушили конец фразы. Палатка затряслась, заходила ходуном, полог, прикрывавший вход, снесло, словно ветром, в сторону. И, сметая все на своем пути — людей, скамейки, стеллажи, — в палатку влетели четверо дюжих парней в камуфляже, в одинаковых черных масках, с оружием наперевес.

— Всем на пол! Лежать! Руки на затылок! Работает ОМОН! — орали они и, орудуя прикладами, расталкивали людей тычками в спину, подзатыльниками и пинками.

Археологи сбились в кучу и потрясенно молчали, не понимая, что происходит. В принципе, падать и лежать было негде, слишком маленькое пространство. И тогда, расшвыривая ногами оставшиеся стулья и скамейки, омоновцы бросились к тем, кто ослушался приказа. Кого-то схватили за шиворот и бросили на пол, кого-то заставили лечь кулаком, кого-то — прикладом автомата.

— Что вы себе позволяете? — взвизгнула одна из женщин, когда один из бойцов схватил ее за волосы и толкнул в кучу возле стола.

— Заткнись, сука! — рявкнул омоновец и наступил ей на спину ногой в армейском ботинке. — Не трепыхайся! Пристрелю!

— Вы в своем уме? Что за издевательства? — рявкнул Анатолий и оттолкнул державшего его спецназовца. — Я руководитель экспедиции! Предъявите документы и представьтесь! Кто командир?

— Тебя-то нам и надо! — хрипло засмеялся один из омоновцев и ударил его прикладом под ребра. — Вот тебе наши документы!

Анатолий словно переломился в поясе и молча рухнул рядом с коллегами.

— Оттаскивай! — приказал тот, что ударил прикладом.

Двое бойцов тотчас схватили Анатолия за ноги и поволокли к выходу. Татьяна похолодела. Кровавая струйка стекала по подбородку Анатолия, голова безвольно болталась из стороны в сторону. Она вскочила на ноги, готовая вцепиться во всякого, кто встанет на ее пути… Но тут из-за стола вырвалась Ева. Она ловко вывернулась из рук омоновца, хотевшего было ее удержать, и пнула его ниже колена. Боец охнул, схватился за голень и грязно выругался.

— Суки! — яростно выкрикнула полька и мастерски двинула кулаком в лицо второму бойцу, который ринулся на выручку сослуживцу. Видно, угодила в нос, потому что и этот омоновец отшатнулся от нее и выругался. А Ева, толкнув его в грудь так, что он завалился спиной на сейф, кинулась в дальний угол, подняла край палатки и выскочила наружу.

— Держи бабу! — крикнул тот, кого она пнула. И двое бойцов, мигом оставив Анатолия у входа в палатку, бросились следом за Евой.

Слышно было, как они орали:

— Стой! Стой!

А следом — одиночные, но один за другим — три выстрела.

— Господи! — всхлипнула одна из женщин. — Что вы творите? Мы же не преступники!

— Молчать! — рыкнул на нее омоновец. — Есть сведения, что вы присвоили бесценный клад — собственность государства!

— Все разом присвоили? — приподнял голову от пола археолог в очках. — По карманам растащили?

— Он еще шутит! — боец ткнул его в плечо носком ботинка. — На зоне так шутить будешь!

Воспользовавшись суматохой, Татьяна выбралась из своего закутка. Слегка пригнувшись, прошмыгнула за спинами омоновцев к Анатолию и опустилась рядом с ним на колени. Он лежал без движения, лицо и руки в крови… А она никак не могла разобрать: дышит ли он или удар омоновца оказался смертельным? Проверила пульс. Едва ощутимо, но кровь в артерии на шее пульсировала! Радость, что он жив, придала смелости! Теперь надо капнуть нашатыря на что-нибудь. Татьяна быстро огляделась по сторонам. Может, на чей-то платок, втоптанный рядом в земляной пол? И дать Анатолию понюхать, чтобы пришел в себя…

Но тут ее заметили!

— Эй! — окликнул ее один из бойцов. — Ты что там делаешь? Кому сказано: рылом в землю!

И замахнулся прикладом. Прижимая к груди бутылку с нашатырем, Татьяна уклонилась от удара, но больно при этом ушибла локоть о край валявшейся рядом скамьи.

— Чего орешь? — Она с негодованием посмотрела на омоновца, который темной громадой возвышался над нею. — С безоружными людьми легче воевать, чем с бандитами?

И добавила презрительно:

— Дылда в камуфляже! Молодец среди овец!

— Ах ты! — «Дылда», похоже, расстроился и клацнул затвором.

— Погоди! — второй омоновец вдруг отстранил его.

Шагнув к Татьяне, он ухватил ее за рубашку на груди и рывком поставил на ноги.

— А, красотка! Как же я тебя не заметил?

И, склонившись настолько близко к лицу, что она почувствовала резкий запах табака, прошипел:

— Куда нож подевала, тварь блаженная?

— Какой нож? — она попыталась вырваться.

— Отдай нож, а то отделаю — мать не узнает! — глаза в прорезях маски сверкнули яростью.

Татьяна помертвела. Боже! Она слышала именно этот голос. Там, у валуна… И, кажется, поняла, кому он принадлежал…

Она отпрянула назад с такой силой, что затрещала ткань рубашки, и, видно, с перепугу, цапнула бойца за маску, но стянуть ее не успела. Омоновец отклонился в сторону, но только на миг, и тут же, стиснув запястье, завернул ей руку назад так сильно и резко, что она вскрикнула от боли.

— Вот же паскуда! — процедил он сквозь зубы. — Пристрелю!

И, видно, для надежности, схватив второй рукой за волосы, рванул, запрокидывая голову назад, отчего шею пронзила острая боль. Но эта боль вдруг разметала все страхи. Татьяна развернулась, как туго сжатая пружина, и, вложив все силы в удар, словно Айдына боевым чеканом, саданула противника бутылкой с нашатырем по голове.

Глухой удар, звон стекла, вскрик, дикие вопли… Удушливое облако аммиака, выедавшее глаза, ноздри, гортань, мигом заполнило палатку. Зажав рот подолом рубашки, Татьяна метнулась первым делом к Анатолию. Подхватила его под мышки и (откуда только силы взялись?) выволокла наружу, протащила сквозь кусты, заливаясь слезами и дико кашляя. А из палатки, спасаясь от ядовитого газа, громко топая и ругаясь, в панике ломилась толпа — археологи и омоновцы вперемешку. Забыв об опасности и осторожности, люди рвались поскорее выбраться на свежий воздух.

— Где, где эта сволочь? — прокричал кто-то, задыхаясь. — Урою гадину!

«Урыть» собирались явно ее, и тогда, не оглядываясь, она помчалась в темноту, не разбирая дороги, продолжая давиться слезами и кашлем. А следом неслись брань, треск, грохот, женские визги и опять — выстрелы.

Мелькнули впереди какие-то тени, Татьяна шарахнулась в сторону и вновь побежала, спотыкаясь о камни. Затем налетела на дерево, нырнула под колючие ветки, чуть ли ни на четвереньках преодолела залитую водой канаву и, запутавшись в кустах шиповника, упала в мокрую траву. Она хорошо понимала, что теперь ее не отпустят живой. Будут искать, преследовать, быстро найдут и, возможно, убьют. Не сразу, конечно. Сначала изобьют, затем станут пытать, искалечат… Как того начальника экспедиции, о котором рассказывал Анатолий…

Страх вновь поднял ее на ноги, и она, шатаясь, направилась в глубь леса. Но сзади послышались сердитые вопли, громкая ругань. Похоже, опять в ее адрес…

Резко свернув влево, Татьяна бросилась к реке. По стволам деревьев метались сполохи огня, извивались и корячились уродливые тени. Крики и вопли за спиной подстегивали, заставляли бежать быстрее, но, впрочем, ей только казалось, что она бежит, на самом деле она едва плелась, истекая слезами, и тщетно пыталась заглушить кашель оторванным подолом рубахи.

Просто чудом не переломав ноги, она миновала каменистый откос и оказалась на берегу. Луна наконец-то пробилась сквозь тучи, но свет ее был робок и почти не разгонял ночную темь. Бледно-серебристая дорожка, словно пунктиром, перечеркнула Абасуг, тихо шуршали волны, наползая на отмель и увлекая за собой песок и мелкую гальку. Голоса преследователей отсюда были едва слышны, но внезапно почти рядом вновь ударил автомат, на этот раз очередью. Пули вжикнули над головой, выбили фонтанчики искр из крупного валуна в паре шагов от Татьяны. Стреляли, кажется, наобум, иначе бы попали.

К счастью, луна спряталась за тучами, сразу стемнело. Но Татьяна не стала ждать ни возвращения луны, ни того, когда невидимый стрелок обнаружит цель, хорошо заметную на белесых камнях, и без раздумий бросилась в воду.

Глава 30

Течение мягко подхватило ее и понесло, покачивая на волнах. Вода омыла лицо, прошла резь в глазах, стало легче дышать, и Татьяна быстро поплыла вперед, стараясь не пропустить бухточку, в которой так хорошо поплескалась днем. Луна уже смелее выглянула из-за туч, залила серебристым светом берег, поэтому бухточку Татьяна заметила сразу и, энергично взмахивая руками, направилась к ней.

Хватаясь за ветки, подтянулась к берегу, но выйти на сухое место мешал топляк, который прибило к камням. Татьяна схватилась за него одной рукой и завопила от ужаса. Оказалось, это не бревно, а мертвое тело. Зацепившись за ветки, оно покачивалось у самого берега. Бледное, сведенное жуткой гримасой, лицо Федора выступало над водой, одежда пузырилась, и, видно, поэтому убитый оставался на плаву.

Татьяна отпрянула назад, ушла под воду и, едва не захлебнувшись, снова вынырнула. Фыркая и отплевываясь, рванула в сторону и тут вдруг услышала голос, который показался ей самым родным на свете:

— Танька, дьявол тебя порви! Плыви к берегу!

— Ева! — Татьяна от радости чуть было снова не ушла под воду. — Откуда ты?

— От верблюда! — сердито ответила полька и от кромки воды протянула ей длинный и гибкий прут. — Держись, подруга!

Бормоча проклятия, Татьяна выбралась на берег. Вода лила с нее ручьем, кеды чавкали, пряди волос прилипли к лицу.

— Матка Боска! — всплеснула руками Ева. — Ты тоже сбежала?

— Как видишь! — Татьяна судорожно перевела дыхания. — Там, в воде… Федор… Его труп…

— Труп? — Ева направилась к воде, постояла несколько мгновений, вглядываясь, и крикнула: — Поможешь мне?

— Чем? — напряглась Татьяна. — Труп вытаскивать не буду!

— Да я тоже не собираюсь, — Ева махнула рукой. — Ладно, оставайся на месте. Попробую его зацепить за одежду и подтащить к дереву, чтобы не ушел на дно или совсем не уплыл.

Полька разулась, вошла в воду и принялась орудовать веткой в воде, что-то ворча под нос. Татьяна с ужасом за ней наблюдала. Нет, возиться с трупом, тащить его к дереву и при этом не скулить от страха — на это способна не всякая женщина! Она бы точно не смогла. Даже на расстоянии ее едва не стошнило, когда Ева радостно сообщила:

— Все! Готово! Зацепила!

Она склонилась над водой, вымыла руки и, вытирая их подолом рубахи, поднялась к Татьяне.

— Ветку дерева подвела под ремень на брюках. Держит как миленького!

— Ну ты… — Татьяна, не найдя слов, покачала головой. — Это нечто!

— Что — нечто? — Ева устроилась на гальке рядом с ней. — Я ведь медик! Мне и не такие трупы привозили, когда я работала в судмедэкспертизе… И удавленников, и сгоревших, и разложившихся в червях, так что Федор — конфетка в сравнении с ними! — и засмеялась. — Держись, Танюха! Сейчас главное — понять, что за сволочи напали на лагерь. Как тебе удалось смыться? Они гнались за тобою?

— Гнались! — кивнула Татьяна. — Стреляли! — и с трудом перевела дыхание. — Это точно не ОМОН, Ева! Это бандиты! Те, что убили Федора! Я почти стянула с одного маску…

— Почти стянула? — Ева с нескрываемым интересом заглянула ей в лицо. — И он тебя не зашиб?

— Не успел! Я огрела его по голове бутылкой с нашатырем!

— Вон оно что! — Ева неожиданно развеселилась. — То-то я смотрю, там Содом и Гоморра! Ну ты — молодец!

И вновь стала серьезной.

— Я сразу поняла, что это не ОМОН! Их командир — давний Борькин приятель. И форма не та! У настоящего — черная, с желтыми нашивками и надписью на спине. Автомат тоже не омоновский. Похоже, немецкий «шмайссер» времен войны! Остальные — охотничьи карабины на базе АКМ. «Сайга» называются! У Бориса точь-в-точь такой же! Но ты молодец, не растерялась! Только с чего вдруг в драку полезла?

— Ты же видела, они Толика прикладом ударили! Он упал. Я бросилась к нему. А один из них заорал: «Рылом в землю!»

— Толика? Я как раз в этот момент смылась! Как он? — Ева вскочила на ноги.

— Был без сознания, — вздохнула Татьяна. — Бутылка разбилась, все словно с ума сошли от нашатыря, бросились из палатки… Я успела Толика вытащить, но недалеко совсем. Спрятала его в кустах… Бандиты начали искать меня, стрелять… Пришлось бежать…

Она судорожно перевела дыхание.

— Оставила одного, беспомощного. А вдруг бандиты его найдут?

— Нас скоро всех найдут, — резко ответила Ева, — если будем по кустам прятаться! Надо действовать! Бандитов не так много, а в лагере столько народа! Стыда после не оберешься, что спасовали перед этим отродьем.

— Но у них оружие! — упавшим голосом сказала Татьяна.

— Ну и что? — удивилась Ева. — Наше оружие лучше — народная смекалка, а помощница — темнота.

— Подожди, я забыла сказать самое главное, — Татьяна тоже поднялась с камней. — Я, кажется, узнала голос того, кто убил Федора. Это его я ударила по голове. Илья… Руководитель кружка. Он приехал сегодня вместе с сыном Анатолия…

— С Кирюшкой? — охнула Ева. — Не может быть!

— Может! — вздохнула Татьяна. — Голос один в один. К тому же он требовал, чтобы я вернула нож…

— Ничего себе! — Ева смерила ее задумчивым взглядом. — Но если он приехал днем, то никак не смог бы оказаться в овраге утром. Реально — это банда. Не удивлюсь, если узнаю, что их засланцы пахали рядом с нами на раскопе. Наверняка кто-то из них следил за тем, как поднимали домовину. Но до ножа им не добраться, — она похлопала себя по карману. — Тут, как в сейфе!

За их спиной затрещали кусты, посыпались камни по склону. Татьяна охнула и оглянулась. Ева придержала ее за руку.

— Успокойся! Это Митяй и его партизаны!

— Митяй? — поразилась Татьяна. — И он здесь?

— А как же! — Митяй вышел из темноты, за ним еще трое ребят с раскопа, вооруженные дубинками. — Как только заварушка началась, мы того раздолбая, что нас под прицелом держал, обездвижили и разбежались во все стороны. Вот и трофей добыли, — он поправил висевшую на плече винтовку. — Мы этим сволочам еще покажем!

— Что в камералке? — быстро спросила Ева.

— Там такое творилось! — усмехнулся Митяй. — Шум, грохот! Девчонки визжали, и Ольга Львовна, снаружи слышно было, как ругалась. Вылетели, сволочи, оттуда как ошпаренные!

— Как думаешь, что-то нашли?

— Вроде ничего, — кивнул Митяй. — С пустыми руками выскочили…

А второй парень добавил:

— Теперь лагерь шмонают, значит, точно не нашли.

— А что с Анатолием Георгиевичем? — быстро спросила Татьяна.

— Затолкали в «уазик» вместе с одним из омоновцов. Тот вообще без памяти. Кто-то крепко по голове звезданул. Вся морда в крови. А наш командир вроде ничего, на своих двоих…

— Анатолий Георгиевич очнулся? — быстро спросила Татьяна. — Я оставила его в кустах. Он был без сознания…

— Очнулся! — кивнул Митяй. — Только зря снова полез к этим амбалам. Правда, они едва затолкали его в «уазик». Вдвоем еле скрутили!

У Татьяны сжалось сердце. Что теперь будет?

— А чего они за вами гнались? — глянул на нее с удивлением один из студентов. — Прям обезумели, гады!

— Так то ж Татьяна звезданула этого отморозка по голове! — тихо засмеялась Ева. — Бутылкой с нашатырем!

Парни рассмеялись, но Татьяна их веселье не поддержала.

— Что делать? — спросила она и обвела всех взглядом. — Отсиживаться в лесу и ждать настоящий ОМОН, пока эти твари громят лагерь?

— Я Севку за помощью послала к Каскару, — сообщила Ева. — У чабанов и оружие есть, и парни они крепкие. Но пока добежит! Так что на чью-то помощь пока не стоит надеяться! Надо думать, как начальника выручать и лагерь спасать! Если бандиты ничего не нашли, это не значит, что они не будут продолжать поиски. Пока не рассвело и есть хоть какой-то шанс, они отсюда не уберутся! Что с сейфом, Дмитрий? — посмотрела она на Митяя.

— Сейф разбили, — пожал тот плечами, — перстень забрали, что Севка нашел. Сам не видел, ребята сказали. И больше ничего. Анатолий Георгиевич словно чувствовал… Так заховал клад… Но когда успел?

— А то не нашего ума дело, — отрезала Ева. — Jak zakopane, tak i znajdzie się [27] , когда понадобится! Давайте на разведку в лагерь. Татьяна, а тебе нужно переодеться! Если эта погань ушла из камералки, можно попробовать добыть сухие вещи! Я мигом…

— Я, что ли, сама не добуду? — насупилась Татьяна.

— Тебе лучше не высовываться. Попадешь в руки бандитов, мало не покажется. Так что затаись пока в лесу. Митяй найдет укромное местечко.

— Слушай, — с вызовом посмотрела на нее Татьяна, — только не считай меня кисейной барышней!

— Чего-чего, а кисейной барышней тебя никто не считает! — Ева нахмурилась. — Но обещай: без меня ни шагу!

— Я никуда не пойду, ни в какое укромное место, ни в камералку! — отрезала Татьяна. — Я с вами! А одежда на мне высохнет! Нужно спешить! Нужно спасать Анатолия!

И посмотрела на Митяя.

— Сколько всего бандитов?

— Восемь, но на ногах шестеро. Того, у которого винтовку отняли, мы вырубили, связали и здесь неподалеку, в гроте под берегом, спрятали. Если и очнется, вряд ли без чьей-то помощи выберется. Второй с разбитой головой в «уазике». Тоже не боец! У них две машины, одна — «уазик», другая — «Нива Шевроле». Номера заляпаны грязью, но мы на всякий случай скопировали их для полиции.

— Номера наверняка липовые. Только дурак едет на разбой с настоящими, — усмехнулась Ева. — А эти поганцы совсем не дураки!

— Ну что, партизаны? — глаза Митяя лихо блеснули. — Пойдем, что ли, сразимся?

— Так они нас того… — отозвался один из студентов, — перестреляют. А я с этой штукой обращаться не умею, — кивнул он на карабин.

— Не умею! — передразнил его Митяй. — Вот почему мужику надо в армии отслужить, чтобы от всяких отморозков по кустам не прятаться. Скажи, Саня, только честно, поджилки затряслись? Так никто тебя насильно не тянет!

И сплюнул на землю.

— Хотя бы честно сказал, что боишься. Под ногами зря путаться не будешь.

— Я не боюсь! — Даже в слабом свете луны было заметно, как покраснел студент. — Я против глупостей. Чего лезть на рожон?

— Ты нас за идиотов держишь? — насупился Митяй. — За придурков?

И с угрожающим видом двинулся к Александру, который тоже сжал кулаки и набычился.

— Брейк! Брейк! — Ева встала между ними. — А теперь появляется добрая фея из сказки и поит всех валерьянкой!

И ловко, направо-налево, отвесила подзатыльники обоим воякам.

— Ева! — взвыли оба, но отступили от нее подальше. — Что ты, как с маленькими…

— А вы маленькие и есть! — отрезала Ева. — Как старшая по возрасту и прежнему званию, беру командование на себя! А кто вякнет, будем судить по законам военного времени! Я понятно объяснила?

— Понятно! — вразнобой ответили «партизаны».

Татьяна промолчала. Все это время она лихорадочно думала, как поступить, что предпринять, чтобы выручить Анатолия.

— Тогда пошли! — приказала Ева. — На месте посмотрим, что там за ситуация.

И первой двинулась вперед. Татьяна догнала Митяя.

— Слушай, — она дернула его за рукав, — кто-то охраняет Анатолия Георгиевича?

— Охранял один чудак с автоматом, остальные лагерь обыскивали. — И на мгновение замедлил шаг. — Вроде стихло все? Неужто ушли?

И, словно в ответ, где-то в темноте отчаянно завизжали девчонки, и следом бабахнули два выстрела. Совсем близко. Татьяна вздрогнула от неожиданности. Но тревога за Анатолия, кажется, окончательно повредила мозги. Она резко метнулась вперед, обогнала Еву. И когда та попыталась схватить ее за руку, прошипев: «Куда?», вырвалась и, бегом преодолев крутой склон, оказалась в бору.

Странное, забытое чувство гнало ее в глубь леса. Она чувствовала себя охотником, идущим на крупного зверя. Нет, не охотником, а воином. И пусть ее рука не сжимала боевой лук, и не давил на бедро боевой меч, но сейчас она думала, как Айдына, чувствовала, как Айдына, действовала, как Айдына — и любимого тоже спасала, как та, чья душа давно уже поселилась в чертогах Хан-Тигира. А может, не поселилась еще? Может, до сих пор витает между Нижним и Верхним мирами, неуспокоенная, не завершившая земные дела, так и не сумевшая расстаться с телом, которое погребли не по обычаям предков?

Просвет между деревьями показался так внезапно, что Татьяна едва не выскочила с разбега на поляну, освещенную пламенем костров. Вдобавок на нее налетели сзади Ева и Митяй и чуть не повалили на землю.

— Стой! — задыхаясь, прошептала Ева. — Ну ты и стартанула, подруга! Еле догнали!

И тоже шепотом приказала, махнув рукой налево и направо от себя.

— Рассредоточиться! Сначала наблюдаем, а после решим, как поступить!

Они рассыпались по кустам, затаились. Татьяна устроилась рядом с Евой, неподалеку — в паре метров всего — Митяй. Только сейчас она заметила толстую веревку, намотанную вокруг его талии. Что-то неясное всплыло в памяти. Неясное, пока расплывчатое, связанное с веревкой, вернее, с урухом… Как же это по-русски называется? Но сосредоточиться мешало происходившее на поляне.

Там, возле костра стояли участники экспедиции. Словно затеяв какую-то игру, они выстроились в две колонны, положив руки на плечи впереди стоявшим. Со стороны это выглядело бы забавно, если бы не одно неприятное обстоятельство: перед археологами расхаживал невысокий человек в камуфляже и черной маске, скорее всего, главарь банды. Заложив руки за спину, он что-то говорил, точнее, выкрикивал — резко, отрывисто, гневно. Чуть поодаль, вытянувшись в цепочку, переминались с ноги на ногу бандиты. Их винтовки были направлены на людей, и получалось, главарь не просто пугал, а угрожал, принуждая археологов к чему-то, что они упорно отказывались выполнять. Впрочем, и без того было ясно, чего не смогли добиться бандиты. Артефакты, поднятые с домовиной, до сих пор не нашли.

Багровые блики пламени скакали по лицам людей, казалось, их заливало кровью. Черные тени мельтешили, кривлялись, сплетаясь в бешеном танце. Бандиты заметно нервничали. Они без конца озирались по сторонам и, похоже, чувствовали себя неуютно, хотя с закатанными до локтей рукавами курток смотрелись весьма красноречиво.

Татьяна подняла голову. Небо заметно посветлело, но в лесу еще было темно. Пройдет около часа или чуть больше, и наступит рассвет. Бандиты, несомненно, знали, что руководитель экспедиции — крепкий орешек и вряд ли быстро сдаст им сокровища, поэтому, пока позволяло время, пытались сломить более слабых. Но, похоже, просчитались. Народ стоял понурый, с мрачными лицами, но смотрел без страха, скорее обреченно. Даже девчонки, стоявшие в общей колонне, не плакали, не хлюпали носами.

— Чисто фашисты! — пробормотала рядом Ева. — Оберкапо на поверке в концлагере. — И тут же обеспокоено добавила: — Гляди, Людмилы нет и Ольги Львовны… Что с ними?

Но Татьяна и сама заметила отсутствие аспирантки и камеральщицы. Но ничего не успела сказать. Рядом хрустнула ветка, кто-то тоненько ойкнул. И сразу раздался сердитый шепот Митяя.

— Тихо, кому сказал!

Татьяна и Ева дружно оглянулись. Митяй крепко кого-то обнимал, закрывая ему рот ладонью, и тихо бормотал:

— Не вырывайся, это я — Митяй! А вон там Татьяна! И Ева! И ребята!

Ева и Татьяна, пригнувшись, бросились на помощь Митяю. Но помощь уже не понадобилась. Студент стоял на коленях, прижимая к себе легкую на помине Людмилу. Ошалевшая аспирантка крутила головой и таращила глаза. Похоже, она еще не пришла в себя от испуга.

— Вот, вылетела из кустов! — проворчал Митяй. — Чуть не растоптала!

— Что ты тут делаешь? — присела перед ней на корточки Ева. — Где Ольга Львовна?

— Что я делаю? — Людмила гневно раздула ноздри. — То же, что и вы, — бегаю от бандитов. Только, в отличие от вас, я еще и воюю с ними.

— Воюешь? — скривился Митяй. — Из рогатки отстреливаешь?

— Как бы не так! — гордо вздернула подбородок Люська и, шустро вскочив на ноги, протянула Митяю грязную ладонь. — Смотри!

На ладони лежали несколько слипшихся леденцов.

Митяй всхлипнул от смеха.

— Отравленные, что ли?

— Дурак! — рассердилась Людмила. — Я где-то читала, если насыпать сахару в бензин, то мотор заклинит. Сахара у нас не было, только леденцы. Мы с девочками решили подкрасться к машинам и набросать леденцов в бензобаки. Правда, только в один удалось…

— Так это вы визжали? — быстро спросила Ева.

— Ну да! Мы! Вика с Машей завизжали, чтобы отвлечь охранника возле машин, а мы с Наташкой со второго курса быстро леденцы побросали. Только эта сволочь заметил нас, стрелять стал. Мы — в разные стороны! Только девчонкам не повезло! Схватили их. Вон они вместе со всеми возле костра. А я убежала. И вот, на вас налетела! Да, — она обвела всех взглядом, — «уазик»-то наш, экспедиционный.

— Я тоже сначала подумал, что наша машина, но номера другие, а разглядывать времени не было, — отозвался Митяй.

— У нашего заплатка приметная на брезенте, — сказала Людмила. — Не ошибешься. Только что получается? Выходит, бандиты напали на Пал Палыча и водителя, когда те возвращались в лагерь, и воспользовались нашим «уазиком»? Специально где-то подкараулили?

— Я ничему не удивляюсь, — вздохнула Ева. — Лишь бы живы остались!

— Ну, вы учудили, — покачал головой Митяй. — Додумались же! Диверсантки! Проще было воды налить в бензобак, и все — кранты топливному насосу!

— Вот я и говорю, партизанская война, — усмехнулась Ева. — Русская смекалка!

— Где Ольга Львовна? — перебила ее Татьяна. — Что с нею?

— Ой, это отдельная песня! — неожиданно расплылась в улыбке Людмила. — Когда бандиты ввалились в палатку, у нас только-только суп сварился и чайник на плитке закипал. А тут крики, ругань… Все просто с ума сошли от страха, сбились в угол, трясемся. А эти орут, что-то требуют. В смысле, я сразу поняла, что именно, но тоже дурой прикинулась. Они к Ольге Львовне подступили, а она ну ни капельки не растерялась. Сама на своей раскладушке повернуться не может, а так их отчитала, так отругала! Вон, говорит, костяк в домовине, а больше ничего нет. Нашли, мол, с десяток бронзовых бусин да крест православный. Ошиблись вы, господа, впрочем, мы не меньше вашего опечалены… Они не поверили, давай обыскивать палатку. Конечно, разорили все подчистую. А Ольга Львовна их подначивает: ищите, мол, ищите! А найдете, так хоть мне покажите. Тут один бычара Наташку, с которой мы леденцы в бензобак забросили, зажал мимоходом, а она кастрюлю с супом — хвать! и ему на голову! Что тут началось!

Люська махнула рукой.

— Наташку мы заслонили, бандиты прикладами замахиваются, затворами клацают, орут… И тут, на наше счастье, слышим, в лагере что-то несусветное творится: дикие крики, вопли. Бандиты мигом о нас забыли — и скачками в лагерь. А мы следом — в лес!

И добавила упавшим голосом:

— Только Ольга Львовна ни в какую из палатки! Говорит: «Оставьте меня, я и пары шагов не сделаю со своей спиною…»

— Все понятно! — Ева обвела взглядом бравое воинство. — Надо спешить! Пока эти твари на поляне, попробуем вытащить Анатолия! — И махнула рукой в сторону леса: — Пошли! И чтоб ни звука!

И они пошли…

Глава 31

Небо заметно посветлело, и дождь прекратился, но весь мир, казалось, насквозь был пропитан влагой. Ноги то и дело попадали в какие-то рытвины, ямки, путались в мокрой траве и скользили, срывая пласты мха на склонах. Грязь, будто в отместку, громко чавкала. Хворост отчаянно трещал, а на головы то и дело рушились, обдавали ледяными брызгами, потоки воды, скопившейся на листьях деревьев. Досталось всем, промокшая одежда липла к телу, стесняла движение, но в минуты опасности меньше всего думается о личных удобствах, особенно, если на кону стоит жизнь. Не только твоя, но и близких тебе людей.

— Стой! — тихо скомандовала Ева и подняла руку. — Пришли!

В сером утреннем тумане, зависшем невысоко над землей, виднелись машины, вернее, только крыши салонов, да голова часового, который прохаживался между ними. Нападения он явно не ожидал или по жизни был человеком недальновидным и беспечным, потому что вдруг отошел в сторону, похоже, справил малую нужду, а затем, умиротворенный, достал сигарету и, чиркнув несколько раз зажигалкой, закурил. Странно было наблюдать одинокую голову над зыбким маревом, пускавшую в небо дым, и, наверное, это позабавило бы Татьяну в другое время, но сейчас ей было не до смеха. Впрочем, страха она тоже не испытывала. Все внутри напряглось, зрение и слух обострились настолько, что она видела шрам на пальце бандита, которым тот стряхивал пепел с сигареты, черную кайму под ногтями и слышала, как напряженно дышит Ева метрах в трех слева.

— Что будем делать? — наконец тихо, одними губами, спросила полька и посмотрела на Татьяну, словно та была главным специалистом по обезвреживанию часовых.

Но ответил Митяй:

— Надо отвлечь его внимание…

— Опять визжать прикажешь? — скривилась Ева. — Он уже ученый, живо откроет стрельбу, и сюда сбежится вся банда! Теперь рисковать не будет.

— Так туман нас прикроет, — попытался реабилитировать себе Саня, не служивший в армии. — Подберемся сзади, огреем чем-нибудь по голове…

— Посмотри, на сколько шагов ты видишь перед собой? — неожиданно для нее самой вырвалось у Татьяны. — Туман только кажется густым, потому что не рассвело пока, а поднимется солнце — он и вовсе исчезнет. Часовой моментально нас заметит и поднимет шум.

Ева с веселым удивлением посмотрела на нее и показала большой палец, а Митяй крякнул и покачал головой, видно, от досады, что столь дельное замечание озвучил не он, а женщина, которую он считал тихоней и трусихой.

— И что ты предлагаешь? — он скептически улыбнулся. — Других вариантов я не вижу.

Татьяна покосилась на него. Да, смотрит с превосходством. Как же, бывалый вояка, года два, наверное, солдатские щи хлебал.

— Слушай, дай сюда веревку, — сказала она, смутно пока представляя, что делать дальше, но словно кто-то опять завладел ее сознанием, думал за нее, говорил, действовал…

— Дай! — повторила она резко, заметив, что Митяй опешил. — Я сейчас попробую…

Тот молча размотал веревку и протянул ее Татьяне. Никто не проронил ни слова, но весь «партизанский отряд» подтянулся ближе, наблюдая с удивлением, как ловко она завязала скользящую петлю на конце и сложила веревку в кольца. Этому ее когда-то научил Киркей. Господи! Татьяна мысленно перекрестилась. Не ее! Айдыну!

— Давай я, — быстро сказал Митяй, — у тебя не получится!

— Отойди! — произнесла сквозь зубы Татьяна. — Не мешай!

Все происходило как во сне, но руки действовали на автомате. Левая ладонь направлена вниз и удерживает петлю между большим и указательным пальцем, а свободный конец — в правой руке. Плавный разворот на левой ноге против часовой стрелки, толчок правой — и бросок, казалось, без усилия, но так, что даже в полете петля не изменила своего размера. Всего мгновение — и она охватила часового. Татьяна резко дернула аркан, да, она вспомнила, что именно так урух назывался по-русски, и часовой, даже не охнув, упал как подкошенный на землю. Руки его были плотно прижаты к туловищу, винтовка валялась рядом на земле. Митяй и его «партизаны» мигом кинулись к поверженному противнику, навалились и, как тот ни извивался, ни пытался отбиться ногами, заткнули ему рот, обмотали, как мумию бинтами, свободным концом аркана.

— Готово! — выдохнул Митяй, вытирая пот со лба, и покачал головой, глядя на Татьяну. — Ну ты — мастер! Прям американский ковбой! Честно, не ожидал! — и пожал ей руку. — Где научилась?

Она смущенно улыбнулась.

— Нигде не училась! Первый раз бросала.

— Так метко? — Митяй недоверчиво усмехнулся. — Что-то не похоже…

Но Татьяна его не дослушала. Ева и Людмила уже помогали Анатолию выбраться из «уазика». И она бросилась к ним. Парни тем временем выволокли из «Нивы» раненного Татьяной бандита. Голова его с небрежно наложенной повязкой безвольно болталась. Похоже, он был без сознания. Анатолий, напротив, двигался без усилий, только руки у него были связаны. Людмила, помогая себе зубами, с трудом, но развязала веревку. Потирая запястья, Анатолий подошел к бандитам, склонился над ними. Смотрел он угрюмо.

— Этого я знаю, — кивнул он на часового. — Гаврилов, отчислили с первого курса. — А это кто? — он склонился ниже к раненому.

Пропитанная кровью повязка сползла тому на глаза, лицо покрывала корка застывшей крови.

— Илья, — тихо сказала Людмила, — руководитель исторического кружка, в котором занимается наш Кирюшка.

— Что ты сказала? — Анатолий резко выпрямился. — Кирилл вместе с ними?

— Успокойся, — Людмила взяла его за руку. — Кирилл с нашими в лагере. Жив и здоров! Недавно видела!

— Я больше скажу, — Ева кивнула на раненого. — Это Танюха его уделала. Бутылкой с нашатырем, а еще узнала его голос. Похоже, именно он убил Федора.

— Таня? — поразился Анатолий и посмотрел на нее с веселым удивлением. — Ловко ты его сразила!

— Так она еще и аркан бросает, как бывалый табунщик, — подала голос Людмила. — Мигом часового свалила! Даже охнуть не успел!

— Скажешь тоже, — буркнула Татьяна, — просто посчастливилось, что попала!

— Посчастливилось? — взгляд Анатолия стал серьезным. — Я вот с детства умею арканить лошадей, и то бы не рискнул…

Напряжение вмиг повисло в воздухе, и Ева, видно, это почувствовала, потому что решительно произнесла:

— Все, заканчиваем дебаты! Славу после поделим и награды раздадим. Надо решать, что дальше делать будем!

— Надо бы пленных допросить, — сказал Анатолий.

Ева махнула рукой.

— Успеется! Никуда они не денутся! Пятеро вооруженных бандитов сейчас в лагере. Они еще не знают, что мы завладели винтовками, их машины тоже под контролем. Правда, — полька подмигнула Людмиле, — на ходу только одна, наши боевые девушки постарались.

— Смотрю, вы тут время зря не теряли, — усмехнулся Анатолий. — И все же две винтовки против пяти — счет явно не в нашу пользу!

— Бандюганов надо выманить из лагеря, — сказал Митяй. — Уже светает, им надо смываться, поэтому одного выстрела хватит, чтобы они оказались здесь.

— Действуй! — Ева протянула ему винтовку часового. — Всем остальным в укрытие! Если начнется ответная стрельба, мало не покажется, — и повернулась к Анатолию. — Ты, конечно, прости, что командую, но вторую винтовку возьму себе. Все-таки я лучше стреляю. У тебя совсем другие заботы!

Анатолий смерил ее хмурым взглядом, но спорить не стал, велев оставшимся «партизанам» следовать за ним. Они направились к машинам, а Татьяна замедлила шаг и торопливо сказала Митяю:

— Веревку натяните поперек тропы из лагеря. Кто-то ведь и не заметит в тумане, упадет…

— Хорошо, — согласился он, совсем не удивившись ее предложению, — лежащий противник слабее стоящего.

Татьяна поспешила за Анатолием. Хотя и побаивалась новых вопросов, но рядом с ним все равно было не страшно. Только не успела. Ее опередила Людмила. Присев перед ним на корточки, она что-то оживленно говорила, энергично размахивая руками, видно, вводила в курс событий. Татьяна устроилась поодаль, рядом с двумя студентами, сжимавшими дубинки. Судя по напряженным лицам, они побаивались, но всеми силами пытались скрыть страх. Вытянув шеи, напряженно вглядывались в туман и то и дело сглатывали слюну. Острые кадыки на худых шеях ходили вверх-вниз, и парни чем-то напоминали гусей, пасущихся на луговой травке.

Боковым зрением она поймала взгляд Анатолия, но сделала вид, что не заметила. Взгляд был задумчивым и явно означал, что у любимого вновь скопились вопросы, на которые ей ох как не хотелось отвечать!

Тишину разорвал одиночный выстрел. Татьяна вздрогнула и переместилась ближе к «Ниве», затем слегка привстала и выглянула из-за капота. Поляна была пуста. Ни звука, ни шороха, ни движения! Но она уже слышала топот ног — это по лесу в сторону поляны мчались несколько человек. Вытянув шею, она, как гончая, ловила носом запахи — пота, табака, оружейного масла, пороха… По тропе бежали бандиты, и она уже знала, не понимая, откуда и почему, что их действительно пятеро. Вперед сразу вырвался самый молодой и сильный, а главарь явно отставал. Задохнувшись, схватился за сердце и прислонился к березе, но, переведя дыхание, перешел на трусцу, только не выдержал и этого темпа, поплелся, слегка припадая на левую ногу, следом за всеми.

Рассудок пытался шептать, что возникшая в ее голове картинка — всего лишь игра воображения, но отчего же тогда бандит, выскочивший на поляну первым, выглядел именно так, как ей представлялось? Высокий, крепкий, он, как линкор, разрезал плечом месиво тумана и тут, видно, запнувшись за веревку, неловко растопырил руки и грохнулся в мокрую траву с высоты немалого роста, пробороздив коленями и носками ботинок глубокую, до земли, колею. Летел он с такой скоростью, что выпавший из рук автомат ударился о капот «Нивы», оставив на нем заметную вмятину.

Опомниться ему не дали. Анатолий, Людмила и двое студентов выскочили из-за машин, накинулись, скрутили руки, оттащили в сторону очумевшего от неожиданного падения бандита. Татьяна подхватила автомат, но тут из-за спины возникла Ева, отобрала оружие, и, прижав палец к губам, молчи, дескать, так же молниеносно и бесшумно исчезла.

Почти одновременно, один за другим, показались еще три бандита и замерли на мгновение на краю поляны. Быстро огляделись по сторонам, не заметили ничего подозрительного и, осторожно ступая, направились к машинам.

— Стоять! — раздался из кустов грозный басок Митяя. — Вы окружены! Сопротивляться бесполезно! Медленно опускаем оружие на землю! Никаких рывков в сторону. Стреляю на поражение!

Татьяне хотелось крикнуть, что позади еще один. Тот, который вел себя как главарь перед строем археологов, но не успела. Самый щуплый из бандитов, аккуратно положил винтовку на землю, завел руки за затылок и тут же, пригнувшись, рванул в чащу лесу. Коротко тявкнул выстрел, пуля ушла в землю рядом с беглецом, и он, заверещав, как заяц, свалился на траву. Пуля его не задела, но, верно, сильно напугала. Кстати, это повлияло и на его сотоварищей, потому что они практически не сопротивлялись, когда им стягивали брючными ремнями руки за спиной, связывали вместе шнурки кроссовок.

— Ох, далеко не вояки, дьявол вас порви! — скривилась Ева и ткнула ботинком в бок одного из бандитов, лежавших лицом в траву. — Пакостные, как кошки, а трусливые, как мышки!

Подошел Анатолий, довольно улыбаясь, вытер пот со лба, размазав по лицу грязь.

— Кажется, управились, — он похлопал себя по карманам, видно, искал сигареты, спросил возникшего рядом Митяя: — Закурить есть?

— Так вы ж не курите! — удивился тот.

— Бросил, — засмеялся Анатолий, — а сейчас вдруг потянуло!

— Я вот тоже пару раз затянулся бы, но размокли заразы, пришлось выбросить, — вздохнул Митяй и посмотрел на небо. — Совсем рассвело, а Севки все нет! Хотя мы и без Каскара ловко управились!

Ева с озабоченным видом поинтересовалась:

— Чему радуемся? А где пятый бандит, никто не задумался?

— Затаился где-нибудь, — отмахнулся Митяй. — Увидел, что дружков обезвредили, и дал стрекача. Да и пусть бегает, только и его черед придет…

— Не говори чепухи, — нахмурилась Ева, — судя по всему, он-то как раз вожак этой стаи. Схватили шестерок, а пахана упустили.

— И что? — не сдавался Митяй. — Полиция расколет этих придурков в два счета. Так что недолго пахану бегать…

— Ерунду не болтай, — рассердилась Ева. — Шестерки, они и есть шестерки, вполне возможно, главаря даже в лицо не видели, тем более не знают, кто он такой. А эта тварь маску снимет, и снова — добропорядочный гражданин. Однозначно, только ему известно, кто заказчик, парни стопроцентно не в курсе!

— Я понял! — перебил ее Анатолий. — Чтобы найти вдохновителей водевиля со стрельбой, нам нужно поймать последнего бандита.

— Если бы водевиля, — буркнула полька. — Тут по законам жанра боевик устроили из жизни Дикого Запада.

Татьяна не обращала внимания на их перепалку. Она отошла в сторону и напряженно вглядывалась в посветлевшую чащу леса. Там уже распевали птицы, включил трещотку дятел, где-то за рекой робко прокуковала кукушка. А Татьяна ловила, сопоставляла, отбрасывала и выбирала один нужный из того обилия запахов, на которые так щедра просыпающаяся природа.

— Он здесь, — сказала совсем тихо, но почему-то все ее услыхали. — Недалеко. Никуда не ушел…

Осторожно ступая, Татьяна направилась к «Ниве», забыв, что за нею с изумлением наблюдают. И было чему удивляться! Со стороны она напоминала большую кошку, крадущуюся к добыче. Те же плавные движения, вытянутая шея, бесшумные шаги…

— Смотри, — прошептала Ева Анатолию, — охотница! Вот что гены вытворяют! Ей бы сейчас в руки лук да шкуру на бедра…

И окликнула:

— Танюха, ты далеко?

Но Татьяна, не повернувшись, подняла правую руку с растопыренными пальцами на уровне головы — внимание, мол, — а левую вытянула в направлении «Нивы».

— Что такое? Что она увидела? — встревоженно спросил Анатолий.

— Услышала! — Ева поняла все первой. — Бандит где-то за «Нивой».

И бросилась за Татьяной.

— Танюха, стой! Я сама!

Она передернула затвор, досылая патрон в ствол карабина. В этот момент Татьяна подошла к машине. И тотчас из-за нее метнулась тень. Человек в черном обхватил ее за шею, резко дернул, прижал к себе спиной и, приставив пистолет к щеке, пробурчал из-под маски:

— Вякнешь — пристрелю!

— Бросай оружие! — Ева остановилась буквально в пяти шагах, навела на них оружие. — Я ведь стрелять буду, прямо в голову, гадская погань!

— Давай, кто быстрее, ты или я, — ответил «гадская погань» и еще сильнее прижал к себе Татьяну. Ствол пистолета переместился к виску. — Мозги-то девке вышибу — не восстановишь!

— Чего ты хочешь? — спросила Ева и опустила карабин.

— Уйти! — ответил резко бандит. — И никакой стрельбы вслед. Девку прихвачу с собой, но высажу после того, как отъеду вон за ту горку, — кивнул он через плечо на ближнюю сопку. И предупредил: — Начнете стрелять, девке не жить!

— Хорошо! — с обреченным видом сказала Ева. — Но я тебя найду непременно!

— А это мы еще посмотрим! — Бандит на мгновение ослабил хватку, чтобы открыть дверцу машины.

И в этот момент Татьяна извернулась — отчаянно, резко, точно рысь, попавшая в ловушку, — рванула с его головы маску и вскрикнула одновременно с Евой:

— Пал Палыч!

И тотчас отлетела назад от удара в живот тяжелым армейским ботинком и покатилась по склону, увлекая за собой мелкие камни. Она еще слышала, как взревел мотор, и выстрел услышала, и взрыв едва не разорвал ушные перепонки, а следом, даже сквозь сомкнутые веки, ощутила взметнувшийся вверх огромный столб пламени, обдавший ее жаром, но уже не осознавала, что происходит, с кем, почему?..

Она больно ударилась то ли о пень, то ли о камень, затормозивший ее падение, на мгновение разлепила веки и увидела раскаленный багровый сполох над сопкой. Всходило солнце, а по степи скакали всадники с поднятыми вверх саблями, которые отливали золотом…

Глава 32

На небе ярко сияли звезды, но на востоке уже проявилась алая полоска зари. В воздухе висел тяжелый, раздиравший ноздри запах крови. Рядом возвышалось родовое знамя, воткнутое древком в раскисшую землю: на тяжело обвисшем зеленом полотнище — головы семи белых волков, хранителей Чаадара [28] .

Она лежала на грязной, мокрой кошме, а к ее шее приник Киркей… Увидев, что Айдына очнулась, оторвался от нее и, сплюнув наземь багровую слюну, пробормотал с угрюмым видом:

— Тебя стрелой ранило. Если б кровь сгустилась в комок, его по жиле могло бы унести в голову или в сердце. Это верная смерть, поэтому я отсасывал комки твоей крови, пока рана не закрылась.

Айдына оттолкнула его. Попыталась встать и упала навзничь. А прямо над головой затеяли свой хоровод огненнокрылые хыс-хылых. Кто-то подхватил ее на руки и понес. Точно не Киркей. Она видела лишь пластины железной кирасы перед глазами и точечные заклепки на них. Поднять голову не хватало сил. А Киркей остался позади. Он стоял по колено в сухой траве, с бурой коркой на лице, сжимая в одной руке обломок меча, а в другой — островерхий шлем. Конский хвост на шишаке слипся то ли от крови, то ли от грязи.

Киркей становился все меньше, меньше. А перед ней в мертвенном свете луны открывалась степь — рыжая, бескрайняя степь, усеянная телами воинов. По ней бродили кони, бряцая удилами, выли псы, одуревшие от запаха крови. А огромный ворон, сидевший на древнем камне, вытягивал голову, оглушительно каркал и размахивал крыльями — созывал жадную до мертвечины черную братию на страшное пиршество…

Она собралась все-таки с силами и глянула в лицо того, кто нес ее на руках, и удивленно прошептала:

— Отец? Откуда ты?

Но Теркен-бег молча опустил ее на траву. Рядом журчал ручей. И Айдыне показалось, что сквозь шум воды она услышала ласковый голос:

— Айдына, малышка моя!

И то ли дуновение ветерка, то ли мягкое касание руки окончательно вернули ей сознание. Она приподнялась на локтях. Рядом — ни отца, ни матери, а все тот же Киркей в окровавленном куяке, но уже без шлема. А на востоке занималась заря, и клочья тумана таяли, опадая на травы холодными росами.

— Джунгары ушли, но ненадолго, — сказал он. — Скоро вернутся! А у нас почти не осталось воинов!

— Мирген жив? — тихо спросила Айдына.

— Жив, — ответил он неохотно. — Ончас не спускает с него глаз. Люди боятся спуститься с горы. Старики говорят, уходить нужно из этих мест. Старухи плачут: надо спасать детей. А то некому будет продолжать род.

Айдына с трудом села, привалилась спиной к камню. Небо, деревья, вода — все кружилось, плыло перед глазами. Но она пересилила слабость и тихо сказала.

— Поведу людей в острог. Орысы [29] нас защитят.

— Орысы? — Киркей вскочил на ноги, глаза его гневно сверкали. — У тебя совсем пустая голова, Айдына! Орысы хуже ойратов! Они заберут наши земли, займут наши пастбища!

— Зачем нужны эти земли и эти пастбища, если наш народ исчезнет? — не сдавалась Айдына. — Мирон говорил, что возьмет моих воинов на службу и освободит от ясака. Нам нужно снова встать на ноги, и я пойду на все, чтобы спасти тех, кто остался. Наши воины уже не способны сражаться. Их слишком мало теперь, многие ранены или искалечены…

— Мирон? — еще больше взъярился Киркей. — Думаешь, он помнит тебя? Три раза кобылы в табунах ожеребились, а твой орыс так и не появился! Сбежал, как трусливый заяц!

— Сбежал, — с вызовом посмотрела на него Айдына, — но у него свои заботы. Он показал себя настоящим алыпом в схватке с джунгарами. Если бы не его помощь, наши кости давно растащили бы по степи стервятники!

И, помолчав мгновение, добавила:

— Я покажу ему сына!

— Ты преступила закон предков. Принесла ребенка от врага, — лицо Киркея покраснело от ярости. — Орыс заберет Миргена, наденет на шею не крест железный, а петлю Мончых-хат [30] . Заставит забыть веру, язык и обычаи своего народа. А ты никогда не станешь его женой, потому что тогда тебе придется принять веру орысов. Но наши вожди не могут поклоняться чужим богам. Тогда они не вожди, а поганые лисицы!

— Я буду говорить с людьми, с чайзанами, — гордо вскинула голову Айдына, — спрошу совета у стариков. Как они скажут, так и будет. А Мирон должен знать, что у него есть сын.

Киркей глянул сердито и протянул ей руку.

— Вставай!

Но она отвела ее и строго сказала:

— Коня подведи!

И когда тот исполнил приказание, с трудом, но вдела ногу в стремя и вскочила на Элчи, которая волновалась, перебирала ногами и фыркала, чувствуя запах крови.

Киркей удержал ее за луку седла.

— Твой отец Теркен был мудрым бегом, но он погиб, когда захотел шертовать орысскому хану.

— Ты забыл, кто убил Теркена? Не орысы, а подлый мунгал!

— Это боги вложили в руку Ирбека кинжал, — скривился Киркей. — Они не прощают измены. От мести богов нет спасения!

— Ты угрожаешь мне? — Айдына свысока посмотрела на него. — Если мне друг угрожает, то что тогда ждать от джунгарского контайши? Он уничтожит наш народ в отместку за поражение. У нас два пути, Киркей! Или погибать, или идти под руку Белого Хана орысов. Я так и скажу своим воинам, своему народу. Но повторяю: если они решат иначе, то так тому и быть. Пусть наша кровь останется в родной земле, а тела прорастут полынью! — и хлестнула Элчи камчой.

Та с места рванула в галоп. А Киркей долго еще стоял и смотрел вслед Айдыне. По лицу его текли слезы…

Глава 33

Восемнадцатый век начинался для России неспокойно. Долгая Северная война со свеями [31] в Прибалтике шла с переменным успехом. Но взятие русскими Нотебурга и Дерпта, Риги и Пярну, Ревеля и Выборга, строительство Петербурга и Кронштадта в устье Невы и Полтавская битва, а следом присоединение Лифляндии и Финляндии — все это укрепляло позиции России в Европе. Правда, унизительное поражение на реке Прут от турков прервало череду блестящих побед. Пришлось пожертвовать Азовом, Таганрогом и азовским флотом — пятнадцатилетними трудами на благо Отечества. Петр Первый плакал, когда направлял Федору Апраксину — губернатору Азова — указ об уничтожении флота и крепостей. О Приазовье и южном направлении пришлось забыть на долгие годы.

Политическая обстановка в Европе была переменчива, как весенняя погода. Союзники Петра — польский и прусский короли, курфюрсты Саксонии и Ганновера — не слишком доверяли русскому царю. И на то имелись все основания: имперские аппетиты Петра росли день ото дня. В те времена, когда русская армия закалялась в боях со шведами, англичане и французы раздирали на части сказочно богатую Индию, успев поделить на троих с Голландией наследие Испании. Но и эти давние хищники уже с опаской поглядывали в сторону России.

Амбиции Петра простирались все дальше, все шире и грозили европейским державам не просто ослаблением позиций в мировой политике. Россия, того и гляди, могла прибрать к рукам большую часть колоний, чьи несметные богатства питали могущество огромных империй. Петр однозначно не собирался оставаться в стороне при новом разделе мирового влияния. Вслед за вторжением в Персию, борьбой за Каспий, присоединением Камчатки он намеревался основать русские поселения в Америке, побороться за Мадагаскар и уже приказал Берингу разведать путь в Индию через Ледовитый океан…

Но внутренние смуты и восстания, мятежи и расколы, раздоры и несогласия ослабляли российскую державу, мешали Петру в осуществлении его тщеславных намерений. Пожары и суховеи опустошали. Моровые поветрия, голод и жесткость правителей не щадили народ, но был он молод и неистребим, как трава. Самые отчаянные, самые стойкие шли все дальше и дальше, через Урал, на восток, кто с мечом, а кто и с крестом. Через сопротивление туземцев, через пот и кровь осваивали новые пространства. Постепенно, год за годом, шаг за шагом, где пешком, где верхом, на плотах и дощаниках, волоком да бичевой добирались лихие русские люди до Ангары и Витима, Байкала и Амура, до ледяных северных широт и необъятных просторов Тихого океана, строили деревянные крепости и оседали в них.

Но не успевали потемнеть бревна в новом остроге, как валил уже отовсюду народ — и честной, и беглый. Возникал, расширялся вокруг крепости посад, лепились к нему ремесленные слободы. Глядишь — через десяток лет зашумел среди тайги, закипел жизнью молодой город…

Медленно, но верно прирастала Российская империя сибирскими землями: волость за волостью, уезд за уездом, а вскоре целые губернии образовались — по территории больше, чем иное государство в старой Европе…

***

Мирон Бекешев стоял на речном обрыве и наблюдал за бурлившей на причале жизнью. С торговых судов, что, минуя грозные пороги, прибыли с севера, выгружали товары. Босоногие, в грязном рванье отметчики и бродяги, нанятые купцами, сгибаясь под тяжестью мешков и тюков, бежали по шатким сходням, выкатывали бочки, выводили скот и лошадей.

За спиной князя возвышались стены Абасугского острога. Пять лет минуло с тех пор, как закончилось его строительство. И жизнь в нем кипела не хуже и не лучше, чем в других сибирских городках.

За бревенчатым частоколом, приноравливаясь к лютым морозам и палящей жаре, по мере сил обустраивались и жили служилые «по отечеству» — дети боярские.

Жили, справляя казенную повинность — заготавливали лес и гоняли его плотами в Краснокаменск, строили дощаники и сплавляли хлеб в Енисейск на ярмарки, — воротники и пушкари, затинщики и стрельцы, рейтары и драгуны, толмачи и крещеные татары, не забывая при этом о ратной службе. Кто-то из служивых по своей воле в Сибирь пришел, кто-то по «указу», а кого-то «по прибору» силком пригнали.

Жили и кормились от людской щедрости и неграмотности подьячие и писцы, а от жадности и глупости — мытари, целовальники и шинкари.

Жили прежде разбойные людишки — убойники, тати да конокрады, — с ноздрями рваными да пороховыми клеймами. Доживали свой век в темницах монахи покаянные и прочие лишеники.

Жили осужденики — литва, ляхи да прочая неметчина. Одних за смуту и речи крамольные сослали, других во время войн пленили.

Жили казаки белопоместные, свободные от посадского и крестьянского тягла. Несли службу суровую на сторожевых постах в черневой тайге да по горным перевалам.

Казаки же неверстанные, что пришли на царскую службу еще до начала смутных времен, в Сибири чести своей и усердия не теряли. И с тем же рвением, как когда-то вредили туркам и крымским татарам, стояли на форпостах и заимках, на мунгальских сакмах и перелазах, не позволяя иной птице перелететь, юркой мыши пересечь дальние рубежи российской державы. Спокойнее стало в сибирских землях, но осторожность никогда не мешала.

Жили себе не в убыток купцы хлебные, рыбные, соляные и всякие иные. Строили лабазы и амбары, возводили пятистенные избы на подклетях, открывали лавки суконные, бакалейные, мясные. Вскоре и купище на посаде зашумело, замельтешило, засуетилось, огласилось звонкими криками зазывал и воплями торговцев.

Росли вкруг острога слободы ямщицкие, оружейные, ремесленные, мастерового и торгового люда, обрастал посад крепкими избами, а на окраинах лепились хибары бугровщиков, лесомык и бродников, чья жизнь — перекатиполе.

Жил, пропивая последнюю тряпку, заживо гнил от скорбута [32] и дурных болезней всякий гулевой народ — бобыли, бездомки, отметчики.

Жили насельники в недавно отстроенном монастыре. Молили о спасении души — своей и всякого, кто осенял лоб крестом.

Жили, скрываясь от властей по таежным дебрям и проклиная царя-антихриста, блюстители старой веры — раскольники. Там в глухих деревнях мужики бороды не брили, желто-красные лоскутья — козыри — на зипунах не на́шивали; бабы прятали волосы под платками, опашни [33] не признавали и про рогатые шапки не ведали [34] .

Жили казенные крестьяне с семьями в своих дворах. Пахали землю, сеяли рожь, овес, пшеницу, а приходило время — жали серпами, молотили цепами, засыпали зерно в амбары или везли на мельницы, где мешки наполнялись мукой нового урожая. А после витал над поселениями запах свежеиспеченного хлеба…

Жили инородцы в окрестных становищах, а с весны по осень кочевали на пастбища, на горные луга, покрытые сочной пахучей травой. Кормили окрестных духов, угождали им и благодарили, если те не причиняли зла, поклонялись своим богам, но кое-кто уже осенял себя крестом перед иконами.

Жили богобоязно и греховно, по поговорке «Бог высоко, царь далеко!». Воеводы и приказчики государеву службу несли, но и себя не забывали, попы в храмах за всех молились, а мужики спины гнули на пашнях и плотбищах, гоньбе ямщицкой да на соляных промыслах…

Жили тяжко, но весело. Зимой людишки посадские стенка на стенку хаживали, так что ребра трещали, носы в кровь разбивали. Бабы с ледяных горок катались, блины пекли, куделю пряли, детей в муках рожали… А по праздникам шла по кругу винная чара и летала над бескрайними снежными просторами разудалая песня…

Без малого три года прошло, как князь Бекешев указом Петра поставлен был управлять Краснокаменском. Как величайшую драгоценность хранил Мирон письмо царя, где каждое слово помнил наизусть . «Не кланяйся, братец, я тебе от Бога приставник, а должность моя — смотреть того, чтоб недостойному места не дать, а у достойного не отнять,  — писал Петр. — Коли буде хорош — то не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь, а буде худ — так я тебе истец. Ибо Бог от меня за всех вас требует, чтобы злому и глупому не дать вред делать. Служи верой и правдой. Бог, а по нему и я не оставим тебя…»

А еще государь строго-настрого наказывал: « Прямою своею службою и раденьем в Краснокаменском остроге, во всяком сборе, учинити перед прежним окладом прибыль, а не убыль, и во всем Государевы дела делати вправду, и к служилым и к ясашным людем призор и строенье держати с великим раденьем, не оплошно, безо всякой корысти…»

Вот Мирон Бекешев и служил по мере сил, не корысти ради и не жалея живота своего.

Краснокаменский городок хотя и числился за Тобольской губернией, но еще в 1676 году Сибирский приказ закрепил за ним все земли по Енисею и правобережью вплоть до Забайкалья, так что хлопот по сбору ясака с тамошних народцев, увеличению государевой пашни и борьбе с недородами, обустройству и охране новых земель, поездок для знакомства с огромной территорией и бытом ее насельников — русских и туземцев — прибавилось неимоверно. Пытался новый воевода бороться и с мздоимством, и с разбоями на сибирских дорогах, и с нечистыми на руку приказчиками, мытарями и целовальниками, с ушлыми корчмарями и прочими контрабандистами, что тоже отнимало немало сил. Но все его старания искоренить зло пока были тщетны, зато появилось много недоброжелателей, как тайных, так и явных.

Тяжелая воеводская служба, непривычные на первых порах заботы изматывали до изнеможения и помогали отбросить печальные мысли в дневное время. Но по ночам Айдына приходила к нему во снах — мучительных, беспокойных. Мирон метался, точно в бреду, кричал, часто просыпался, подолгу сидел на постели и, уставившись в темноту, мычал тоскливо от бессилия, от невозможности что-либо изменить. Но чаще ругался, да так, что вскакивал Никишка, спавший подле порога, и тревожно прислушивался к тому, что происходило за воеводскими дверями. Черкас [35] был единственным человеком, который знал, что за тоска точит Мирона, отчего он сам не свой поутру. В плохом расположении духа князь мог и в ухо дать за провинность и недогляд, поэтому Никишка из кожи вон лез, чтобы привести его в хорошее расположение духа.

После побега из плена Никишка не отходил от Мирона ни на шаг: опекал, заботился, охранял и попутно своей выгоды не упускал. Многие служивые и торговые люди искали дружбы с ним, поили вином, подносили подарки, чтобы помог, подсуетился, вовремя подсказал Мирону, в чью пользу решить тяжбу, отсрочить наказание или снизить оброк.

Конечно, Мирон догадывался о проделках Никишки, но тот особо не злоупотреблял его доверием, просьбами докучал редко, и князя это вполне устраивало. Тем более Захарка за чередой ратных и прочих дел окончательно забыл о бывшем хозяине. После того как джунгары увели кыргызов в дали-дальние Семиречья, военной печали в южных степях поубавилось. Казаки, правда, устраивали вылазки в тунгусские да якутские земли — брали ясак с тамошних инородцев, случались нередко и стычки.

Тунгусы и якуты — лесные люди, были не менее воинственны, чем кыргызы. Немало казаков погибло от самострелов, поставленных на тайных тропах, ведущих к стойбищам. А кто-то и в съемной драке [36] пострадал при захвате заложников-аманатов или «языков», потому как без помощи местных проводников передвигаться в незнакомых землях было не просто тяжело, но и опасно. И тут лук и стрелы оказались надежнее пистолей и карабинов, которые просто не успевали перезарядить во время скоротечного боя. Правда, иногда их использовали как дубинки, но и это не спасало от лютой смерти.

А вот при недавнем нападении на иркутский форпост служивым несказанно повезло. С десятка два мунгалов, вооруженных боевыми топорами и кинжалами, подкрались тайными тропами и неожиданно набросились на казаков. Те едва схватились за пищали, но выстрелить не сумели — мунгалы навалились кучей. Хорошо, вовремя подоспели на помощь буряты-проводники, изрешетили врагов стрелами, иначе русских вырезали бы всех до одного.

В одной из подобных схваток стрела перебила сухожилия на ноге, и Захарка охромел. Но быстро и удачно женился на толстощекой купеческой дочери, заматерел, остепенился, а вскоре перебрался в Томск, где у тестя были своя торговля кожами и соляной промысел.

А Никишка, видно, настолько пресытился прежней жизнью, полной невзгод и опасных приключений, что принял за великое благо предложение Мирона остаться при нем казаком для поручений. И теперь с готовностью бросался выполнять любой приказ или распоряжение князя.

Текла жизнь, как река, с каждым годом становясь шире и полноводнее, вбирая в себя, будто притоки, копившийся опыт. Гремела и бурлила на перекатах, пробивала, торила русло среди гор, закручивая водовороты, дробя скалы и разбивая в песок камни.

Мысли об Айдыне были всего лишь струйкой в бурном потоке, но даже вся мощь реки не могла заставить Мирона свернуть с давно намеченного курса. И все же, став воеводой, он немедленно снарядил лазутчиков в земли Чаадарского улуса. Но однажды ранним утром служивые обнаружили вблизи острога большой берестяной короб, подвешенный на ветвях огромного кедра, а в нем — голодных, оборванных, связанных по рукам и ногам бедолаг, которых еще на дальних подступах обнаружили и схватили воины Айдыны.

Мирон втайне обрадовался. Значит, жива кыргызская княжна, не уничтожили ее род джунгары. Наверняка не простила ему побег, но и добро не забыла, иначе лазутчики просто исчезли бы в тайге навсегда и бесследно. Здравый смысл подсказывал, что Айдыне на самом деле просто невыгодно ссориться с русскими, но и допускать их в свои земли она не хотела. Тем не менее князь надеялся, что встреча их непременно состоится. И в скором времени, потому что новый налет джунгарских воинов ей уже не выдержать.

Недавно ему исполнилось тридцать лет. Не так уж и молод был князь, но успел всякое повидать, многое испытать, немало узнать и сделать. За его спиной остались казачья служба, встреча с Петром в Воронеже, война с турками и взятие Азова, скитания по Европе. А после — потеря родных в пыточных подвалах Преображенского приказа и годы беспрерывного труда и сражений в Сибири. Казалось, его уже ничем не удивишь, не поразишь. Но, сойдя в августовский теплый день на каменистый берег Абасуга, он почувствовал вдруг неописуемую радость, как при встрече с любимой.

И немудрено, это был первый острог, который он строил собственными руками, здесь он встретил любовь, здесь жили и служили верные боевые товарищи. Долгие годы Мирон не имел собственного дома, а малая родина осталась далеко и была недосягаема, как облака в небе. А без родных корней жизненные ветра носят человека, как перекати-поле. Оттого и прикипел он к Абасугскому острогу всем сердцем, потому и рвалась сюда его душа. Правда, здравый смысл подсказывал, что посещение острога лишь усугубит неприятные воспоминания, но что значит здравый смысл, когда твоими поступками командует любовь?

За три года службы Краснокаменск так и не стал для князя долгожданным и милым пристанищем. Там было крайне сложно и трудно развернуться, многие начинания тонули в разгильдяйстве и лени подчиненных, привычно относивших выполнение указов и распоряжений воеводы на завтра, после праздников, на потом. А ежели что и выполнялось, то спустя рукава, через пень-колоду, а то и после дождичка в четверг. Да и личная жизнь не задалась. Вскоре после расставания с Айдыной он был назначен воеводой и с головой окунулся в службу, так что для местных девиц на выданье оказался завидным, но бесперспективным кандидатом в женихи. И хотя, как все люди, нуждался в семейном тепле и покое, женитьбой голову не забивал, а из Краснокаменска рвался прочь при всякой возможности. Здесь, на Абасуге, Мирон ощущал не только простор и волю, но и небывалое счастье от общества близких по духу людей.

Всего двое суток прошло, как князь нагрянул в острог. Проверить, как Бауэр дела вершит, да и воздухом особенным подышать, старых друзей проведать — Петра Новгородца, Андрея Овражного, даже встреча с распопом Фролкой его обрадовала.

Одной из первых по приезде в острог встретилась ему Олена. Подоткнув подолы юбок, мыла она полы в приказной избе. Мигом узнала. Поджала сердито губы, словно Мирон был виновен во всех ее бедах-злочастьях. Тут и сынишка подбежал, резвый, черноголовый и что-то затараторил быстро-быстро, размахивая руками и притопывая от нетерпения босыми ногами. Но Олена прикрикнула на него, замахнулась мокрой тряпкой. Парнишка, вылитый Тайнах, тотчас спрятался за спину матери, но то и дело выглядывало из обильных складок верхней юбки озорное и любопытное личико, таращились на чужака круглые глаза-смородинки.

На вопросы о житье-бытье Олена отвечала уклончиво, смотрела исподлобья. И Мирон убедился, что прошлые обиды и смерть Тайнаха она до сих пор не простила и, как ни крути, разговора не получится.

Но, вспомнив Олену, он тотчас подумал об Айдыне. Здесь, в остроге, все напоминало о ней. Даже спать его положили в той самой светлице, где он впервые обнял и поцеловал юную кыргызку, где они трепетно и нежно любили друг друга…

Мирон перевел дыхание. Только он один во всем виноват, а тоска и ночные страдания — возмездие за то, что затянул в этот омут Айдыну — безоглядно, безответственно, не представляя, сколько горя в дальнейшем принесет им эта любовь.

Князь зло и в полный голос выругался. Годы сибирской жизни научили: дабы избавиться от нечисти и скверных дум, пошли их по матушке. Помогло и на этот раз! Рассудок мигом вернулся к делам казенным, мытным и торговым. Шесть лет назад, по прибытии в Сибирь, Мирон разбирался в них слабо. Но быстро науку освоил…

О сборе ясака в Краснокаменске не забывали днем и ночью, вели строгий учет мягкой рухляди, а соболя — особенно. Налоги собирали исправно — не мытьем, так катаньем: кто платить не хотел, выбивали силой. Потому и с купцов десятину исправно брали; и с ремесленников — кузнецов, да сыромятников, да оружейников, да гончаров, смотря по торгам и промыслам, — городовую и чрезвычайную деньгу получали. С рыбацкой слободы шла в казну гривна, а с кабаков и шинков катилась денежка питейная. С торговых судов, приставших к причалу, взимался алтын побережный…

Абасугский и Сторожевой остроги не отставали. Казаки и безопасность границ блюли, и ясак большей частью приносили вовремя, а сторожевые заимки и форпосты постепенно обрастали казачьими поселениями. Засевались поля, колосилась пшеница, тучные стада паслись у подножий сопок, а по склонам разбрелись многие отары овец. Звонко ржали в табунах кобылицы, призывая жеребят, сходились в схватках жеребцы.

Жизнь в степи текла по вечным законам, только другие люди пришли в эти земли со своими обычаями, верой, укладом. Совсем мало юрт осталось в исконной кыргызской землице. Но мир и спокойствие вернулись сюда навсегда. И уже рождались и подрастали дети, не ведавшие, что такое войны, не знавшие страшного слова «джунгар»…

А сибирская деньга бежала рекой, переливаясь из кулака в кулак, из сумы в суму с Катуни и Чулыма, Лены и Тунгуски, Енисея и Ангары в одном направлении — на запад, в Россию, в государеву казну. Сколько сквозь дыры просачивалось и оседало в кошелях дьяков, мытарей, корчемной стражи, воевод и царских вельмож — и вовсе неведомо. Не зря пословица в народе гуляла: «Украдешь на грош — раздавят, как вошь, украдешь сто тысяч — не велят и высечь!»

Начиная с осени и по весну, пока лед держался на реках, от дыма к дыму и от села к селу, от всех сибирских городов и деревень в Москву, а затем и в новый град Петров — Санкт-Петербург, везли купеческие поезда воск и сало, пеньку и соленую рыбу, мед и мороженую ягоду, сафьян и воловьи кожи, ревень, соль и всякую всячину. Везли мягкую рухлядь — тайно и явно, а обратно — табак и вина фряжские, персидские и хивинские ковры, шали из Кашмира, бухарские тонкие сукна, шелка и бархаты…

Не все возвращались домой живыми. Замерзали в снегах, погибали от голода и цинги, дубинок и топоров разбойников, волчьих зубов…

Мешали крепко сибирской торговле азиатские купцы — бухарские да китайские. Товары у них и прочнее были, и надежнее, и красивее. Сибиряки — и русские, и инородцы — наперебой скупали у них ткани, ковры, посуду. Но торговля та шла в ущерб казне. Китайцы испокон века налоги не платили, а бухарцы, пробираясь по тайным обходным тропам, оставляли с носом таможенные заставы и корчемных объездчиков. У корчемников, скрытно, без оплаты акцизов, проносивших вино, пиво, табак, соль, повсюду были свои люди, которые предупреждали о казачьих засадах. Но — самое главное — вся эта жадная до наживы орда требовала за свои товары меха. Вопреки угрозам и указам царя тайная торговля мягкой рухлядью процветала, и сколько ее уходило мимо казны — то никому не ведомо. Но зато сибиряки носили белье из азиатской бязи, а по праздникам наряжались в шелковые рубахи и платья из китайской фазы. И платки женские, и ризы священников шили из китайской голи. Китайской же тушью писали на бухарской бумаге подьячие и писари в съезжих избах, ею строчились челобитные и жалобы, злые наветы и прочие ябеды, чертились планы острогов и рисовались карты сибирских земель.

И все-таки, несмотря на контрабанду и воровство, в казну из Сибири поступало ясачной пушнины почти на миллион рублей. Мягкая рухлядь, добытая трудом таежного охотника, создавала богатства русского двора. За ее счет испокон века покупались заморские яства и вина для трапез, разноцветные кафтаны и платья, в которых знать щеголяла при дворе. Копившиеся в казне груды золота и серебра приобретались за меха в Европе и Бухаре и приводили в изумление иностранцев. Соболями и лисицами издавна платили цари монахам и попам за молитвы о здравии своем и об упокоении предков, за воинские победы, верность слуг и покорность холопов. Той же казною российская власть издавна привечала как византийских, так и греческих мудрецов, чтобы усерднее ратовали против всяких уклонений от православия.

Петр Алексеевич задумал построить новую Россию, но потребовалось и того больше золота и серебра, чтобы чеканить деньги на содержание регулярной армии, строительство кораблей и заводов, возведение новой столицы в чухонских болотах. И снова текла мягкая рухлядь за границу рекой… Пока полноводной рекой, но истощалась сибирская тайга, кочевал соболь все дальше на восток, и уже рыскали по горам, по долам опытные рудознатцы и ушлые старатели. Искали золото-серебро, железо и медь, ибо понимал Петр, что без собственных запасов невозможно построить могущественную империю и противостоять Европе в борьбе за мировое влияние…

Глава 34

Мирон перевел взгляд за Абасуг, на сопки. Трава там порыжела от неимоверной летней жары, но осень уже вступила в свои права, расцветив пурпурными пятнами редкие березовые колки по склонам, кусты боярышника и шиповника в ложбинах.

Бесконечная, холмистая степь купалась в солнечных лучах и лишь на горизонте терялась в зыбком сизом мареве. Казалось, вот-вот вынырнут из него острые пики с растрепанными ветром бунчуками [37] и флажками, и вновь послышатся звуки битвы: звон щитов, лязг сабель, топот копыт, свист стрел и яростные крики воинов. Но ушли времена жестоких сражений, когда на огромных, заросших ковылем просторах сталкивались лбами, ломали хребты и отсекали головы друг другу жестокие завоеватели и отчаянные защитники родной земли — кыргызы. Давно истлели кости погибших воинов, растащили их черепа по степи дикие звери, высохли пот и кровь, лишь озера остались — по поверьям, полные слез матерей и вдов, оттого, мол, они горько-соленые.

Можно подумать, размышлял Мирон, что высшие силы намеренно запечатлели те трагические события в призрачных степных миражах, чтобы люди не забывали, помнили: все в этом мире бренно — и власть, и богатство, и даже великим вождям уготованы смерть и забвение. Пройдут тысячелетия, появятся мифы и легенды, в которых реальность вытеснит фантастический вымысел. А настоящей останется только седая степь с ее полынными запахами, беспощадным солнцем и древними камнями — красновато-бурыми, словно в подтеках застывшей крови тех, кто покоится под ними…

Мирон смотрел на степь, а в голове роились, зудели и беспокоили, как скопище неотвязного гнуса, новые воспоминания. Теперь уже о том дне, когда джунгарские воины притащили его за конем на аркане — избитого, связанного по рукам и ногам, и бросили возле потухшего костра среди обглоданных костей — остатков ночного пира.

Он едва приподнял голову от земли и, превозмогая боль в избитом теле, окинул взглядом истоптанную людьми и лошадьми огромную поляну. Белые и синие палатки джунгарских воинов охватили ее подковой. Копья с хвостатыми желтыми флагами, обвитые красными и белыми лентами, торчали возле палаток дзангиров [38] . В центре бивака виднелись синие с белыми полосами шатры мергенов и личной охраны контайши. К древкам их копий были привязаны сабли, сайдаки с луками и стрелы в колчанах. С теневой стороны пологи шатров поднимались и крепились на тех же копьях, открывая взору сумки и мешки с провизией, сабли и мечи, посуду, воинские доспехи, сапоги и конскую упряжь…

А на холме в окружении знамен возвышался огромный желтый шатер контайши Равдана…

Сколько раз эти воспоминания заставляли сердце Мирона биться сильнее. Деляш, юная жена хана, чем-то напоминала ему Айдыну. Нежное лицо, высокие скулы, горевшие гневом глаза. Именно ей он обязан своим спасением, но не забыл князь о благородстве Равдана, который, в благодарность за спасение сына, отпустил с миром непримиримого врага…

— О, ты здесь, Мирон! — Голос немца вовремя прервал цепочку грустных размышлений.

Бауэр, опираясь на трость, с трудом поднимался по каменистой тропинке. Уже второй год немца донимали болезни. Суставы распухли, лицо приобрело землистый оттенок, грудь раздирал сухой кашель. Ничего не помогало — ни отвары сибирских трав, ни мази, ни парная баня. Петро Новгородец трижды укладывал его животом на порог, рубил тупым топором на спине банный веник, читал заговор: «Секу, секу, секу, высеку овечку; секу, секу — двадцать, высеку — пятнадцать». Но тоже не помогло! И даже барсучий жир, которым Фролка-распоп усердно поил немца, не пошел впрок чахнувшему Бауэру.

— Я здесь не сдюжить, — жаловался он Мирону, — отпусти в столицу, иначе помереть.

После долгих раздумий пришлось внять просьбам немца. Это и стало главной причиной того, почему воевода прибыл в острог. Надобно было назначить преемника Бауэру, но прежде требовалось провести ревизию. Дружба дружбой, а служба службой. Уже не раз князь сталкивался с махинациями острожных приказчиков и подьячих, сидевших на хлебных местах в приказной избе. Пошаливали те и с вверенной им казной, и с собранным ясаком, и с денежным жалованьем служилых людей. Умудрялись придержать государеву деньгу, пустить в оборот, ссудить под проценты. Бауэр же вершил дела честно и по-немецки аккуратно. Учет ясака вел тщательный, с купцами не заигрывал, ущерб казне, если и случался, то незначительный, и по тем статьям, где без нарушений явно было не обойтись. Словом, Мирон остался доволен немцем и сильно жалел, что лишается лучшего приказчика острога, замены которому долго не удавалось подыскать, пока не остановил выбор на Андрее Овражном.

— Что случилось? — насторожился Мирон и поспешил навстречу, понимая: только чрезвычайное происшествие могло заставить Бауэра подняться по камням. Иначе велел бы своему порученцу отыскать воеводу.

— Ничего не случилось, — немец остановился, оперся обеими руками на трость, с трудом перевел дыхание. — Вот захотел напоследок постоять рядом с тобой, мой друг, насладиться, как это? Sibirische Landschaft… [39]

Воздух из легких вылетал со свистом, тяжело, но щеки Германа порозовели, глаза под тяжелыми веками сверкали.

— Вернусь ли я в эти края — неведомо, — сказал он и вздохнул. — Но надеюсь закончить свой труд достойно. Большой сундук бумага иметь. Meine Truhe hat ein großes Gewicht [40] . План острога в Сибирский приказ везти, перепись насельников по дворам и животу ихнему, по торговле и ремеслам. И свой заметка про жизнь в Сибири. Многие люди должны знать, как прекрасна, как богата эта страна. В Европе напрасно считать ее дикий край. И пусть дикости здесь хватать, все ж ее во стократ меньше, чем в России, тебе ли не знать об этом?

— Ты взялся за большое дело, — сказал Мирон и слегка сжал ему плечо. — Но будь осторожен. Я знаю твою честность и уверен: кое-что не понравится государю, да и церковь будет против некоторых откровений.

— Только Создатель решать, чьи намерения и дух праведны, — едва заметно скривился Бауэр. — И кто заслужить, тот получать награды небесные и земные. Всякий по делам своим! Господь всех рассудить. Ваш Священный Синод требовать, чтобы умножали число принявших Святое Крещение, но без тех мер и средств, что не носить в себе Евангельский дух: не принуждать, не угрожать, не обольщать подарками, но всегда действовать, как апостолы, честно и искренне. Потому как в глазах дикарей даже крестильная рубаха — вещь дорогая и потому — прельщающая. А что происходить на самом деле?

Герман с трудом перевел дыхание, но справился с приступом кашля. Глаза его полыхали гневом.

— Попы пробираться в отдаленные и дикие места, где проповедовать на русский язык тем людям, кто не понимать, как по-русски говорить. И принуждать к крещению тех, однако, у кого больше живота и прочего пожитку — видеть, обольщать награждением: поить пьяными или устрашать разными случаями, а как при крещении действовать, того неизвестно. Я знать много о том, как попы молитвить законопреступные браки [41] , а скуфью им за то архиерей не снимать…

— Ты не прав, Герман, — князь недовольно поморщился. — Православие объединило русский народ, не позволило ему распасться на части. Благодаря вере мы пережили монгольское нашествие. Поэтому русская церковь привлекает великое множество инородцев. Любой из них, будь то мордвин, тунгус, пермяк или татарин, приняв крещение, становится русским по духу. Сколько славных фамилий — Тургеневы, Карамзины, Нарышкины, Тютчевы, Шереметевы, Юсуповы — имеют ордынские [42] корни. А посмотри на наших славных казаков. Стержень у них крепче некуда — православная вера. Где бы и когда бы они ни защищали рубежи российские, делали это честно и искренне — за веру, царя и Отечество!

Герман скептически усмехнулся:

— Царь Петр кардинально все менять в церковный устройство. Патриаршество отменять, а Духовная коллегия управлять зольдат. Нет, как это правильно говорить? Oh, ja! Er ist Offizier! [43] Теперь в церквах тайну исповеди нарушать, попы доносить на своих прихожан. Разве то Богу угодно? А что сказать Петр, когда архиереи пытаться выбрать патриарх? Он воткнуть свой кортик в стол и сказать: «Вот вам булатный патриарх! Так и жить вам!»…

Мирон покраснел от негодования, открыл было рот, чтобы возразить немцу, но достойно ответить не успел.

Внизу, под обрывом истошно завопил Никишка:

— Воевода! Мирон Федорыч! Андрюшка Овражный с дозору прибыл! Важную весть привез! В приказной избе дожидается!

— С дозору? — поразился Мирон. — Почему ничего не знаю?

И строго посмотрел на Бауэра. Тот пожал плечами.

— Ты спать ложиться, когда крестьянин прискакать. Громко кричать, что кыргызы на острог идут. Я быстро решать послать Андрюшку с его казаки на разведку.

— Кыргызы? Откуда им взяться? — Мирон недоверчиво усмехнулся. — С перепугу или после доброй чарки тому крестьянину привиделось?

Бауэр только развел руками. И тотчас над краем обрыва возникло красное и грязное лицо черкаса, видно, лез по откосу напрямую. Вскарабкавшись на камни, Никишка поднялся на ноги, смахнул пот со лба. И, слегка задыхаясь, сообщил:

— Андрюшка грит, Айдынка со своим табором к острогу кочует. Со всем скарбом и животом, со стариками и детьми малыми. А воинов у нее раз, два и обчелся…

— Айдына? — Мирон на мгновение потерял дар речи. — Далеко от острога?

— Да верст десять, кажись, осталось. По бродному месту Абасуг перешли. Андрюшка велел казакам, что в тех краях дозором стоят, особо не высовываться и кыргызов пока не тревожить. Похоже, не с войной идут, а от беды бегут! — Никишка озадаченно почесал в затылке. — К вечеру небось заявятся…

Но Мирон уже его не слушал. Он торопливо спускался по тропе к острогу.

Никишка посмотрел ему вслед и озадаченно хмыкнул:

— А ведь самое важное не сказал! Айдынка с дитем едет, в седле его держит, поперед себя! Значитца, точно воевать не будет…

И заспешил вслед за князем.

Герман Бауэр молча проводил их взглядом, затем что-то пробурчал по-немецки и, тяжело опираясь на трость, тоже направился к острогу.

Глава 35

С крепостной стены Мирон наблюдал в подзорную трубу за тем, что происходило под сопкой, с которой наступали когда-то на острог воины Тайнаха. С ее вершины раненый, но несломленный бег призывал на помощь кыргызских богов, отчаянно проклиная орысов.

Но где теперь Тайнах? Разметала его кости вешняя вода, растащили по норам жадные звери. Вон даже Айдына, до последнего не желавшая идти на поклон к русским, вынуждена искать у них спасения. Почти никто в остроге не сомневался: только смертельная опасность заставила юную чаадарскую княжну покинуть родные земли.

Прошло около трех часов с того времени, как из-за сопки показались кыргызы и стали под ней табором — открыто, но без привычного гама, битья в бубны и воинственных воплей. Удивительно, даже лошади не ржали, и дети не плакали. Но костры развели, и, судя по тому, что было их немного, совсем мало людей осталось в улусе Айдыны. Полсотни семьей или чуть больше. Ближе к ночи показались всадники при оружии. Десятка три — слабая защита! Куда остальные воины запропали, понять несложно было: Чаадарский улус понес жестокие потери в схватках с джунгарами.

Мирон опустил трубу и в недоумении посмотрел на окруживших его друзей — Бауэра, Андрея Овражного, Петра Новгородца, Никишку.

— Стражу выставили. Неужто боятся нападения? Зачем тогда пришли?

— Да, с их силами против наших служивых не выстоять, хоть днем, хоть ночью, — усмехнулся Петро Новгородец. — Айдынка — девка умная, хитрая, с таким воинством на острог не полезет. Думаю, за помощью она пришла.

Овражный недоверчиво покачал головой:

— Отчего ж тогда гонцов не шлет, если с миром явилась? Чего ждет?

— Гордая она! — подал голос Никишка. — Пуще смерти боится показать свою слабость.

— Но и нам не с руки своего гонца послать, — нахмурился Бауэр. — Невелика курица, чтоб петух к ней бегать!

Все рассмеялись, кроме Мирона. Он снова поднес трубу к глазам, но ничего не изменилось в кыргызском лагере. Поставленные полукругом кошменые юрты отгородили табор от постороннего взгляда. Вдобавок, обзору мешали кусты и вечерние тени, что легли на сопки. Сизые столбы дыма стелились над становищем, в небе догорала заря, а ближе к ночи до острога долетели глухие звуки — то в таборе ударили в шаманский бубен.

— Духов своих вызывают, — бурчал рядом Никишка. — Боится чего-то Айдынка, сильно боится.

— Без тебя вижу, что боится, — сказал устало Мирон. — Если утром не снимутся, значит, и впрямь дела плохи у нее!

— Куда там плохи? Хуже некуда дела! — вздохнул Никишка. — Иначе зачем столько верст киселя хлебать со всей оравой? Прижал их джунгар, всю кровушку из них выпил. Значитца, один выход у Айдынки остался: тока к нам под крыло. А по-иному сгинут. Как пить дать, сгинут!

— Не каркай! — рассердился Мирон и приказал: — Иди-ка лучше спать! Завтра чуть свет подниму!

— А вы как же? — встрепенулся Никишка. — Всю ночь на стене торчать будете? Что толку с того? Утром все решится. Уж поверьте мне и не мучайте себя понапрасну.

— Иди, иди! — отмахнулся Мирон. — Как-нибудь сам разберусь, без твоих советов!

Никишка нехотя направился к сходням, несколько раз оглянувшись при этом, но, уже спускаясь с полатей, проворчал:

— Чего маетесь попусту? Забыла вас Айдынка! Вон дите у нее! Получается, мужняя женка она таперича!

— Дите?! С чего ты взял, что это ее дите? — опешил Мирон.

Но Никишки уже и след простыл, так что вопрос остался без ответа.

Долго в ту ночь смотрел князь на огни кыргызских костров, тускло светившие сквозь туман. Горькие думы бередили душу, сжималось от мрачных предчувствий сердце. Он не верил, что Айдына забыла его, но ведь три года прошло. Девочка давно превратилась в женщину, и кто знает, возможно, ей пришлось выйти замуж. Против воли, конечно, в угоду обычаям рода.

Мирон понимал, что пытается оправдать, найти объяснение тому, что и объяснять не требовалось, только понимание это давалось с величайшим трудом, с зубовным скрежетом, с нечеловеческой болью, разрывавшей его сердце. Никогда прежде он так не мучился, не изводил себя, как этой ночью. Давние тревоги и страдания казались ничтожными в сравнении с теми, что он испытывал, наблюдая за кыргызским табором в ожидании желанной встречи с Айдыной. Только теперь уже сомневался: нужна ли эта встреча и настолько ли она желанна?

Слова Никишки разрушили последнюю надежду, мгновенно превратили ее в прах. Зато Мирон наконец осознал, что никогда, даже в самых смелых мечтах, не представлял Айдыну своей женой. Но почему же тогда весть о ее замужестве чуть не сразила его наповал?

Только под утро князь Бекешев спустился в свои покои. Всего за несколько часов он осунулся до неузнаваемости. Черты лица обострились, глаза ввалились. Никогда он не думал, что любовь может лишить разума. Но только солнце поднялось над башнями острога, снова был на крепостной стене — измученный ночным бдением, издерганный, с черными провалами глазниц и лихорадочным румянцем на щеках.

Товарищи его, толпившиеся неподалеку, посматривали неодобрительно, но лезть с вопросами остерегались. Знали крутой нрав молодого воеводы. Но он шибко внимания на их взгляды не обращал, шепотки не слышал. Целиком был занят наблюдением за кыргызами. И лишь изредка опускал подзорную трубу, видно, когда затекала рука.

Но Айдына не спешила. Из-под сопки не уходила и гонцов не присылала. И лишь к полудню, когда весь острог истомился в ожидании, от табора отделились три всадника и подъехали к восточной башне. Ее ворота открывались редко. В последний раз — во время нападения Тайнаха на острог. Намеренно или нет, но кыргызы выбрали именно эту дорогу — пустынную, с тележной колеей, которая давно заросла травой. Но скорее всего оттого, что там, под стеной острога на неудобных землях — крутом каменистом откосе, — никто пока не селился. Иначе послам пришлось бы миновать посад. На копье одного из воинов болталась белая тряпка, которой он принялся отчаянно размахивать и что-то кричать по-кыргызски.

— Однако, вас, Мирон Федорыч, требуют! — предположил Никишка, выдвинувшись из-за спины князя, и тут же присвистнул от удивления: — Матерь Божья! Глянь-ка, неужто Киркейка пожаловал? Ишь, заматерел, щучий сын, не признать сразу!

Но князь и без Никишкиной указки разглядел Киркея. Тот и впрямь возмужал, раздался в плечах. Левую щеку бывшего табунщика перечеркнул грубый шрам, изуродовавший его лицо до неузнаваемости. Только глаза остались у Киркея прежними — узкие щелки под тяжелыми веками, они полыхали мрачным огнем.

— В острог не впускать, — сквозь зубы приказал Мирон. — А спуститься к ним надобно!

— Тебе негоже идти, — подал голос Овражный. — Много чести Киркейке! Я пойду, разузнаю, с чем пожаловали!

— Я пока в остроге приказчик, — неожиданно рассердился Бауэр. — Мне разговаривать с кыргызами.

И, не дожидаясь, что по этому поводу скажет воевода, направился к сходням.

Но Мирон лишь крикнул вслед:

— Никишку толмачом возьми! Быстрее управитесь.

И снова поднял подзорную трубу. Сквозь ее стекла Киркей, казалось, смотрел на него в упор. Рот его кривился в злой усмешке. Уж его-то не заподозришь в мирных намерениях. Князь недовольно поморщился. Будь его воля, Киркейке не поздоровилось бы. Еще свежа была память о том, как кыргызы чуть не прикончили Мирона, когда табунщик принялся орать во все горло, что подлый орыс тяжело ранил бега Эпчея…

Воротные служивые оттянули в стороны тяжелые деревянные створки, обитые для крепости железными полосами, и Бауэр с Никишкой в сопровождении трех верховых казаков вышли из острога. Немец выступал с гордо поднятой головой. И, хотя отказался от трости, почти не хромал и шляпу перед послами Айдыны не снимал. Никишка держался за его спиной, но особого почтения к ним тоже не выказывал.

Кыргызы первыми потянули шапки с голов, спешились и, держа лошадей в поводу, двинулись навстречу — Киркей впереди, остальные — на пару шагов сзади. Из чего Мирон сделал вывод: именно Киркею доверила Айдына вести переговоры, хотя и знала о его давней неприязни к русским. Но почему бывший табунщик обрел столь большое влияние? С чего вдруг? Если только…

Мирон мгновенно покрылся холодным потом. Ужели чаадарская княжна стала женой этого отродья — сына батрака, или как там у них называется, кыштыма? Князь едва не взвыл от внезапной догадки. Он отчетливо, словно и не прошло три года с лишком, вспомнил те откровенно жадные взгляды, которые Киркей бросал на Айдыну. Неужто табунщик добился своего? И ребенок Айдыны от него?

Мирон стиснул зубы и с трудом перевел дыхание. Как же ему хотелось немедленно сбежать с крепостной стены, схватить за грудки Киркея и вытрясти из него пусть горькую, но правду об отношениях с Айдыной. Ревность разгорелась и полыхала тем убийственным пламенем, которое поглощает и разум, и все остальные чувства. Но внешне князь ничем не проявил свое волнение, лишь вспухли желваки на скулах да покраснели от напряжения глаза.

Наконец он опустил подзорную трубу. И без того хорошо было видно, что Бауэр и Киркей встретились и перебросились несколькими фразами, после чего кыргызы вновь вскочили на коней, а немец и Никишка направились к воротам.

— Чего они хотят? — нетерпеливо спросил Мирон, успевший спуститься с крепостной стены еще до того, как немец и черкас вернулись в острог.

Бауэр молча окинул его взглядом, но ничего не успел сказать. Его опередил Никишка:

— Айдынка желает встретиться с вами, Мирон Федорович!

Немец недовольно покосился на него, и Никишка с виноватым видом отошел в сторону и пробормотал:

— Я ведь того… Ничего… Просто порадовать спешил…

Бауэр нахмурился, с негодованием произнес по-немецки:

— Vor dem Vater in die Hölle eilen!

Но тут же исправился, пробурчал по-русски:

— Поперед фатера в ад гулять? In einem Moment [44] идти на цугундер получать шпицпрутен! Sehr schnell [45] , болван!

Лицо у Никишки вытянулось, и он мигом переместился за спину князя, от греха подальше! А немец продолжал уже другим тоном, ровным и бесстрастным:

— Айдына просить позволения встретиться с воевода. Она готова шертовать русский царь.

— Даже так? — удивился Мирон. — Видно, и впрямь припекло!

— Об этом гонец не сказать, — буркнул Бауэр, — но я иметь смелость дозволять от твой имя. Или я не иметь право так поступать?

— Ты все правильно сделал, Герман, — Мирон похлопал его по плечу. — Думаю, к визиту княжны следует подготовиться, чтобы видела, как уважительно мы относимся к ее решению.

И не выдержал, улыбнулся.

— Со всем размахом и широтой русской души принять. Накрыть столы, чтоб ломились от угощений, а пиво и вина лились рекой. Подарки тоже приготовить щедрые, не скупиться и не причитать по этому поводу.

Последнее замечание относилось явно к Бауэру, но немец лишь скептически скривился.

— Не царская особа, чтоб ломать шапка перед ней!

Мирон с досадой отмахнулся. Он жил предчувствием скорой встречи, и ему было наплевать и на ворчание немца, и на недоуменные взгляды товарищей, и даже на то, что Айдына теперь чужая жена… Ему и только ему, властью, данной Петром, решать, кого и как, с почестями или без, привечать на вверенных ему территориях.

— Ты впустишь кыргызов в острог? — тихо спросил Овражный. — Как бы чего не вышло! Поначалу лучше переговорить с ними в ином месте, за пределами городка.

— Предлагаешь выехать навстречу? — посмотрел исподлобья князь. — Показать кыргызам, что мы до сих пор боимся и не доверяем им? Нет, тут другой случай. Глянь, у Айдыны воинов осталось — по пальцам пересчитать. Под твоим началом казаков больше, чем весь их табор.

— Тебе виднее, — не сдавался Андрей, — но я бы поостерегся допускать их в острог. Будто не знаешь, насколько коварны кыргызы! Будь их с десяток, и то натворят пропасть бед.

— Воины и все прочие останутся за воротами. Пропустим только Айдыну и ее сопровождение.

— Как же она без воинов? — опять влез с вопросами Никишка. — Как раз без воинов она не зайдет. Я бы тоже усомнился…

— Шпицрутен колотить на цугундер… — буркнул Бауэр.

И Никишка поспешно ретировался за спину князя.

— Да не поведет она за собой весь табор, — подал голос Петро Новгородец. — Что у нее, головы на плечах нет, чтобы такую ораву в острог тащить?

— Дело говоришь, Петро, — обрадовался поддержке Мирон и посмотрел на Андрея. — Не замечал я раньше, чтоб ты опасался кыргызов. Или сам постарел, или сабля рубить разучилась?

Атаман смерил его негодующим взглядом.

— Полно смеяться, воевода! Никогда Ондрюшка Овражный по ярыгам от кыргызов не прятался. И стрелу грудью встречал, а не седалищем. Потому и твержу: держи ухо востро, коли кыргыз вблизи острога околачивается…

— Ладно, ты прав, наверно, — нехотя согласился Мирон. — Расставь казаков и стрельцов на стенах. Но шашками пусть не размахивают да мушкетами шибко не трясут.

Князь посмотрел в небо, белесое от жары.

— Ни тучки! Сентябрь уже, а солнце жарит, как в июле. Ветерка бы, да посвежее! — И приказал: — Всем разойтись и готовиться к встрече! От государевой щедрости поить-кормить будем, а не по собственному разумению. Только посмейте ударить в грязь лицом!

Развернувшись, князь направился к приказной избе и уже не слышал последние реплики, которыми обменялись его товарищи.

— Однако, совсем голову потерял воевода, — сокрушенно произнес Овражный.

А Петро Новгородец его одернул:

— Сам башку не теряй. Чай, скоро приказчиком станешь! Потому слушай старших и воеводе не перечь. Он у нас ндравный, живо пошлет тунгуса воевать, а то и к братским людишкам [46] норов поумерить.

Глава 36

Солнце перевалило зенит, но палило по-прежнему нещадно. Бауэр — в суконном кафтане и треуголке — обливался потом. Взгляд у него был мрачным, тонкие бледные губы сжаты в полоску, но Мирон делал вид, что не замечает его недовольства. Как бы ни злился немец, но до конца ревизии он оставался приказчиком острога. И, значит, встречать кыргызов полагалась ему, а не воеводе. Да еще на расстоянии полета стрелы от крепостных ворот. Так на Руси издавна встречали важных послов. И это Бауэру крайне не нравилось. Не верил он в добрые намерения кыргызов. Считал их хитрыми и коварными, способными в любой момент загнать нож в спину.

И все-таки перечить не стал. Знал, что по казенным делам князь никому поблажек не делал, уговорам не поддавался: положено послов встречать за стенами крепости — будь добр, следуй давно заведенному протоколу. Правда, сибирские воеводы редко отягощали себя условностями дипломатии, и с местными бегами и башлыками не шибко церемонились, но тут немец был в какой-то степени солидарен с Мироном. С немецким тщанием он пытался соблюдать российские законы и очень болезненно переживал те случаи, когда приходилось их нарушать. А со временем почти уверился, что в России законы намеренно пишутся так, чтобы всегда находились лазейки или обходные пути для проходимцев и корыстных людишек. Мысли свои Бауэр старался не выдавать, но в записках о житье-бытье в Сибири на нелестные высказывания отнюдь не скупился.

Мирон в этот раз на стену не поднялся. Решил ждать кыргызов в съезжей избе, возле которой уже расстелили ковры для неожиданных гостей. Сторожам на башне велели мигом сообщить об их появлении, чтобы Бауэр, в сопровождении толмача и конных казаков, успели выехать навстречу.

Но князь только-только успел заступить за порог острожной канцелярии, как караульные дружно завопили во все горло:

— Едут! Кыргызы едут! Пять верховых и собака!

Махом очутившись рядом с Бауэром, Мирон перекрестился.

— Ну, с Богом, давай!

Немец скептически хмыкнул и дернул поводья. Подумаешь, сотня кыргызов припожаловала, а воевода волнуется, словно мир с туретчиной заключает. Какая в том выгода, если Айдына присягнет на верность русскому царю? Прошли времена, когда кыргызы хозяйничали в Присаянье и мешали русским проникнуть глубже на юг, в пределы благодатной Минусинской котловины. Совсем недавно считалось несказанной удачей заполучить в союзники кого-то из князей, хотя казне они обходились очень недешево. Однако местные беги изменяли государю с той же легкостью, с какой присягали ему на верность. Уж воеводе ли не знать, что кыргызы всегда причиняли массу беспокойств Краснокаменскому и Абасугскому острогам, да и прочим городам, близ которых кочевали, потому как верность их собственным клятвам была столь же недолговечна, а поступки непредсказуемы, как февральская оттепель.

Не далее как накануне Бауэр долго сидел над своими записками. Скрипело перо, в тусклом свете чадившего гарнеца рождались новые строки:

« Те людишки кыргызские то Российской державе покорялись, то паки от оной отпадали, то к мунголам, то к калмакам приставали, бо тайную корысть завсегда имели. И непрестанными своими набегами российским поселениям великий вред причиняли. Оттого россияне довольно им отмщевали, вельми осердясь жестокими нападениями. Наконец совсем из Сибири убравшись, перешли кыргызцы к калмакам, и теперь оне под именем Бурут проживают и кочуют к югу и западу от реки, что Иртыш зовется …»

Тяжелые створки ворот открылись со скрипом, медленно, будто нехотя, и Бауэр в сопровождении казаков покинул острог. Мирон проводил их взглядом и перевел его на Овражного, который только что спустился с башни. Казачий атаман сосредоточенно пытался разжечь трубку, но, заметив, что воевода смотрит на него, отставил свое занятие и пояснил:

— Айдынка и впрямь с малым дитем. При себе его в седле держит. Еще старуха с нею, и этот, косоглазый со шрамом, что давеча подъезжал. А с ними два кыргыза в куяках и пес. Здоровущий, что твой медведь!

— Адай это, пес Айдыны, — кивнул Мирон. — Свирепый зверюга! А старуха, наверно, Ончас — ее тетка. Суровая бабка, коли не по нраву придешься — пиши пропало!

Овражный покосился на него, но промолчал. Тревожно было атаману, хотя и не понимал — отчего? Не вражья орда под стены острога подвалила, а всего-то горстка кыргызов, крепко потрепанных джунгарами. Ему ли опасаться тех, с кем множество раз сходился в схватках? Бился не на жизнь, а на смерть. Чаще в бегство их обращал, да и сам с казачками бывало едва уносил ноги, коли ратное счастье отворачивалось. Но, если большую часть жизни провел в седле, а свист стрел слыхал чаще, чем пение птиц, невольно начинаешь верить предчувствиям. Особенно мрачным, потому что они, как ни странно, имеют обыкновение сбываться.

Атаман стиснул зубы так, что заныли челюсти. Не смог Андрей объяснить толково воеводе, чего следует опасаться. Потому, наверно, и не внял князь его предупреждениям и, эвон, опять направился к башне. Ужель так обрадовался появлению Айдынки? Как малец при виде медового пряника, чуть ли не в пляс готов был пуститься…

Овражный с недоумением посмотрел на трубку, что до сих пор сжимал в руке, с досадой сунул за голенище сапога, и — надо же! — промахнулся. Трубка вывалилась, ударилась о камень… И ведь нередко с большей высоты падала — и с коня ее ронял, и с крыльца приказной избы, как-то даже с крепостной стены упустил — и хоть бы хны, а тут сразу вдребезги — только чубук цел остался.

— А-а, чтоб тебя! — сердито бросил атаман и раздавил обломки каблуком. — Все не слава Богу! — И крикнул вестовому: — Коня мне!

Тем временем Мирон, забыв абсолютно о данном себе обещании оставаться спокойным при любом повороте событий, почти бегом забрался на башню и вновь приник к окуляру подзорной трубы. Как оказалось, вовремя!

Айдына с малышом, державшимся за луку седла, и рядом с ними Бауэр уже подъезжали к острогу. Следом двигались Киркей в куяке, но без шлема, и Ончас в синем шелковом халате с красным воротом и широкими обшлагами, щедро украшенными вышивкой, перламутровыми пуговицами и мелкими раковинами. Седые косички на этот раз были спрятаны под огромной бобровой шапкой, из-под которой выглядывало сильно постаревшее сморщенное личико. В зубах у старухи курилась дымком ганза — с ней Ончас не расставалась ни при каких обстоятельствах.

Хозончи [47] Айдыны и казаки замыкали процессию, которая приблизилась к воротам и остановилась в ожидании, когда те вновь откроются.

Сердце Мирона замерло на мгновение и забилось неистово где-то в горле, отчего у него перехватило дыхание. Он смахнул со лба пот, который заливал глаза и мешал ему наблюдать за происходившим внизу, и снова прилип к окуляру.

Айдына была в доспехах, но без шлема, в собольей, с верхом из алого сукна шапке — остроконечной, богато вышитой тем же узором — листиком клевера, как на кафтане Ончас. Поверх доспехов она накинула широкий плащ — то ли шелковый, то ли бархатный. Он был темно-вишневого цвета и унизан сверкающими серебряными бляшками, издали похожими на перья, отчего казалось, что это и не плащ вовсе, а крылья большой птицы, которая, быть может, только и ждала, чтобы взмыть в небо.

Но Мирона больше поразил не плащ, а то, что виднелось на шее княжны. Такой красоты он в жизни не встречал — витая золотая гривна с драгоценными каменьями, которые вспыхивали и переливались под лучами солнца. Была она шириной с ладонь или чуть больше. И горела, как костровой жар, и сверкала едва ли не ярче вкрапленных в нее яхонтов. Блестели и многочисленные браслеты на руках, и кольца на пальцах. Айдына едва заметно покачивалась в седле, шевелила поводьями, отчего вся эта краса отбрасывала сотни бликов, играла, сияла и ослепляла так, что хотелось зажмуриться.

Гривна, очевидно, была слишком тяжела для тонкой девичьей шеи, отчего Айдына держалась в седле неестественно прямо. Вдобавок украшение подпирало подбородок и задирало его вверх, придавая хозяйке важный, надменный вид. Одним словом, в острог собиралась въехать гордая и властная повелительница, а не сломленная горем, покорившаяся обстоятельствам женщина. И хотя на лице Айдыны читалась усталость, а под глазами залегли тени, она несказанно похорошела. Ровным счетом ничего не осталось от той девушки-подростка, какой ее знал и любил Мирон. Ни худобы, ни порывистых движений… И лицо округлилось, и плечи пополнели, и грудь… Видно, появление ребенка сказалось, которого родила совсем недавно.

Малыш — в красном кафтанчике, лисьей шапке с хвостом и крохотных сапожках с загнутыми на татарский манер острыми носами, — сидел перед нею, схватившись за луку седла. На вид ему было года два, но Мирона дети занимали мало, тем более не волновал их возраст. Он поспешно сбежал вниз и направился к съезжей избе. Караульные на башне проводили его насмешливыми взглядами.

— Глянь, Трошка, — сказал один из служивых и расправил сивые, пожелтевшие от табака усы. — Больно резвый у нас воевода. Скачет аки стригунок на отавах. Чай пора остепениться!

— А тебе кака забота? — одернул его такой же сивоусый, пропахший потом товарищ. — Воевода седни здесь, завтра — там, только мы его и видели! А вот в приказчики наш атаман метит. Авось и послабит когда по службе. Считай, не чужие мы ему!

— Ондрюшка-то? — скривился первый. — Как же, жди-дожидайся у синь моря погоды! Оне, Ермила, как до власти дорвутся, махом о нашем брате забывают!

— Правду гуторишь, — вздохнул второй. — Им наши беды, что в тайге короеды…

И оба старых товарища, перекрестившись, взгромоздили тяжелые самопалы [48] на плечи и принялись обходить караульную башню навстречу друг другу, то и дело бросая взгляды окрест: на ближние сопки, бескрайнюю степь и на кыргызский лагерь вдали, затянутый дрожащей палевой дымкой…

— Ого! — первым вскинулся Ермила. — Какая дура из-за Абасуга прет! Не иначе ливень свалится! Духота не зря давила!

И вправду, из-за дальних гор вдруг вылезла туча. Черная, как печная сажа, с рваными белесыми краями. Даже издали она смотрелась зловеще, словно огромное живое чудовище, мигом поглотившее горизонт. Над головой вовсю еще сияло солнце, но уже носились в воздухе ласточки и стрижи, а коршуны, день-деньской кружившие над степью, мигом исчезли. Стих и ветер, задувавший в бойницы башни, присмирели воробьи, чирикавшие под крышей, перестали ворковать голуби на церковной колокольне…

— Лишь бы град не принесла, — озабоченно молвил Тришка и, скомкав суконную шапку, вытер ею обильный пот, стекавший по щекам. — А то жито поспело, побьет ведь. Останемся в зиму без хлебушка…

Глава 37

А внизу, на острожной площади, царили другие заботы. Айдына и ее люди въехали в открытые ворота, и толпа возле приказной избы взволнованно загудела. Мирон выхватил взглядом Олену с дитем на руках, Фролку-распопа. Они теснились позади всех, но тянули шеи, чтобы разглядеть происходившее на площади, где уже спешились всадники. Айдына передала ребенка Ончас, и тотчас Адай улегся у ног старухи, словно показал всем, что она и малыш под надежной защитой.

Бауэр протянул руку Айдыне, приглашая подняться на крыльцо, но Мирон сбежал навстречу. Остановился напротив, обвел жадным взглядом ее лицо, забыв на мгновение, зачем она здесь, но вовремя одумался, не обнял за плечи, не прижал к груди.

— Здравствуй, — сказал тихо. — Не чаял уже встретиться. Что привело тебя в острог, Айдына?

Глаза ее блеснули, на щеках выступили красные пятна, видно, спокойствие давалось нелегко, но голос звучал ровно, а на лице — ни тени испуга или замешательства.

— Джунгары дважды нападали на наш улус, Мирон. Оба раза мы выстояли, но потеряли лучших воинов. Мой народ не отступит и не покинет родную землю, а воины будут драться с джунгарами, пока не прольется последняя капля кыргызской крови. Но тогда народ Чаадара исчезнет с лица земли. Я знаю, орысы пришли сюда навечно. У вас есть огненный бой, у вас есть сила. Вы не страшитесь мунгалов и ойратов. Поэтому только орысы смогут защитить мой народ от истребления.

Перевела дыхание и заговорила опять, но не было в тех словах ни подобострастия, ни заискивания слабого перед сильным. Смотрела она жестко, а голос звучал решительно:

— Старейшины Чаадара, его лучшие люди — чайзаны, много дней думали, как поступить, но нашли мудрое решение: бить челом Белому Царю, чтоб служить под его высокой рукой своими головами. Защити, воевода, женщин и детей, стариков защити огненным боем. У нас мало воинов, но каждый стоит десяти, и каждый будет преданно служить Белому Царю. Рубиться они горазды, и стрелы далеко пускают, и смерти не страшатся, и спины не покажут нашим общим врагам. Я знаю, ты — хороший воин, Мирон. Ты помог нам победить всесильного Равдана. Помоги и сейчас. Мне тяжело просить об этом, но иначе Чаадару не выстоять.

Мирон пристально посмотрел ей в глаза. Айдына взор не потупила, не отвела. И тогда он произнес твердо и громко, как и подобало воеводе в таких случаях. Чтобы все слышали и знали, какое решение он принял. Очень важное решение:

— Белый Царь благосклонно относится к тем, кто просит его покровительства и защиты. Я здесь его именем — Петра Алексеевича, государя всея Руси, и его властью говорю. Ежели от своих клятв не откажешься, будет вам подмога от русских ратных людей. Станете вместе охранять рубежи российские, а придется с врагом биться, так и в том ущерба иметь не станете. Положу всем за службу государево жалованье. А нет, так клятву можешь дать, что ясак будешь платить от кыштымов своих, раз в год по два соболя с каждого лука. От нас же будет вам против джунгара защита.

Айдына приняла от Бауэра кубок с вином, на дне которого лежала золотая монета, отпила из него и передала Мирону. Не спуская глаз с княжны, он допил вино, а затем протянул ей с ножа ломоть еще теплого хлеба. Айдына и хлеб отведала, а затем приложила ладонь к груди, обвела взглядом всех и сказала негромко, но решительно:

— Я — Айдына, шертую [49] по своей вере и за весь род Чаадара великому Белому Царю. И потому быть мне и всему моему роду под его государевой высокой рукой в вечном ясачном холопстве без измены. И служить мне государю своему царю во всем по правде без лукавства и хитрости. И стоять за государя своего со всем народом Чаадара там, где государем велено будет на службе стоять, не щадя головы своей и до смерти. В бою не изменять, ни к какому дурному и воровскому злому умыслу не приставать и ясак ежегодно давать от кыштымов, что в прежних годах великим государям ясаку не плачивали. На том на всем государю Белому Царю шертую. Что в сей книги писано, по тому мне так и поступать.

И приложила родовую тамгу к шертовальной записи.

— С Богом! — сказал князь и перекрестился, а затем поднес Айдыне саблю для борьбы с врагами и нагайку для наказания непокорных — то, что подтверждало согласие обеих сторон жить в мире и служить одному Отечеству. А следом вручил знамя, на котором были вышиты солнце и слова: «Никому не уступает» — напоминание мунгалам и джунгарам, что за чаадарским народом теперь стоит сила Российского государства.

— Мой народ верит тебе, Мирон, — сказала Айдына, принимая знамя.

Перевела дыхание и уже тише добавила:

— Я тоже верю, и наш сын верит…

— Чей сын? — оторопел Мирон. — Что ты сказала? Повтори!

— Твой сын, и мой, — Айдына прищурилась. — Ты должен знать о нем.

— Мой сын? — Мирон оглянулся, обвел всех взглядом, словно искал подтверждения, что не ослышался, затем перевел его на Айдыну. — Я думал, ты нашла себе мужа…

— Это твой сын! — произнесла она чуть громче. — Мирген вырастет настоящим воином и будет управлять Чаадарским улусом, поэтому я не отдам его тебе, Мирон. Он сердцем и телом кыргыз, и только глаза у него твои, синие…

— Айдына! — Мирон шагнул к ней и, не обращая внимания на любопытные взгляды, взял за руки. — Это наш сын, Айдына, и мы будем растить его вместе. Хочу, чтобы ты стала мне доброй женой. Я ведь все время думал о тебе, тосковал…

Мирон что-то еще говорил — сбивчиво, взволнованно, забыв о том, что они не одни.

Айдына молчала, лишь улыбалась, а затем осторожно освободила ладони и отступила на шаг назад.

— Ты еще не взял сына на руки, а уже хочешь назвать меня женой. — И кивнула Ончас: — Подойди!

Та засеменила к ним, путаясь в подоле халата. Малыш на ее руках подпрыгивал от нетерпения, тянулся ручками к матери. Айдына приняла его и грустно улыбнулась Мирону.

— Я никогда не буду твоей женой, Мирон! Ты живешь по законам орысов, я — по законам Чаадара. Я поклоняюсь своим богам, ты — своим! Я шертовала Белому Царю, но не тебе, Мирон.

— Ты не можешь лишить меня сына!

Мирон заступил ей дорогу, протянул руки к малышу. И тот безбоязненно перекочевал к нему. Прижался черной кудрявой головкой к камзолу, потянул блестящую пуговицу в рот. Странные чувства овладели князем — волнение и теплота, нежность к этому крошечному, уже родному человечку. Он прижал мальчика к груди, не понимая, как такое могло случиться, почему ничего не знал, почему сердце не подсказало, что у него подрастает сынишка? И как посмел, даже в мыслях, уступить Айдыну Киркею? Но произнести вслух все, о чем думалось, все-таки не отважился. Правда, и сдаваться по такому случаю не собирался.

— В жилах нашего сына течет не только кыргызская, но и русская кровь, — сказал твердо Мирон. — Поэтому он должен жить по вере, которая дала русским силу прийти в эти земли и помогла удержать их. И тот, кто не принял крещения, слаб и беззащитен перед земными и небесными силами.

— Непозволительно крестить младенца, коли мать его язычница, — прогудел за спиной голос отца Ефима. — А ежели мать сие решение примет, то в таком разе священный обряд провести над нею возможно инда на десятый день. Ибо искусити должна, что есмь вера православная, искренне, и глубоко покаяться в грехах прежних, и крест тот принять не корысти ради, а по любви к Вседержителю нашему, Господу славному и милосердному. Поелику надобно помыслы и душу очистить, штоб вельми светлы и чисты были аки у ейного младенца.

Айдына протянула руки к ребенку. Мирон нехотя, но отдал малыша. Его тотчас перехватила Ончас и засеменила в сторону, словно опасалась, что малыша отнимут. Старуха наверняка не поняла ни слова из разговоров, но, видно, почуяла что-то: завернула его в полу халата и прижала к груди, словно ограждая от чьих-либо посягательств.

Глаза Айдыны сверкнули. Она отступила на шаг, бросила взгляд на Ончас, будто удостоверилась в безопасности сына, но сказать ничего не успела. Дико заголосила Олена, из толпы заорали:

— Воевода, берегись!

Мирон резко вскинул голову, увидел поднявшего лук Киркея. Узкие глаза кыргыза помутнели от ярости, а изуродованное лицо исказила жуткая гримаса. Князь ринулся к Айдыне — защитить! Заслонить! О себе он сейчас не думал. Но не успел! Его буквально отшвырнули в сторону, да так, что Мирон едва не сбил Бауэра, но на ногах устоял. То Никишка спас его от верной смерти, но сам не уберегся. Первая стрела, выпущенная Киркеем, — тяжелая, боевая, — навылет пробила черкасу горло. А вторая ударила Айдыну прямо в яремную ямку под гривной. Оба свалились как подкошенные.

Расталкивая людей, Мирон рванулся к кыргызу. А тот, бросив лук, успел выхватить саблю и, отмахиваясь ею от наседавших служивых, со всех ног помчался к лошадям, только напрасно. Хозончи, державших в поводу своих коней, махом окружили казаки, обнажили шашки и оттеснили к воротам. Тогда Киркей завизжал истошно и, подпрыгнув, как мышкующая лиса, извернулся в воздухе, свалил саблей двух казаков, кинувшихся наперерез, и, не сбавляя скорости, метнулся к сходням, что вели на крепостную стену.

Толпа оглушительно взревела. Мирон увидел, как вскочил на коня Овражный, как вырвалась из ножен на волю его кривая татарская сабля. Киркей уже ловко карабкался по сходням, но сквозь орущее, разъяренное скопище людей вдруг пробился Адай. Пес не бежал, а, вытянувшись в струну, летел, стелясь над землей. Киркея он настиг на полатях. Народ внизу мигом замер, будто завороженный. Человек и собака сцепились в схватке. Дикие вопли Киркея смешались с рычанием Адая. Пес рвал Киркея клыками, а его свирепый рык напоминал рев разъяренного медведя.

Клубок из окровавленных тел перекатывался на полатях. Он то распадался, то сплетался вновь — с ходу не разберешь, где человек, а где собака. Кровь ручейками сбегала по доскам, летели вниз клочья одежды и шерсти. Похоже, Киркея не спасал даже куяк. Саблю он отбросил сразу, но изловчился выхватить нож. Мелькнула рука, блеснуло лезвие. Только пес успел сомкнуть челюсти на горле и рвануть так, как это делают волки, не оставляя жертве надежд на спасение.

Страшный полукрик-полухрип разорвал тишину на площади. И Киркей полетел вниз, уже мертвый, с растерзанным горлом и лицом, искромсанным собачьими клыками до костей, в лохмотьях кожи и плоти. Следом упал Адай. В отличие от Киркея, он умер не сразу. Приподнял большую голову, коротко взвыл, точно попрощался, и тут же, уронив ее на сломанные лапы, испустил дух.

Но Мирон уже не видел, как пес отомстил убийце. Он и без того знал, что Киркей не уйдет живым. Казачья ли стрела, мушкетная ли пуля обязательно настигли бы его. Но возмездие пришло от Адая. Собачья верность оказалась сильнее клинка.

Шум и гам, яростные крики — все вдруг отодвинулось на задний план. Князь поспешил к Айдыне. Чуть поодаль лежал Никишка, обломок стрелы торчал из шеи, глаза его были открыты и смотрели в небо. Над ним стоял Фролка и, то и дело крестясь и кланяясь, бормотал:

— Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего Никифора и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави-и-и…

Заметив Мирона, движением ладони закрыл глаза Никишки и горестно скривился.

— Черкас-то каков, а? Товарищ мой любезный! Скока от него тычков поимел, а сердце ведь рвется! Мочи нет, как жалко! — и, отвернувшись, громко высморкался.

Мирон ничего не сказал и прошел мимо. То, что он оказался на волосок от гибели, было теперь не столь важным! Пока он даже не осознал, что Никишка спас его. И думать мог только об Айдыне. О сыне он тоже забыл. Хотя, спроси его самого, кто он таков и откуда прибыл, вряд ли вспомнил бы или попросту не ответил бы. Сейчас ему не хотелось ни вспоминать, ни разговаривать. И только одна мысль билась в голове. Навязчивая, неотступная — она рвалась на волю, грозя излиться в крик — отчаянный, безысходный: «Айдына мертва! Ее больше нет!»

Три шага осталось до того места, где лежала его смертельно раненная любовь. Но эти шаги показались Мирону едва ли не самыми трудными в жизни.

Олена стояла рядом с Айдыной на коленях, крестилась и что-то шептала, обливаясь слезами. Увидев Мирона, отползла в сторону. Сарафан ее пропитался кровью, как и рубаха Айдыны. Княжна Чаадара была еще жива и лежала, сжимая рукой стрелу, торчавшую из раны. Но глаза уже помутнели, а на побелевшем лице застыла гримаса страдания. Никто не посмел извлечь стрелу, понимая, что кровь хлынет с новой силой. Мирон подложил под спину Айдыны руку, пытаясь приподнять, но она застонала и решительно качнула головой. А затем долгим взглядом посмотрела на него и, узнав, обреченно улыбнулась; на ее ресницах дрожали слезы.

— Сына… береги! — с трудом произнесла она.

В груди у нее заклокотало, на губах выступила кровь, но последним усилием воли она сумела-таки вытолкнуть из себя несколько слов:

— Серьги мои… сыну отдай… когда… мужчиной станет. Пусть… чтоб не прервать… силу…

Мирон склонился ниже, стараясь разобрать, что говорит Айдына, но она смолкла на полуслове, с трудом подняла руку и рванула стрелу. Кровь, пузырясь, хлынула из раны. Княжна выгнулась, словно пыталась оторвать голову от земли, но не справилась и закрыла обессиленно глаза. Затем глубоко вздохнула, отчего кровь струйкой потекла по подбородку, и замерла.

Мирон силился проглотить застрявший в горле комок и не мог. Он сам поднял легкое даже в доспехах, еще теплое тело и понес. Воины Айдыны ему не препятствовали. Они чувствовали его право нести их княжну и шли за ним, ведя в поводу лошадей. Ончас семенила следом, прижимая к груди малыша, прикрытого полой халата. Мирген, видно, заснул и не ведал о беде, случившейся с его матерью. Старуха — без шапки, с растрепанными седыми косицами — плакала молча, и черные, то ли от пыли, то ли от горя, слезы бежали по ее щекам. А кровь Айдыны стекала по рукам и одежде Мирона. Он нес ее, свою любовь, прижимая бережно к груди. Впервые открыто, на глазах десятков людей…

Черная туча заходила над острогом; резко стемнело, а Мирону казалось, что свет померк от его горя.

— Сюда! Сюда! Положи ее сюда! На парусину! — кто-то тронул его за рукав. — А то вот-вот дождь хлынет!

Мирон оглянулся. Андрей Овражный смотрел на него мрачно, но в глазах промелькнуло страдание. Старый товарищ! Он понял наконец, какая ржа точила душу молодого воеводы последние годы. Конечно, он знал, что князь увлекся было юной кыргызкой, но та сбежала на следующий день после ночи, проведенной в его покоях. Казалось, Мирон успокоился, но в плену, видно, все у них и сладилось…

Андрей вздохнул и помог Мирону осторожно опустить тело Айдыны на кусок парусины, который притащил Фролка-распоп. Он суетился тут же и шепотом поведал Овражному, что готов уступить собственноручно срубленную домовину.

— Из листвяга она! Крепкая! Для себя готовил, да, видать, не судьба, — шептал Фролка, косясь на Мирона.

А тот, опустившись на колени рядом с Айдыной, неотрывно смотрел на нее, не замечая ничего и никого вокруг.

— Надобно девку похоронить достойно, упокой ее душу, Господи! — Фролка размашисто перекрестился. — Хоть и язычница была, но все мы дети Божьи, а какого роду-племени, разве то важно?

И, шмыгнув носом, вытер слезу, скатившуюся по щеке в лохматую бороденку. Затем подошел к Мирону.

— Воевода! Обмыть бы надо Айдынку перед тем, как в керсту положить. Пускай бы Олена с бабами занялась, а?

Мирон поднялся на ноги.

— Да, — сказал глухо, — пусть подготовят. Похороним ее рядом с отцом за частоколом. Так будет лучше!

— Кыргызы могут воспротивиться, — осторожно заметил Овражный. — Мол, не по их обычаям…

— Как я сказал, так и будет! — неожиданно вспылил Мирон. — Айдына будет лежать рядом с Теркен-бегом. Она…

И тут будто взорвалось небо. Оглушительный раскат грома прокатился над острогом. Казалось, даже земля вздрогнула от грозного рыка стихии.

— Господи! — присев от неожиданности, прошептал побелевшими губами Фролка и быстро-быстро несколько раз перекрестился. — Это что ж такое творится?

Черная туча зависла над городком, напоровшись жирным брюхом на башенные флюгеры с двуглавыми орлами и на церковный крест. Завыли псы на посаде, заволновались, заржали лошади, замычали коровы и заблеяли овцы. Забегали суетливо люди. Бабы, вереща от страха, хватали детей, толкали их в избы. Мужики, торопливо крестясь, всматривались в небо, где творилось что-то несусветное: алые всполохи метались внутри тучи, бурлившей, как адский котел. Казалось, там копится неведомая сила, которая давит, распирает изнутри жуткое чудовище, а оно утробно ворчит, сопротивляется, но вот-вот разлетится в клочья.

Звонарь взобрался на колокольню. Но туча накрыла и ее. И оттого казалось, что колокола звучат с неба. Второй раскат грома и — почти мгновенно — третий, четвертый, и дальше — бессчетно — были намного мощнее и злее. Они заглушили и церковный набат, и дикие вопли острожного люда. А следом обрушились молнии. Небо яростно гремело и плевалось пламенем. Огненные стрелы били одна за другой, а то вдруг целым пучком, словно опытные бомбардиры по пристрелянным целям — крышам изб, казарм, амбаров, казенных складов, что вспыхивали разом, точно солома. Одновременно, как свечи, занялись башни острога и частокол; заполыхали лавки и базарные ряды на купище, мучные и соляные лабазы на берегу; запылали плотбище и причал, дощаники с разным товаром и рыбацкие лодки.

Святой храм мгновенно превратился в костер, а с колокольни полетел вниз сгусток пламени, то был звонарь. Жалобно ухнув, упали наземь колокола. Люди в горевшей одежде метались между избами, тащили детей, пытались спасать жалкий скарб и обезумевшую скотину; дико, по-звериному, кричали те, кто не смог выбраться наружу. Рушились крыши, трещали стены. Со страшным грохотом вспучилась вдруг в дальнем углу острога земля, взметнулась вверх стена дерна, камней, обломков дерева и кусков железа — то почти одновременно взорвались пороховой и оружейный погреба.

Языки пламени носились по воздуху, как огромные осы, и жалили, жалили всех без разбора. Отовсюду, настигая людей, калеча их и убивая, летели раскаленные угли, горящие головешки, красные от лютого жара бревна. Лошади с неистовым ржанием бились в стойлах, а те, что остались снаружи, порвав поводья, круша коновязи и сметая все на своем пути, ринулись в распахнутый зев ворот. Створки каким-то чудом успели развести воротные сторожа, открыв путь к спасению обитателям острога. Но тут налетел шквальный ветер — взметнул огонь до небес, закрутил, завертел его в стремительной пляске и понес ревущее пламя в степь, к сопкам, к кыргызскому лагерю…

Туче тоже не поздоровилось от его порывов. Она недовольно заворчала, забурлила сильнее, но метать стрелы не перестала. Раскаты грома не ослабевали и следовали один за другим без остановки. Молнии стегали Абасугский острог с прежним остервенением, словно стремились выжечь его дотла. Никто даже не пытался тушить пожар. Никакие силы, кроме ливня, не смогли бы погасить бушующий огонь. Люди поднимали черные лица к небу, тянули к нему черные руки и молили лишь об одном: «Дождя пошли! Дождя!»

Глава 38

Но дождь так и не пролился на раскаленную землю. Уже полыхали и степь окрест, и ближние поля с вызревшим хлебом, и зароды сена в лугах, и скирды соломы, и даже ближний лес занялся огнем…

Пробившись к приказной избе, Мирон обнаружил возле нее Бауэра, стоявшего на коленях. Немец почти не пострадал, только кафтан на нем сильно обгорел и кое-где еще дымился. Но он, схватившись за голову, похоже, этого не замечал и лишь повторял в исступлении:

— Die Truhe… Meine Truhe! [50]

— А чтоб тебя! — с досадой выругался Петро Новгородец.

Оказывается, он был тут же, поблизости, просто в огненной круговерти Мирон не сразу его заметил. И даже не успел крикнуть, чтобы остановить, удержать от безрассудного поступка. Петро бегом поднялся на крыльцо и нырнул в дверной проем, из которого рвались наружу клубы дыма. Уже полыхала крыша, трещали стропила, занялись огнем стены…

— Постой! — завопил истошно Овражный, выскочивший откуда-то сбоку, словно бес из преисподней, с черным от сажи лицом, с обгоревшей бородой и усами, в прожженном насквозь тут и там кафтане.

Но Новгородец, как всегда, управился быстро. Рубаха тлела на его спине, а руки и лицо лоснились от копоти, когда он вновь показался в дверях. Столкнув вниз сундук немца, махнул рукой, что-то весело прокричал… И тут обвалился козырек над крыльцом. Взметнулось столбом пламя, и сквозь него было видно, как Новгородец, упав на спину, тужился сбросить ногами тяжелую балку, но следом обрушилась крыша, за нею — стена, и огненное чрево поглотило навек одного из самых верных товарищей Мирона.

А Бауэр тем временем оттащил сундук в сторону и, обняв его, как величайшую в мире ценность, рыдал, продолжая твердить в безумном порыве:

— Die Truhe… Meine Truhe!..

Яростно выругался Овражный и, подступив к Бауэру, занес кулак для удара, но Мирон оттащил его от немца, который пучил на них налившиеся кровью глаза — пустые, как у юродивого, и тихо выл, размазывая слезы и сажу по лицу.

— Оставь его! — приказал строго. — Он не в себе!

Андрей буркнул что-то сердито, но перечить не стал. Пнул со злостью сундук и отошел, сгорбившись, как старик.

Мирон окинул взглядом пепелище. Торчали, будто гнилые зубы, курились дымом остовы башен и частокола. От жилых и казенных строений, купеческих амбаров и складов остались лишь трубы да груды балок и бревен, изъеденных черными струпьями. Земля спеклась от несусветного жара, покрылась толстым слоем сажи, углей и пепла, которые при каждом шаге взлетали вверх, мешая дышать и застилая обзор. Жуткие запахи гари, обугленной плоти и жженых костей витали в воздухе. Сгорело все, что могло сгореть, и огонь, утративший пищу, присмирел, затаился среди черных руин.

Сухая гроза! Нет ничего страшнее и безысходнее! Была ли то кара за человеческие грехи, Мирон не знал. Но чувствовал: беда пришла неспроста. Он стоял среди смердящих развалин, взглядом натыкаясь на останки людей — скрюченных, изглоданных огнем, даже в смерти тянувших руки к небу.

Молнии перестали бить в острог, словно вражья орда, свершив черное дело, отступила, устрашившись того, что натворила. Но гром продолжал рокотать совсем близко, едва слышно и тревожно. И Мирон вдруг осознал, что это не гром вовсе. Звуки плыли над землей, пробиваясь сквозь густые клубы дыма и вонь пожарищ, взмывая вверх, в поднебесье. А там по-прежнему колыхалась, ворочалась туча, словно пригвожденная стрелами молний к утесу, на котором совсем недавно кипела жизнь…

— Андрей, слышишь? — махнул он рукой в направлении звуков. — Что это?

Овражный скривился, пожал плечами. И вдруг не сел, почти упал на землю, словно разом отнялись ноги. Бауэр тотчас подполз к нему и, вытянув руку, ткнул пальцем в грудь атаману:

— Mein Ring… Ich habe ihn verloren [51] … Мой перстень… В эта проклятая страна!

Овражный, не глядя, толкнул немца в плечо. Тот завалился набок и снова обиженно залопотал что-то по-немецки. Мирон отвернулся.

Сил не было даже выругаться. Саднили ожоги и раны. Едкий дым раздирал легкие, горло пересохло, глаза слезились, но Мирон настойчиво, словно это было смыслом всей его жизни, пробирался сквозь чадившие руины, пытаясь обнаружить источник непонятного шума.

А он становился все ближе, ближе… Сквозь глухие удары стали слышны и другие звуки, похожие то ли на утробный вой раненого зверя, то ли на сдавленный человеческий стон. Где-то Мирон их уже слышал, но никак не мог припомнить, где именно. И даже в какой-то миг засомневался: уж не почудилось ли ему. Но тут сквозь сизый сумрак проступила странная черная фигура. Казалось, она плавала в дыму, извиваясь и меняя очертания. Мирон бросился к ней, и понял — это Ончас. Тетка Айдыны, в рваной, прожженной во многих местах рубахе и босиком, что-то кричала — гневно и требовательно, подняв к небу руки, в которых, как живой, бился бубен, тоже покалеченный огнем. Она трясла им над головой, колотила ладонью, и бубен отзывался — тоскливо и безнадежно.

— Ончас, — Мирон подхватил ее под локти, пытаясь поставить на ноги. — Где Мирген? Где мой сын?

Старуха с неожиданной силой оттолкнула его. Взгляд ее — дикий, бессмысленный — по-прежнему был устремлен в небо. Казалось, на ней не осталось живого места: лицо — сплошь в багровых струпьях, сразу не разберешь — то ли поранено огнем, то ли расцарапано в кровь. На голове — черные проплешины, следы сгоревших волос, руки и ноги — в угольно-багровых пятнах ожогов…

— Смотри на меня! — в ярости выкрикнул Мирон и тряхнул Ончас за плечи.

Но старуха вдруг выгнулась, захрипела. На губах ее выступила желтая пена, глаза закатились, и она обмякла в его руках. Бубен выпал из скрюченных пальцев.

— О, черт! — в сердцах выругался Мирон и опустил ее на пепелище.

Ончас дернулась, пальцы заскребли по земле.

— Не трожь! — буркнул за спиной Овражный. Мирон даже не заметил, как подошел атаман. — Отходит она! — и поднял бубен. — Дождя у богов своих просила! Тока не помогли боги! Шибко обозлились, видать!

Затем смерил Мирона угрюмым взглядом.

— Жив твой сынишка! С Оленой он! Фролка их сквозь подлаз под частоколом вывел из острога.

— Чего молчал? — схватил его за грудки Мирон. — Я…

И не договорил. Оглушительный раскат грома над головой заставил их пригнуться от неожиданности, и тотчас стена дождя обрушилась на землю, похоронив огненный всплеск из поднебесья. Как будто вешние воды пробили ледяной затор и, обретя свободу, ринулись вниз, ревя и беснуясь от небывалого восторга. Что случилось там, наверху, неведомо. То ли закончилась схватка небесных сил со злобными демонами, то ли время пришло туче родить, но ливень, который свалился на пепелище, оказался сродни гигантской прибойной волне, что крушит и увечит все на своем пути.

Косые струи хлестали, как плети. Мирон и Андрей стояли обнявшись, чтобы не сбило с ног лавиной воды, которая мчалась к реке, сметая и смывая то немногое, что осталось от острога.

— Будем, будем жить! — повторял как заклинание Андрей. — Еще и новый острог построим.

Мирон молчал. Только теперь он осознал, что ничего не будет! Ничего, что он любил душой и сердцем. Не будет нового острога! Не будет новой любви! Все унесла с собой Айдына! Все! Остался только сын! Как тонкий, с детский волосок, мостик, он был единственным, кто связывал князя Бекешева с этим миром….

Глава 39

Над дальними сопками поднялось солнце — чистое, словно отмытое до блеска утренними росами. Оно еще нежилось на верхушках сосен и берез под звонкие переливы ручья в логу, шорох листьев, потревоженных легким ветерком, и крики перепелок, что кормились на овсах, до которых не дотянулся огонь.

Скрип колес, крики возниц, недовольный храп лошадей разорвали рассветную тишину. Длинный обоз втянулся в долину между сопок. То уцелевшие обитатели острога покидали обжитые места. Не все ехали на подводах, большинство брели пешком. Женщины с черными лицами, мужчины, поникшие от непосильного горя, дети, вмиг ставшие сиротами, старики, потерявшие близких…

Кто-то шел, держась за телегу, кто-то опирался на срубленный посох, кого-то вели под руки или подставив плечо. Несли мелкий скарб — жалкий, потраченный огнем, прижимали к себе младенцев, а те, что постарше, плелись рядом, держась за мамкину юбку. Никто не плакал, не голосил, лишь иногда с телег доносились стоны раненых да шепот: «Потерпи, родненький, потерпи!»

Слезы давно были выплаканы, но страх не отпускал людей. Они спешили покинуть пепелище, уйти как можно дальше от того места, что стало братской могилой для доброй половины обитателей острога. Прибитое ливнем, оно уже не чадило, но еще долго сопровождали погорельцев смрадные запахи пожарища, пока не развеяли их степные ветры.

Мирон ехал верхом в конце обоза на косматой лошаденке, которую ему удружил Овражный. Огонь не пощадил и кыргызский табор. Родичи Айдыны разбежались кто куда. Одни успели подняться на сопку и отсидеться среди камней, другие не успели и сгинули в пламени. Одичавшие от страха табуны умчались в степь. Людей они к себе не подпускали, так что казакам с трудом удалось отбить от табуна десятка три коней и загнать их в овраг. Седло они знали, так что особо не сопротивлялись, сами скалились при попытке взнуздать, но телеги везти отказывались — вставали на дыбы, валились набок, рвали постромки, ломали оглобли, брыкались.

Кобыла Мирону тоже попалась зловредная — так и норовила лягнуть, а то и цапнуть большими желтыми зубами за руку или ногу. Но с норовом ее справлялась плетка, так что вскоре всадник и лошадь вполне поладили. Князь старался держаться рядом с подводой, на которой устроились Олена с двумя малышами да Бауэр со своим сундуком. Немец так и не пришел в себя от потрясения. Закутавшись в большую суконную шаль, он сидел, свесив тощие ноги с телеги, и смотрел в одну точку. Когда к нему обращались, поднимал голову, недоуменно вглядывался, затем молча отворачивался, словно все вокруг вдруг перестало существовать, а остались лишь пыльная колея, по которой катила телега, да мертвая после пала степь.

Распоп Фролка с жалкими остатками бороденки на обожженном лице занимал место возницы и, удерживая вожжи, изредка покрикивал на лошадь, успевая что-то тихо говорить отцу Ефиму, сидевшему рядом в рваном подряснике, из-под которого торчали босые ноги, обмотанные тряпьем. Борода святого отца слиплась от грязи и торчала в разные стороны мартовскими сосульками, лицо опухло. Из былого облачения священника остались лишь большой наперсный крест да прожженная в нескольких местах скуфья, прикрывавшая выстриженный на маковке кружок — гуменце.

Три дня назад князь и Бауэр, который теперь не отставал от Мирона ни на шаг, нашли их в логу за острогом, среди соснового бора. Каким-то чудом огонь пощадил деревья, возможно, потому, что ветер дул в другом направлении. Ливень стих мгновенно, словно кто-то опустил щит на запруде незадолго до того, как Мирон отправился на поиски. Туча растаяла, будто и не было ее вовсе, и мигом показалось солнце — не столь жаркое, как днем, мягкое, ласковое, точно виноватое. А в синем, по-весеннему ярком небе вдруг проступила радуга — охватила дугой горизонт с севера на юг, — диковинная, тройная. Среди тех, кто уцелел после пожара, тут же пошел разговор, мол, Господь райские врата велел открыть, чтобы принять души невинно убиенных сатанинским огнем. Люди, истерзанные бедой, снова смотрели в небо и осеняли себя крестом. А в их глазах, потускневших от горя и боли, затеплилась надежда.

Но Мирон ни в небо не глядел, ни по сторонам, ни на Бауэра, который, с трудом переступая ногами, тащился следом со своим сундуком. Скользя на мокрых камнях, князь почти бегом спустился в лог. Метнулся в одну сторону — никого, в другую…. И тут увидел Олену. Она сидела к нему спиной, на корточках у очага, сооруженного из двух камней, и помешивала палочкой какое-то варево в закопченной посудине. Ее сынишка прикорнул на попоне под навесом из сосновых лап и березовых веток, прижав к себе Миргена. Оба малыша, похоже, не пострадали ни от огня, ни от дождя. Спали крепко и спокойно, посапывая носами, с раскрасневшимися во сне чумазыми мордашками.

Мирон направился к Олене, но тут его перехватил Фролка. Распоп высунулся по пояс из свежевырытой ямы:

— Воевода, не нас ли ищешь? — и, оставив деревянную лопату на куче выброшенной земли, протянул руку: — Помоги-ка выбраться!

Оказавшись рядом с князем, стряхнул глину с ветхой рясы и подошел к стоявшей рядом с ямой домовине, прикрытой березовыми ветками. Сбросил их и махнул рукой.

— Глянь-ка! Спасли мы Айдынку от огня, — и, шмыгнув носом, отвернулся, — тока от стрелы не смогли сберечь…

— Как вы?.. — Мирон подошел к домовине.

Айдына лежала в ней, укрытая тем самым плащом с серебряными перьями, в котором въехала в острог. Князь скрипнул зубами и с трудом выговорил:

— Как вы смогли? Через подлаз… Я думал… Мертвая она… Сгорела…

Фролка торопливо вытер глаза рукавом рясы.

— Да как же бросить ее? Айдынку нашу? Бог не простит! Я Оленку с детьми-то вывел, а потом за ней вернулся, — он кивнул на домовину. — Так на парусине и притащил. Правда, чуть не помер! Но ничего, оклемался, слава те, Господи наш милосердный! А Никишку вот не успел! И тетка ейная, Ончас, от меня сиганула. Где уж мне за ней гоняться? Занялось все, как факел! — и перекрестился. — Упокой их душу, Господи! А домовину я еще по весне в логу сховал. И крест сработал. Хоть не крещенная Айдынка, да и церковь о нехристях не молится, но Оленка вон тоже крест с шеи сняла и в руки ей вложила.

Мирон оглянулся. Олена стояла возле очага, сложив руки на груди, и смотрела настороженно, словно опасалась чего-то. Князь подошел к ней, обнял за плечи.

— Спасибо тебе, милая душа, — сказал тихо. — За сына спасибо! И за Айдыну!

— Ты за Мишку не бойся, — сказала Олена быстро. — Я как за своим присмотрю.

— Мишка? — удивился Мирон. И поймал быстрые взгляды, которыми обменялись Олена и Фролка.

Распоп стащил с головы худую, всю в саже шапчонку, улыбнулся виновато.

— Ты уж прости нас, ради бога! Не чаяли тебя в здравии увидеть! Вот и окрестили ребятенка. Чтоб уберечь, значитца! Теперь ему ангел-хранитель ох как нужон будет! А седни ведь праздник святой — день архангела Божьего Михаила, вот и нарекли сыночка твоего Мишкой. Отец Ефим его крестил, вон он, подле ручья отсыпается, а мы с Оленой, значитца, крестные родители теперь.

— Возьми, — протянула небольшой узелок Олена. — Серьги тут, Айдынкины. Наказала сыну передать. Ты уж сохрани! Я ей в уши ниточки вдела. Не то змеи в ушах поселятся, и на небеса дорога будет заказана.

Мирон принял сверток, спрятал его за пазуху.

— Спаси вас Господь, — сказал тихо, а затем обнял Олену и поцеловал.

Она покраснела, отвела его руки. И не сдержалась, всхлипнула.

— Не суди нас, Мирон, за то, что мальчонку без тебя крестили, и Айдыну решили быстрехонько похоронить. Но, глянь, мы все на ней оставили. Ничего не утаили. Тока побоялись, что тать какой позарится, и нас прибьет, и Айдынку ограбит. Богатство ведь несметное. А так земелька все укроет…

И, снова всхлипнув, перекрестилась.

— Коли ихние боги ее не защитили, так пусть под дланью нашего Вседержителя лежит. Бог не Яшка, видит, кому тяжко. Авось ее и нас простит!

— Сегодня святой архангел Михаил преклоняет колени пред завесой Божией, повергается ниц и молится о душах, что находятся в страшных муках ада, — Фролка придвинулся к Мирону. Глаза распопа блестели. — Молится до тех пор, пока Господь не благоволит помиловать тех людей, о которых особенно усердно молятся на земле, подают за них щедрую милостыню. Молится он и обо всех живущих на земле. В святые его праздники все ангелы собираются вокруг архангела Михаила у завесы Божией. Авось и Мишкин ангел в том круге пребудет…

— Я говорить! Я предупреждать! — пронзительные вопли немца заставили их оглянуться.

Никто не заметил, как он спустился в лог. А теперь стоял на коленях подле домовины с перекосившимся от ярости лицом и, подняв руки к небу, кричал исступленно:

— Gott bestraft! Gott hat alle! Wir alle untergehen! [52]

— Чего он орет? — спросил испуганно Фролка и перекрестился.

Мирон не ответил, но подошел к немцу, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Затем бросил Олене:

— Успокой его, ты умеешь!

Она кивнула, подхватила Бауэра под мышки и потащила к ручью. А Мирон отправился к могиле и взялся за лопату. Ему еще предстояло похоронить любимую…

Князь стиснул зубы. Горькие воспоминания нахлынули с новой силой, вернули былую боль. Они не давали покоя — навязчивые, безысходные. То и дело возникали в памяти лица Айдыны, Никишки, Петра Новгородца, безумный взгляд Бауэра и дикий — Ончас…. Но горе, переполнявшее его, лишь отчасти могло сравниться с теми муками, которые он испытал, вернувшись в уничтоженный огнем острог. Душа его высохла, сердце превратилось в кусок льда. И в последующие дни, когда хоронили в общей могиле погибших, собирали подводы и разбежавшихся по степи лошадей, делили на всех крохи казенного провианта, уцелевшего в одном из амбаров, Мирон говорил мало, почти ничего не ел. И хотя валился с ног от усталости, ни разу не сомкнул глаз. Ночью, укрыв сына камзолом, сидел в одной рубахе рядом и бездумно смотрел в огромное черное небо, усыпанное мириадами звезд…

Лошадь дернулась и остановилась, приноравливаясь ухватить пучок сухой травы на обочине, и тем самым отвлекла его от мучительных размышлений.

— А, чтоб тебя! — выругался Мирон и огрел животину плеткой. Та недовольно фыркнула и перешла на неспешную рысцу, словно дала понять, чтобы седок на большее не рассчитывал. Придержав ее за уздцы, Мирон крикнул:

— Эй, Фролка, я на сопку поднимусь! Скоро вас догоню! А ты, чем лясы точить, лучше на дорогу смотри!

И, не дожидаясь ответа, направил лошадь по крутому склону. Та ловко переступала с камня на камень, и они довольно быстро достигли вершины, поросшей редким лиственничным лесом. Там во всю силу немереную резвился ветер, приминая травы и кусты. Мирон спешился и, держа лошадь в поводу, подошел к скальному обрыву. Перед ним, как на ладони, лежала степь вся в черных плешинах, оставленных огненным шквалом. Гряды синих сопок уходили за горизонт, а между ними сверкала серебристая лента Абасуга. С рвущей сердце тоской созерцал он знакомую до боли картину, с которой махом стерли то, что составляло его гордость, а теперь таило лишь грусть и разочарование. В считаные минуты острог исчез с лица земли, восстанавливать его не было смысла не только потому, что он потерял стратегическое значение. Это решение воевода Бекешев принял после долгих раздумий и споров с Овражным. И в конце концов велел атаману выводить ратных людей в Сторожевой острог на берегу Енисея.

Андрей сердился: Абасугский городок был ему дорог не меньше. Он даже брался восстановить его своими силами до первых морозов или срубить на первых порах зимовье. Но доводы Мирона оказались убедительнее. Среди тех, кто выжил при пожаре, было немало женщин и детей, немощных стариков и калек. Оставлять их в зиму без крыши над головой и провианта было бы сродни преступлению.

Так что поутру от табора погорельцев разошлись-разъехались в разные стороны две группы людей. Одна, верхами, двинулась на юг, то были казаки Андрея Овражного. Другая, состоящая из посадских жителей и крестьян, отправилась на север, в сторону Краснокаменска.

Ветер что-то лопотал в жидких кронах деревьев, несколько раз жалобно прокричал кобчик и снялся с ветки, полетел низко над скалами. А Мирон все никак не мог отвести взгляд от того места, где стоял острог, где остались могилы Айдыны и многих его товарищей. Сегодня он прощался с лучшими годами своей жизни, прощался с молодостью и юношескими мечтами. И не зря, наверно, вдруг почудился ему голос матушки — мягкий, ласковый, с легкой грустинкой. И старинное казачье предание вспомнилось, которое она как-то сказывала ему в детстве.

« Когда вся северная природа стонет от непогоды, донские витязи встают из забытых потомством могил, садятся на боевых коней и с воем и стоном несутся в облаках на родимый им Дон,  — говорила она, поглаживая своего младшенького по белокурой голове. — Тяжело им лежать в сырых могилах на чужой стороне. Скорбные души их пылают старым казацким огнем, спешат слиться со своим братством-товариществом и просят перенести их кости на дорогую родину. Многие во время бурь видели, как казаки, припав к луке, с длинными пиками и сверкавшими саблями неслись на боевых конях среди черных туч на теплый юг. Такова была любовь к Дону старых донских казаков…»

Мирон тяжело вздохнул. Нечасто матушка являлась к нему. А тут вдруг пришла, напомнила о себе. Видно, ждет не дождется, когда сын поклонится заброшенной могиле. Но вернется ли он когда-нибудь в родные места? Умоется ли теплой донской водицей? Упадет ли на колени перед ветхим крестом?

Глядя на степь, на Абасуг, на причудливые башни облаков на горизонте, он шептал слова молитвы:

—  Господи Боже Великий Царю, Безначальный! Пошли, Господи, Архангела Твоего Михаила на помощь рабу Твоему Мирону изъяти мя от враг моих видимых и невидимых. О, угодный Михаиле Архангеле, буди ми помощник во всех обидах, в скорбях, печалях; в пустынях, на распутьях, на реках и на морях — тихое пристанище. Святый Архангеле Божий Михаиле, если сродники и товарищи мои находятся в огненном озере, то выведи их из вечного огня своим благословенным крылом и приведи их ко Престолу Божию и умоли Господа нашего Иисуса Христа, чтобы простил им их грехи. О, Великий Михаиле Архангеле, помоги мне, грешному рабу твоему Мирону, избави мя от труса, потопа, огня, меча и врага льстивого, от бури, от нашествия и от лукавого. Избави мя, раба твоего Мирона, великий Архангеле Михаиле, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Облака клубились, росли, принимая затейливые формы, а Мирону казалось, что в небе, в блеске мечей и доспехов проходит крестоносное войско Архистратига, готовое к вызову вражды и к угрозам темной ненависти. Сотни обнаженных стальных клинков, сверкнув, взметнулись бы вверх при любом посягательстве черных сил на святую веру.

Белое воинство двигалось по небосводу во всем своем величии и могуществе. Ни один человек на свете еще не знал, что готовит ему завтрашний день, но небесная гвардия была, как всегда, на страже, на извечном посту своем у Престола Господня. В золотых кирасах и шлемах отражалось лучезарное солнце, а Мирону чудилось, что снова слышит он призыв Архистратига: «Прими оружие и щит и восстань в помощь Мою! Восстань!»…

Глава 40

— Таня! Таня! — ворвался в сознание чей-то голос, и она с трудом разлепила веки.

Над ней склонилась Ева со стаканом воды в руке.

— Очнулась! — с облегчением произнесла полька и, подведя ей руку под спину, помогла подняться.

Татьяна села. На удивление, голова не кружилась, но во рту пересохло, и она с жадностью опустошила почти до дна стакан, который ей поднесла Ева. Затем огляделась. Штабная палатка — вот где, оказывается, она сейчас находилась. И топчан, на котором она лежала, похоже тот, на котором спал Анатолий. Вон в изголовье его куртка брошена, а на полу — кеды. Но где же он сам?

Она перевела взгляд на Еву.

— Что случилось?

— Ты ничего не помнишь? — поразилась та.

— Помню, — поморщилась Татьяна и только тут заметила, что правая рука перевязана бинтом, сквозь который проступили ржавые пятна крови. — Откуда это?

— Поранилась, когда Пал Палыч отшвырнул тебя, — сказала Ева и ее глаза потемнели от гнева. — Ударил ногой, тупая травма живота. Я тебя осмотрела, вроде все обошлось. Но надо все-таки обследоваться. Как сейчас, боль где-нибудь чувствуешь? Когда лежишь или двигаешься? Не тошнит? Голова не кружится?

Татьяна отрицательно качнула головой и отвела руку Евы, которой та продолжала поддерживать ее под спину.

— Ничего не болит! Ни голова, ни живот! Чувствую себя абсолютно здоровой, только пить хочется.

И вновь потянулась к стакану, допила остатки воды.

— Хорошо, если так. — Ева забрала у нее стакан и неожиданно смущенно произнесла: — Пока ты лежала без сознания, сильно бредила! Имена какие-то повторяла, даже ругалась. Я поняла, тебе привиделась Айдына. Но кто такие Мирон, Мирген, Киркей? Ты так плакала! Я, честно, перепугалась!

— Сколько я была без сознания?

— Часа два, и все время что-то говорила, кричала даже и, знаешь, не всегда по-русски! Я даже не поняла, на каком языке…

— Толик слышал это? — спросила Татьяна сквозь зубы и отвернулась, чтобы скрыть отчаяние.

— Нет! Он сейчас с полицией. Допрашивают бандитов!

— Да? — обрадовалась Татьяна, мигом забыв о своих страхах. — Их всех схватили?

— Всех, — улыбнулась Ева, — до единого. Правда, Пал Палыч слегка обгорел. Машина свалилась в обрыв и взорвалась. Митяй успел его вытащить. Но Толик едва не порвал его. Еле успокоили!

— Я слышала взрыв, — задумчиво сказала Татьяна. — А еще я видела всадников с саблями. Они скакали в нашу сторону. Или мне привиделось?

Ева рассмеялась.

— Так это Каскар с друзьями. И не сабли то были, а косы. Парни отправились поутру травки накосить, а тут Севка прибежал. Вот они и примчались на помощь с тем, что было в руках. Но мы и без них управились. А через полчаса и полиция подкатила!

Ева присела рядом на топчан, дотронулась до забинтованной руки.

— Жаль, пришлось рубашку испортить, разрезать рукав, чтобы обработать рану. Но ничего страшного. Просто глубокая ссадина! — и обняла ее за плечи. — Ты молодец, Танюха! Признаюсь, считала тебя изнеженной городской барышней, а ты оказалась настоящим бойцом!

— Ева, мне надо с тобой посоветоваться, — Татьяна судорожно перевела дыхание. — Ты говоришь, что я бредила. Но это иное… Не знаю как объяснить… Ты медик, ты должна понять. Я не сошла с ума, правда!

— Говори, — строго сказала Ева, — я вижу, с тобой что-то не ладно! Так что давай, как на духу! Обещаю, дальше меня это не уйдет!

Татьяна набрала полную грудь воздуха, но тут на пороге возникли какие-то мужчины в гражданской одежде, ввели в палатку грязного, будто изжеванного завхоза в наручниках, усадили его за стол. Татьяна испуганно прижалась спиной к брезентовой стене, но Ева ободряюще похлопала ее по плечу.

— Как ты? — И, заметив ее взгляд, устремленный на вошедших, шепнула: — Похоже, нас сейчас попросят удалиться. Сможешь идти?

— Смогу, — кивнула Татьяна, испытав облегчение. Видно, еще не готова была к исповеди.

Она осторожно спустила ноги с топчана, и в этот момент в палатку вошел Анатолий. Голова его была перевязана, лицо в ссадинах, но вошел он стремительно и сразу посмотрел на Татьяну, вернее, на ее забинтованную руку. Лицо его исказилось, глаза сверкнули бешенством, и он двинулся к Пал Палычу. Ева кинулась наперерез, схватила его за руки. На помощь ей бросился один из мужчин. Вдвоем они силой заставили Анатолия сесть на топчан возле Татьяны. Он тяжело и нервно дышал, глаза полыхали ненавистью.

— Сдурел? — прошипела Ева. — Прибьешь эту сволочь и сам сядешь! Тебе это надо?

— Успокойтесь, Анатолий Георгиевич! — мужчина смерил его хмурым взглядом. — Никуда эта тварь не денется!

Пал Палыч с равнодушным видом уставился в столешницу. Кажется, он ничего не замечал, ничего не слышал — в растерзанном камуфляже, подавленный, но последние слова полицейского заставили его встрепенуться. Он резко поднял голову, оглянулся. Глаза его мрачно блеснули.

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от вас, менты, и подавно уйду! Помяните мое слово!

— Помолчи, Горянский! — буркнул второй мужчина. — Твои подельники много чего занимательного поведали, так что на этот раз не отвертишься, — и кивнул первому. — Выводи его отсюда! Не будем тревожить раненую.

До Татьяны наконец дошло, что раненая — она и это из-за нее взъярился Анатолий. Ухмыляющегося завхоза вывели из палатки. Ева странно засуетилась, посмотрела виновато на Татьяну.

— Вы тут посидите пока, а я на разведку сбегаю! Только обещайте меня дождаться, ладно?

— Ладно, — кивнул Анатолий, — сбегай, но недолго. Думаю, скоро опять по мою душу придут. Полиция опросила, но скоро начальство явится. Наверняка уже подъезжают!

Ева махнула рукой и выскочила из палатки. Анатолий мигом развернул Татьяну к себе лицом.

— Как ты? Тебе лучше? — И, не дожидаясь ответа, прижал ее голову к груди. — Господи, как я испугался! Чуть не зашиб эту сволочь, когда увидел тебя на земле, без сознания!

— Мне рассказали, — Татьяна мягко отстранилась и посмотрела ему в глаза.

Он тоже смотрел на нее не отрываясь и молчал. Затем поднял руку и коснулся ее волос.

— Я кошмарно выгляжу, да? — задала она абсолютно не тот вопрос, который хотела задать. И шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы, но они все равно покатились по щекам.

— Кошмарнее некуда, — едва заметно улыбнулся Анатолий, — но я люблю кошмарных женщин!

Здоровой рукой Татьяна коснулась его щеки, колючей от отросшей за сутки щетины. Сердце ее сжалось: неужто он мог погибнуть, не узнав того, что ей очень хотелось ему сказать?

— Не плачь! — Анатолий бережно, стараясь не задеть раненую руку, обнял ее. — Не надо, моя хорошая!

Но слезы уже хлынули потоком — горячим, безудержным. Майка Анатолия мигом промокла на груди. Он ласково погладил ее лицо, обнял за плечи. Татьяна прижалась к нему, обхватила за шею. Все закрутилось, завертелось, поплыло перед глазами — все быстрее, быстрее, как карусель. Мысли терялись, путались. Дыхание сбилось, и Татьяна снова всхлипнула.

— Опять ревешь? — Анатолий мягко отстранил ее и посмотрел в глаза. — Все закончилось! Никто сильно не пострадал. Кроме Федора, конечно! — поспешно исправился он.

У Татьяны мигом высохли слезы.

— Ты все рассказал полицейским? Меня допросят?

— Полицейские нашли труп там, где вы его с Евой оставили. Она отдала им нож. Убийца во всем признался, так что тебя опросят как свидетеля.

— Так вот взял и сразу признался?

— Так вот сразу! — усмехнулся Анатолий. — Дело в том, что нож этот имеет свой номер. Ты его просто не разглядела. Вычислить его владельца оказалось совсем нетрудно.

— Все-таки это Илья убил Федора? Я не ошиблась?

— Не ошиблась, — вздохнул Анатолий. — На самом деле его зовут Никитой, и он племянник Пал Палыча. Служил до недавнего времени в спецподразделении. Хотя у Пал Палыча тоже имя другое: бывший генерал КГБ Владимир Горянский. В советские времена курировал культуру, в частности, отслеживал, чтобы произведения искусства, в том числе антикварные, не уплыли за рубеж. Но, похоже, на чем-то нагрел руки. Из органов его попросили, говорят, чуть не посадили. Но обошлось как-то. Правда, пенсии его лишили и генеральского звания.

— Надо же, — Татьяна покачала головой, — помнишь, я сказала, что у него выправка офицерская, а он: «Нет, я всю жизнь на заводе… Бригадиром!»

— Еще каким бригадиром! — Анатолий обнял ее крепче, провел по волосам ладонью. — Успокоилась?

— Рассказывай, — приказала она. — Я так понимаю, Горянский ушел из органов и занялся тем, что ему близко и знакомо — антиквариатом?

— Не только. Он сколотил настоящую банду. Они промышляли и антиквариатом, и современными произведениями искусства, покупали, перепродавали, нелегально отправляли за границу. Не брезговали воровством и убийствами. Думаю, теперь их раскрутят по полной, если высокие покровители не найдутся. Последние лет десять они занялись нелегальными раскопками городищ и курганов. А недавно вдруг Горянский вспомнил о книге, которая досталась ему от деда — бывшего сотрудника МГБ [53] . Он в свое время допрашивал Льва Гумилева и твоего деда. Можно только догадываться, каким образом книга Бауэра попала к нему. Наверняка прибрал к рукам при аресте. Он тоже слыл знатоком антиквариата. После его смерти огромная и очень ценная коллекция раритетов досталась внуку.

— Но почему он вспомнил о книге? Столько лет не вспоминал, и вдруг…

— А тут подсуетился твой бывший жених.

— Виктор? — опешила Татьяна. — Он-то каким боком?

— А вот таким! Не забыла, что именно Виктор настаивал на том, чтобы ты рекомендовала мне Федора?

— Такое забудешь, — буркнула Татьяна. — Выходит, Виктор был знаком с Горянским?

— Мало того что знаком. Сеть антикварных магазинов, которую якобы выкупил Виктор, на самом деле принадлежит Горянскому. Твой жених давно был на подхвате у бывшего гэбиста.

— Он мне не жених, — огрызнулась Татьяна. — И пожалуйста, не забывай об этом!

— Хорошо, не забуду, — улыбнулся Анатолий. — Виктор и Горянский знакомы давно, с конца восьмидесятых, когда твой… Словом, Виктор фарцевал помаленьку. Промышлял джинсами, жвачкой, а затем его потянуло на большее. Поймали его на том, что пытался переправить за границу старинные золотые монеты. Вот тогда он и попал в поле зрения Горянского. И, странное дело, вышел сухим из воды. Так что его бизнес — чистой воды фикция! Все это время он работал на Горянского. И Федора попросил рекомендовать чисто по его настоятельной просьбе.

— Кажется, я понимаю, кого называли Дедом! — произнесла задумчиво Татьяна. — Получается, Федор был их человеком, но в какой-то момент отказался на них работать?

— Правильно понимаешь, — кивнул Анатолий. — Еще интереснее то, что Горянский оказался тем самым олигархом, который присвоил ценные находки из разграбленного кургана. Их переправили за границу, аж в Сингапур. ФСБ вышла на Горянского, но он умело перевел стрелки на Федора. Тот свое отсидел, но хозяина не сдал. Вот Горянский по-своему его и отблагодарил. И на работу устроил, и слежку за нами организовал.

— Но книга… Как он вспомнил о ней? При чем тут Виктор?

— Виктор поплакался ему, что невеста его бросила ради какого-то археолога, который нашел в Сибири таинственный Абасугский острог. Тут-то Горянский и вспомнил о книге, ведь в ней говорилось об Абасугском остроге и богатом захоронении кыргызской княжны. Об этом ему еще дед рассказывал, но Горянский считал его рассказы вымыслом. Словом, через своего компаньона, тоже любителя древностей господина Пролетова, его люди вышли на Раису. Она перевела им текст, правда, как всегда соврала. За перевод она получила не крохи, как утверждала, а очень приличную сумму. Племянник Горянского Никита приехал в наш город почти сразу после того, как на руках у них оказался перевод текста Бауэра, устроился на работу в Дом детского творчества, чтобы держать руку на пульсе. И мигом сколотил себе команду из бывших студентов и старшеклассников. Они дождались начала раскопок, Федор указал им место, где находилась та башня, под которой похоронили Айдыну. Они начали раскапывать, наткнулись сразу на домовину, но тут нарисовались Всеволод и Людмила… Остальное ты знаешь.

— Вспоминаю, — произнесла задумчиво Татьяна, — Федор говорил там, на берегу, что не подписывался на убийства и не хочет вновь топтать зону. Мол, ему надо, чтобы сын рос с отцом…

— Горянским сейчас занимаются чекисты, а не полиция. Ты их только что видела. У них я узнал настоящую фамилию Федора — Григорьев. И сразу вспомнил историю, которую мне рассказал коллега на одном из совещаний в Москве. Федор и вправду был археологом, но в начале девяностых из археологии ушел. Но не совсем. Стал заниматься нелегальными раскопками. Подделал заявку и от имени директора одного питерского НИИ получил Открытый лист, который давал право на археологическую разведку и раскопки в районе одной из деревень в Новгородской области. С этими документами он и отправился на огород одного дедка-пенсионера. Вполне возможно, история эта осталась бы незамеченной, но дедушка обратился в милицию с заявлением, что не давал разрешения на уничтожение посадок картошки. Начали разбираться и выяснили, что Григорьев действительно работал в институте пять лет, но затем срок контракта истек и его уволили. Уже в ходе расследования было установлено, что часть огорода — это селище IX—XV веков, отнесенное к объектам культурного наследия, правда, регионального значения. В федеральном реестре памятников истории и культуры он не значился, поскольку не прошел историко-культурную экспертизу и не получил соответствующий паспорт. В отношении же Григорьева у оперативников остались подозрения, что бывший археолог работал под заказ и искал что-то целенаправленно. Однако к суду незадачливого копателя удалось привлечь только за подделку документов, да и то за малозначительностью преступления люди в мантиях решили его не наказывать. Больше всех в этой истории пострадал дед, чей огород подвергся раскопкам. Судейские отказали ему в требовании к институту оплатить триста рублей за мешок картошки и двести за выравнивание перекопанного участка. Ввязавшись в судебную тяжбу, дед получил в итоге огород с обременением в виде археологического памятника. И какие тайны хранит его участок, пока никто не знает.

— Получается, история с олигархом и присвоением находок была не первой в его биографии? — удивилась Татьяна.

— В этом плане у него богатый послужной список. Думаю, нас бы он тоже не пожалел. Но совсем недавно Федор женился, и где-то полгода назад жена родила ему сына. Возможно, это обстоятельство изменило его жизненные установки. А может, просто устал работать на алчных хозяев. Теперь уже не расскажет, да и бог с ним!

— Толик! — Татьяна снизу вверх заглянула ему в глаза. — А что с сокровищами, теми, что нашли в домовине? Где ты умудрился их спрятать? Бандиты весь лагерь перевернули и ничего не нашли.

Анатолий расплылся в улыбке.

— А я их не прятал. Не успел просто. Кто знал, что на нас обрушится стихия, а следом — Горянский со своей бандой? Вот ведь жучара! Я ни разу в нем не усомнился. Думал, дедок еще бодрый, подработает на пенсии. А дедок-то — бывший генерал с криминальными наклонностями. И нет, чтобы отсидеться в Москве, примчался за тридевять земель. Слишком большой куш наметился, боялся упустить. Жаль, книги при нем не оказалось. Но перевод Раисы нашли у его племянника. Без одного листа. Того самого, что ты подобрала в грязи.

— Все-таки Никита был в овраге, когда ранили Бориса?

— Нет, его не было! Приятели отличились!

— Ладно, хватит уже про Горянского! — рассердилась Татьяна. — Расскажи лучше про находки. Что с ними?

— Находки? — засмеялся Анатолий. — Ты не поверишь, но все это время они находились в коробках, куда их упаковали Ева и Ольга Львовна, а потом задвинули под раскладушку.

— Так она притворялась больной? — поразилась Татьяна. — Говорила, что не в состоянии разогнуться… Боже, как она не испугалась? Ведь бандиты всю камералку перерыли. Девчонки рассказывали, как она ругалась при этом, крыла их последними словами.

— В этой эпопее все-таки ключевые слова «нашатырный спирт». Если б ты не разбила бутылку, то, вполне возможно, события разворачивались бы по сценарию Горянского. И сокровища нашли бы, и с Ольгой Львовной не церемонились бы. Просто скинули бы ее с раскладушки. Ты, получается, спасла не только нас всех, но и ценнейшие артефакты. Видно, сам бог тебя послал!

— Скажешь тоже! — смутилась Татьяна и уткнулась ему в грудь. — Я об этом не думала и последствия не просчитывала.

Анатолий погладил ее по голове.

— Конечно, в конце концов артефакты придется передать в Институт истории материальной культуры РАН в Санкт-Петербурге. Но я очень надеюсь, что в Хакасии создадут когда-нибудь отдельную экспозицию или даже музей, где будут выставлены наши находки. Музей Айдыны! Неплохо звучит, а? Ева к этому времени воссоздаст ее облик…

— А я нарисую портрет Айдыны, — сказала тихо Татьяна. — И не только ее, но и Мирона Бекешева, и Теркен-бега, и Ончас, и Киркея… Нарисую, как выглядел и сам острог и те, кто его строил…

— Нарисуешь? — Анатолий поднялся с топчана. Взгляд его стал тяжелым. — Так же, как Бауэра? Честно, когда вскрылась история с Горянским и книгой твоего деда, я подумал, уж не в одной ли ты с ними упряжке. Ева меня отругала, мол, все твои поступки подтверждают обратное…

— Я не с ними! И слава богу, Ева это поняла! Но я должна кое-что рассказать, чтобы ты тоже понял, наконец… — Татьяна с трудом перевела дыхание. — Можешь назвать это фантазиями художника, мистикой или просто бредом сивой кобылы, но только выслушай, не отмахивайся, не смейся и не смотри на меня как на сумасшедшую… Возможно, это тебе и поможет в чем-то…

— Хорошо, рассказывай, — Анатолий пододвинул стул и устроился напротив. — Обещаю, что выслушаю со всем вниманием, на какое только способен. Единственно, — он, как прилежный школьник, поднял руку, — можно ли задавать вопросы во время твоего повествования?

— Можно, — улыбнулась Татьяна, — если тебя что-то заинтересует.

Она забралась на топчан с ногами, закуталась в плед и начала свой рассказ, стараясь смотреть поверх головы Анатолия, чтобы, не дай бог, не заметить усмешку на губах или недоверие в глазах. Но тяжело дались только первые фразы, затем она забыла обо всем и уже не рассказывала, а словно воочию переживала те события, которые странным образом воплотились в удивительные видения…

— Вот и все! — наконец сказала она и печально улыбнулась. — Острог сгорел, Айдыну похоронили, Мирон с сыном вернулся в Краснокаменск. Олена осталась при нем — нянькой для малышей. Вырастила и Михаила Бекешева, и своего сына от врага Айдыны Тайнаха… А серьги Айдыны, как видишь, добрались до меня…

Анатолий молчал и смотрел на нее странно, будто зачарованный. За все это время он не задал ей ни единого вопроса, ни разу не перебил, чтобы уточнить что-то.

— Ты веришь мне? — требовательно спросила Татьяна. — Или?..

— Верю, — Анатолий смущенно улыбнулся, затем встал со стула, подошел и взял ее за руки. — Конечно, это очень похоже на сказочный сон, но детали… От них никуда не денешься. Большинство из того, что ты рассказала, может оценить только историк. Самое главное, ты подтвердила многие мои догадки. Ты просто не понимаешь пока, как это ценно для меня и для истории, конечно. Правда, все это к отчету о раскопках не пришьешь, но зато я теперь знаю, отчего оттолкнуться и в каком направлении двигаться дальше. Я не верю в мистику, но серьги Айдыны наверняка обладают особой силой, сумевшей перенести тебя через века… Прости, говорю бестолково, путано, но это от волнения. Танюша, — он опустился на топчан, — почему не рассказала об этом раньше? Чего боялась?

— Наверно, тогда еще не пришло время, — она отвернулась, чтобы не выдать слезы, которые вновь навернулись на глаза.

— Успокойся, — сказал ласково Анатолий. — Опять приготовилась реветь? А хочешь, я открою тебе одну, просто ужасную правду?

— Почему ужасную? — слезы мигом высохли, и Татьяна повернулась к Анатолию, уже улыбаясь.

— Твоя Айдына терпеть не могла Тайнаха? Правда?

— Правда, — кивнула Татьяна. — Он был заносчивым и самонадеянным типом.

— Надеюсь, меня таковым ты не считаешь? Дело в том, что Тайнах вроде как мой и Люськин далекий предок. Меня ведь, по сути, тоже Тайнахом зовут. А со студенческих лет пошло: Толя, Толик, Анатолий. Так и привык. Сейчас откликаюсь на Анатолия Георгиевича.

— Зря привык, очень красивое имя, — неожиданно резко прервала его Татьяна и покачала головой. — Но почему же потомок кыргызского бега носит немецкую фамилию?

— Всякое в жизни случается, — улыбнулся Анатолий. — Только фамилия не немецкая. Предки по отцовской линии — эстонцы. Были сосланы перед войной в Сибирь. А с Тайнахом мы родственники по материнской линии. Большое количество русской, а затем эстонской крови проявилось во мне сильнее, а вот старшая сестра очень похожа на мать. Кыргызская кровь берет свое…

— Значит, мы — родня по крови, — тихо сказала Татьяна, — но в отличие от Айдыны, я люблю своего Тайнаха и даже не прочь выйти за него замуж…

Глаза Анатолия сверкнули. Он крепко обнял ее и принялся покрывать поцелуями лицо, шею, плечи, а затем прижался к губам — сильно, но нежно.

Татьяна не сдержалась все-таки, снова заплакала.

— Спасибо тебе, — шептала она сквозь слезы и ловила его взгляд. — Спасибо, что не оттолкнул, что понял…

Анатолий протяжно вздохнул, еле слышно пробормотал: «О боже мой!» И снова коснулся губами ее губ…

Время… Им обоим понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Татьяна вслушивалось в его и свое быстрое дыхание в тишине палатки, пытаясь понять, что же такое сейчас произошло… Что-то нереальное! То, что хотелось испытать вновь и вновь, чего оказалось мало и так много, что оно заполнило собою весь мир вокруг, всю вселенную…

— Танюша, — Анатолий ласково погладил ее по руке. — Теперь вместе? На всю жизнь?

— На всю жизнь! — эхом отозвалась она и прижалась к теплому плечу любимого.

Покой и счастье — не к ним ли стремилась ее душа? Или душа Айдыны? Но, впрочем, сейчас это было неважно!

Татьяна закрыла глаза. Как хорошо ей было сейчас, а если и хотелось всплакнуть, то только от великого, заполнившего до краев чувства любви…

***

Над дальним озером поднялась в воздух пара больших птиц цвета вечерней зари. Огненнокрылые птицы — хысхылых — парили над бескрайней степью, над каменистыми сопками, над Абасугом и березовыми рощами под ослепительно голубым небом. Красивые сильные птицы! Птицы любви и надежды!..

От автора

Трилогию «Фамильный оберег» я писала не один год. И все это время происходили странные, воистину мистические, происшествия. Оттого писалось трудно, хотя кто-то и скажет, наверное: с чего вдруг морочить голову над авантюрным романом? Соглашусь, роман — приключенческий, герои вымышленные, но он о реальных исторических событиях, происходивших в южной Сибири в начале XVIII века на большой территории от Красноярска до Саянских гор, — событиях драматичных, часто кровавых, связанных с приходом русских в Присаянье и судьбою коренных обитателей тех мест — кыргызов.

Но и в те времена люди любили, страдали, рожали детей, теряли друзей и близких. Так что роман «Фамильный оберег» не только о войнах и смерти, в первую очередь он — о жизни, потрясающе прекрасной во всех ее проявлениях, о людях, об искренности и чистоте их чувств и помыслов. Он об уникальной культуре древнего народа, жившего в полном единении с Природой. Он о самой Природе — той, что дает нам жизнь и любовь, что успокаивает и одаривает своей красотой, а случится, мстит со всей беспощадностью, на какую только способна…

Огромная благодарность всем, кто помогал и направлял меня в этой работе, позволял рыться в старинных документах и книгах, кто советовал и подбадривал, кто критиковал и подсказывал, а кто просто подгонял меня вопросами: «Ну когда же будет продолжение, когда?» Вот они, эти люди — мои добрые и отзывчивые друзья: профессор Валентина Тугужекова — директор ХакНИИЯЛИ, благодаря ей родилась идея романа; Людмила Ермолаева — директор Минусинского музея имени Николая Мартьянова, Валерий Балахчин — начальник инспекции по охране культурного наследия Министерства культуры РФ, Сергей Скобелев, Вячеслав Тараканов, Игорь Таштандинов — археологи, Ирина Богданова, Надежда Смирнова — писатели, Елена Абумова, Юрий Амелин, Людмила Полежаева — журналисты. Низкий поклон вам, друзья! Без вас этот роман не состоялся бы! Роман о Хакасии — удивительной земле в самом сердце Сибири.

Примечания

1

Об этих событиях читайте в романах И. Мельниковой «Фамильный оберег. Закат цвета фламинго» и «Фамильный оберег. Отражение звезды».

2

Парсу́на(-ы) (искаженное persona — личность, особа ) — портреты реальных исторических лиц, создававшиеся в традициях иконописи. По сути, первые светские портреты.

3

Немецкая, или географическая, миля = 7,42 км.

4

Помещение для камеральной обработки материалов, собранных во время экспедиций и полевых изысканий.

5

Моя честь зовется — верность. ( Нем .)

6

Писаница — памятник наскального искусства, культуры и истории древних народов.

7

Петроглифы — изображения, высеченные на каменной основе.

8

Тагарская культура — археологическая культура, распространенная в VII—III вв. до н. э. в Минусинской котловине, в районе Красноярска и восточной части Кемеровской области. Названа по острову Тагарскому на Енисее (напротив г. Минусинска).

9

Окуневская культура — археологическая культура первой половины второго тысячелетия до н. э. (эпоха бронзы) на территории Южной Сибири. Названа по местности Окунев — улус на юге Хакасии, где в 1928 г. С.А. Теплоуховым впервые был раскопан могильник этой культуры.

10

Разрешение на право производства раскопок археологических памятников в России и СССР.

11

Ст. 243 УК РФ «Уничтожение или повреждение памятников истории и культуры, предметов или документов, имеющих историческую или культурную ценность» предусматривает штраф в размере от 200 до 1000 минимальных размеров оплаты труда либо лишение свободы на срок до пяти лет.

12

Стихи В. Гене.

13

Андроновская культура — археологическая культура эпохи бронзы. Выделена в 20-х гг. ХХ в. С.А. Теплоуховым. Названа по деревне Андроново близ Ачинска.

14

До свидания, господа и дамы! ( Польск .)

15

Матерь Божья. ( Польск .)

16

Серебряное или золотое украшение в виде обруча. В древности гривну носили на шее, как женщины, так и мужчины.

17

Негодяй. ( Польск .)

18

Об этих событиях читайте в романе И. Мельниковой «Фамильный оберег. Отражение звезды».

19

Чаатас — камень битвы ( хакасск .) — могильник (VII—VIII вв.) енисейских кыргызов, живших на территории современной Хакасии вплоть до начала XVIII в. Находится на левом берегу Енисея, близ с. Копёны. Раскопки производились в 1939—1940 гг. Л.А. Евтюховой и С.В. Киселевым.

20

Граф С.Г. Строганов (1794—1882), основатель Строгановского художественного училища. В течение почти сорока лет граф Строганов был председателем Московского общества истории и древностей Российских. Ежегодно снаряжал на свои деньги научные археологические экспедиции на юг России. Результатом этих раскопок в Крыму стали богатые керченские клады и «скифское золото», ныне хранящиеся в Эрмитаже.

21

Мангазея — первый русский город XVII в. в Сибири. Располагалась на севере Западной Сибири, на реке Таз. Основан как острог в 1601 г. Прекратил существование после пожара 1662 г.

22

Куль-оба — курган скифского вождя IV в. до н. э., открытый в 1830 г. близ г. Керчи.

23

Черт побери! ( Польск .)

24

Иди к черту! ( Польск .)

25

Бинди в индуизме — цветная точка в виде капли, которую индианки рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

26

Миллер Герард Фридрих (Федор Иванович) (1705—1783) — историк, археограф, этнограф. Совершил (1733—1743) путешествие по Сибири, собрал богатый исторический и этнографический материал в местных архивах. В 1750 г. вышел первый том его книги «Описания Сибирского царства».

27

Как спрятано, так и найдется. ( Польск .)

28

Предысторию читайте в романах И. Мельниковой «Фамильный оберег. Закат цвета фламинго» и «Фамильный оберег. Отражение звезды».

29

Русские.

30

Дух петли. ( Хакасск .)

31

Шведами.

32

Цинга.

33

Опашень (опашни) — старинная женская верхняя, чаще летняя, одежда. Долгополый кафтан (из сукна, шелка и пр.) с длинными широкими рукавами, частыми пуговицами донизу и пристежным меховым воротником.

34

При Петре Первом раскольникам было разрешено открыто жить в селениях и городах. При этом они должны были носить особого рода платье: мужчины — крашенинную однорядку и сермяжный зипун с козырем красного сукна; женщины — опашни и шапки с рогами.

35

Одно из названий казаков.

36

Рукопашный бой.

37

Древко с привязанным хвостом коня либо яка, служившее в XV—XVIII вв. знаком власти.

38

Десятников.

39

Сибирский ландшафт.

40

Мой сундук очень тяжелый.

41

Повторные браки.

42

Тюркские.

43

О, да! Он офицер!

44

Сию секунду! ( Нем .)

45

Очень быстро. ( Нем .).

46

К бурятам, в Забайкалье.

47

Башкиры.

48

Старинное гладкоствольное огнестрельное оружие, заряжаемое с дула.

49

Шертовать ( тюркск .) — давать клятву, присягать.

50

Сундук! Мой сундук! ( Нем .)

51

Я его потерял… ( Нем .)

52

Бог наказал! Бог наказал всех! Мы все погибнем! ( Нем .)

53

Министерство государственной безопасности СССР (1946—1953 гг.).