Помоги проекту - поделись книгой:
– Так, умница, продолжай!
– А еще можно другим наставникам на все это с той стороны вала посмотреть…
– И? Ну самое-то главное – что?
– Ага, поняла! – торжествующе воскликнула Анна. – Велеть им, чтобы ни слова в похвалу, а только в порицание… придираться ко всякому.
– О! Вот уже глас зрелой женщины, боярыни слышу.
– А еще можно заставить Сучка это все слушать, – с увлечением принялась перечислять она, – и чтоб ни слова поперек сказать не смел! А потом чтобы всё, что наставники укажут, переделал по их слову. А еще приказать, чтобы, пока не переделают, Сучок не смел из крепости к Алене отлучаться! Ой, да лысый дурень за это Нилу такую же прическу, как у себя, изладит!
– Ну! Я ж говорил: что-что, а пакость измыслить баб хлебом не корми! Хорошо, устроишь ты все как рассказала, а какую пользу с этого получить можно?
– Э-э… шутковать со мной наперед заопасаются.
– Это – раз. Еще?
– Прилежней работать станут, а то вдруг я опять позову наставников их работу проверить?
– Это – два. Еще?
– Ну… – Анна призадумалась. – А! Знаю! Получится, что я им тогда не поверила, а только притворилась.
– Не то! Об этом говорено уже. Дальше думай.
– А что ж еще-то?
– Думай, я сказал!
– Так, сейчас… погоди…
– А я и не спешу никуда, нам еще долго разговаривать.
Аристарх опять шлепнул ладонью по колену:
– Не отвлекайся! Какую еще пользу из этого случая извлечь можно?
– Да не знаю я, не придумывается никак!
– Тьфу, чтоб тебя. Самое же главное! Ну как тебе объяснить-то… Вот, к примеру, ты с другими бабами чем-то Варвару уела… или обсмеяла… Вы как, между собой некую общность ощутите, хоть на малое время?
– А-а! Если я вместе с наставниками плотников, как Мишаня говорит, мордой об стол приложу, то я для воинов еще больше своей стану!
– Ну разродилась наконец-то! Я уж думал, повитуху звать придется. Верно, у воинов уважения и доброты к тебе хоть и немного, но прибавится. Глядишь, и вспомнит при случае кто-нибудь: а как мы с боярыней-матушкой плотников через хрен вертанули… Гм… Да-а, едрен дрищ… Еще что-нибудь измыслишь или иссякла?
– Все вроде бы…
– Нет, не все! Для себя самой, для того места, которым думаешь, что из нашего разговора добыла?
– Да я тебе все уже рассказала…
– Не все, тебе говорят!
Анна поежилась под тяжелым взглядом Аристарха, судорожно пытаясь сообразить, что же еще ему от нее надо, но он неожиданно сменил гнев на милость.
– Ну да ладно. Вспоминай-ка: с чего у нас разговор про Просдоку и про плотников начался?
– Это самое… сейчас… С того, что ничего похожего нет. Так?
– А чем закончилось?
– Что все, считай, одинаково было.
– Верно. А сейчас самое главное. Слушай внимательно да получше запоминай. Потом можешь время от времени мои слова про себя повторять, особенно когда какая-нибудь трудность у тебя объявится. Очень полезно.
Аристарх уставился Анне в глаза так, что та невольно подобралась, будто в предчувствии опасности или перед очень важным делом.
– Первое: ты на заботу с крепостным строением отозвалась так, как в общем-то обыкновенной бабе и надлежит – взяла и новый наряд себе измыслила. – Аристарх заговорил так, что пропустить его слова мимо ушей или усомниться в них стало невозможно. – Греха в том особого нет, ибо вы, бабы, так устроены, что, надев обновку, немного другими становитесь, не такими, как прежде. Но ты же баба не обыкновенная, а боярыня, начальный человек. Этого для тебя мало. Раз и навсегда запомни: если ты на беды, заботы и прочие неожиданности, даже радости, отзываешься, как обыкновенная баба, значит, ты либо сглупила, либо чего-то не поняла или просмотрела, одним словом, допустила леность мысли.
Ты, конечно, можешь спросить: а как боярыня на такое отзываться должна? Очень просто! Думать надо не о том, как эта беда или радость тебя, Аньку Лисовиниху, затрагивает, а о том, как это скажется на том деле, во главе которого стоит боярыня Анна Павловна из рода Лисовинов. Не бойся, это нетрудно. То есть тебе нетрудно, ибо ты баба зрелая, детная, большое хозяйство вести привыкла. Вот для свиристелок, мужа не познавших, это неподъемно, а тебе почти такое же делать уже приходилось. По молодости, вспомни, думала сначала про себя, потом уже про все семейство и про детей разом. Тогда ведь по-другому мысли текли? Так?
Анна только кивнула в ответ.
– А когда беда с Фролом и Корнеем случилась, тебе за весь род Лисовинов думать пришлось, пока Корней не оздоровел. И ведь про себя порой напрочь забывала? Так?
– Так…
– Ну вот… А теперь у тебя круг мыслей еще шире раздвинулся. Это понятно?
– Понятно, только… веришь, дядька Аристарх, так иногда хочется обыкновенной бабой побыть…
Анна даже и не заметила, что, как в молодости, назвала старосту дядькой.
– Верю, Аннушка, верю. По себе это знаю, но никуда не денешься, стезя такая. Не вздыхай, не вздыхай, это – плата за власть над людьми. Плата, конечно, немалая, но и незапредельная, и увильнуть от нее не выйдет, сразу все потеряешь!
– Да это-то понятно, – отозвалась Анна, не удержавшись тем не менее от тяжкого вздоха.
– Это одно, – помягчевший было голос Аристарха снова отвердел. – Теперь второе. Я тебе не зря напомнил, что ты зрелая, много повидавшая и много пережившая баба. И не зря я тебя заставлял искать общее в совсем казалось бы разных случаях. Все, что в прошлом довелось испытать, для начального человека, ежели к этому правильно подойти, опора и подсказка на будущее. Невозможно каждый раз заново придумывать, что и как тебе делать, с ума сойдешь. Учись находить в событиях общее с тем, что с тобой раньше случалось. Как это делается, я тебе только что показал, а дальше уже все от тебя зависит. Сумеешь этому научиться – станешь настоящей боярыней. И копи, собирай, запасай способы, хитрости, навыки действий, решений, слов и поведения в схожих по сути, но внешне разных случаях. Тогда сможешь все делать и быстро, и правильно. Поняла?
– Поняла.
– Тогда повтори.
– Да что ты меня, как девчонку неразумную…
– Повтори, я сказал! – Аристарх рыкнул так, что Анна поперхнулась на полуслове и послушно пересказала своими словами то, что сейчас услышала.
– Ну… как-то так. Правильно, пожалуй. Для начала повторяй это про себя каждый день, хоть бы и перед сном. И вспоминай разные случаи из жизни, хоть своей, хоть от других услышанные; и ищи в них общую или сходную суть. Поначалу будет непросто, потом попривыкнешь, и легче пойдет, но если постараешься, то вскоре ощутишь от этого великую пользу. Обязательно ощутишь! Ты вот, поди, терзалась: как это мне боярыней быть, как все в голове держать, как всем и всеми повелевать. И не только терзалась – робела наверняка. Так?
– Так, дядька Аристарх.
– Ну вот я тебе снадобье от тех страхов и терзаний, считай, дал. Но, если что, приходи, ни в совете, ни в наставлении не откажу.
– Спаси тебя Христос, Аристарх Семеныч.
– Гм… да… Благодарствую на добром слове, Аннушка. Жаль, ответить тем же не могу. Слово мое будет незлым, но поучительным.
– Мы с тобой, Анюта, хоть до правильных вещей в разговоре и дошли, но одно слово ты очень и очень неправильное сказала. Я за него цепляться не стал, чтобы главную мысль не прервать, а вот теперь тебе на него укажу. Ты сказала: «Приказать наставникам». Где это ты видала, чтобы бабы воинам приказывали? Даже простым ратникам! А ведь Филимон десятник! И неважно, что увечный, от этого уважения к нему еще больше!
– Так я боярыня…
– Ты, Анька, только НАЗЫВАЕШЬСЯ боярыней! Пока. А станешь ли… Воинов наставниками служить прислал сюда Корней, и служат они ему, значит, и приказывать им может только он! Ты же можешь их просить. Но и приказывать тоже можешь… Сидеть!
Аристарх ухватил Анну за руку, не давая возмущенно вскочить и уйти: последние слова старосты она восприняла как нескрываемое издевательство.
– Сидеть! Я тебя учу, а не измываюсь! Ты здесь, в крепости, как я в Ратном. Поняла?
– Что-о? – Удивление было таким, что Анна даже забыла про обиду. – Как ты-ы?
– Именно! Корней в воинских делах главный, а я – в обыденных. Коли я в своем праве, то и Корнею приказать могу, но в его дела встревать – ни-ни! Так и ты здесь главная в делах обыденных и в этих делах имеешь право приказать любому, а в делах воинских… Леха твой хоть и называется старшим наставником, но против Филимона… иногда и вовсе никто.
– Как это иногда?
– Заставить тебя снова самой додумываться, что ли? – Аристарх скривился и поскреб в бороде. – Не-а, ну его на хрен, так расскажу.
– Ты, Анюта, конечно, можешь меня спросить: «А строительство – дело обыденное или воинское?» А я отвечу: это как посмотреть! Вот нынешний случай с помостами… Ежели ты скажешь: «Приказываю проверить, верно ли артель помосты для стрельбы поставила?» – будешь не права! Это – дела воинские. А вот ежели скажешь: «Приказываю с плотниками посчитаться за то, что меня, боярыню, дурой захотели выставить», – в самый раз! Корней наставникам твое достоинство блюсти наказал… Если и не сказал о том напрямую, то все и так всё правильно поняли, не отроки, чай. И получается, что ты приказываешь исполнять волю воеводы – раз. А еще приказываешь покарать за пакость в обыденной жизни – два.
– И что ж, мне всякий раз так?
– Ага! Я ведь тоже все время по тонкой грани хожу: вот тут я могу приказать, тут не могу, а вот тут зависит от того, как дело повернуть. Это тоже тягота начального человека, и никуда от нее не денешься. И не говори мне, что это трудно; бабы, почитай, всю жизнь этак извиваются: детям можно приказывать, мужу – нет, но бывают случаи, когда можно. Что, не так, скажешь?
Возразить в общем-то она ничего не нашла, разве что опять вспомнить, как ошибочно посчитала наставников своими людьми, но… Неожиданно, начисто порушив нравоучительность разговора, Анна хихикнула.
– Ты чего? – удивился Аристарх.
– Так стена-то… хи-хи-хи… стена-то недостроенная! Хи-хи-хи!
– Ну и что?
Анна и сама не понимала, с чего это ее разобрало при таком серьезном разговоре, да еще при Аристархе! Но остановить смех не могла и заливалась, как девчонка, только что не заикалась от хохота.
– Так ведь… хи-хи-хи, ой, не могу… так говорят же… хи-хи-хи… Полра… полработы дуракам не показывают! Хи-хи-хи!
– И что?
– Так выходит… хи-хи-хи… я ум… я умная… хи-хи-хи… в крепостном строении умная… о господи, лопну сейчас… хи-хи-хи… они мне сами это, считай, сказали… хи-хи-хи… ой, мамочка!
– Гы… ну Анька… гы-гы-гы… ну зараза… это ж… это ж надо придумать! Гы-гы-гы!
Смеялся, впрочем, Аристарх недолго. Примолк на короткое время, расправил усы, глянул на собеседницу очень серьезно и заговорил спокойно, не повышая голоса:
– Ну ладно, повеселились и будет. До сих пор я тебя, Анюта, учил, а теперь ругать начну.
Анна насторожилась: стало понятно, что ничего хорошего от продолжения беседы ей ждать не приходится, хоть и говорил староста негромко, неторопливо, не употребляя бранных слов.
– Стезю свою ты, боярыня Анна Павловна, на нынешнее время правильно поняла: все свои силы, умения и разум употребить на благо крепости, Академии, Младшей стражи и всего, что им сопутствует. Решение твое правильное, но выполняешь ты его нерадиво, а от этой твоей нерадивости прочие беды проистекают. А коли не одумаешься, то будут и далее проистекать. Сама ты этого, конечно, не замечаешь; люди многое сами за собой не замечают, а со стороны видно очень хорошо. Вот я тебе об этом сейчас и поведаю. …А если станешь в заблуждении своем упорствовать, то и иные средства, окромя словес, для твоего вразумления найдутся.
Аристарх замолчал, в упор глядя на Анну, но та не сочла нужным что-либо говорить, лишь слегка кивнула, показывая, что внимательно слушает. Было понятно: приятель свекра не угрожал, не пугал, а лишь показывал собеседнице, что случившееся для него не новость, не неожиданность, а нечто вполне ожидаемое и понятное, и средства исправления сложившегося положения и ему, и Корнею давно известны. А уж сомневаться, что они готовы при нужде эти средства применить, не приходилось, особенно после поучения о поиске общего в разных событиях.
– Сильно надеюсь, – ехидным тоном продолжил Аристарх, – что дураками ты меня и свекра своего не почитаешь, а потому и не думаешь, что мы не понимаем, какая взбаламученность мысли проистекает от беременности Листвяны у людей нам близких, дальних, да и вовсе посторонних тоже. Опричь того радуюсь, что не представляемся мы тебе и слепцами, не видящими неспособности Татьяны заменить тебя на месте большухи в лисовиновской усадьбе. И уж вовсе в несказанном счастии пребываю от мысли, что не держишь нас с Корнеем за сопляков-девственников, не подозревающих о тихой, но свирепой бабьей грызне среди вашей куньевской родни.
Аристарх выставил вперед ладонь, останавливая собравшуюся вставить слово Анну, досадливо поморщился от того, что приходится отвлекаться от главной мысли, но говорить продолжил все так же негромко и неторопливо:
– Знаю, что хочешь сказать. Мол, многое в бабьих делах мужам незаметно, а недоброе копится-копится, а потом прорвется, а ты это все видишь и понимаешь… Пустое! Да, видим и замечаем не всё, так нам мелочи и не надобны – главное-то понятно. И что копится, тоже не страшно. Пусть прорвется, мы тут же и задавим. Задавим безошибочно, понеже все наружу выставится, и уже ни одна зараза не сможет невинные глазки состроить и спросить: «А что я такого сделала?» Да и спросить не осмелятся, а если осмелятся… Поняла, надо думать?
– Поняла… – негромко, в тон старосте, проговорила Анна. – Пожалеют, что на белый свет родились…
– Ну… как-то так. Да. А теперь молчи и слушай! Ты уже решила положить все свои силы на дела здешние, – Аристарх повел головой в сторону крепости, – и все-таки, вопреки своему решению, лезешь в дела ратнинские. Причин тому я вижу две. Первая – твоя уверенность в том, что мужи в бабьих которах не разберутся и доведут до беды. Зря так думаешь. Чего-то мы действительно не видим и не понимаем, ибо то дела бабьи, и встревать в них нам не след. Чего-то замечать не хотим, ибо мужам зазорно в то влезать.
– Но главное зрим, понимаем и знаем, как пресекать либо поддерживать, но действия наши уже вам, бабам, либо не видны, либо непонятны. Так себе впредь и мысли. Таинства ваши… гм… есть ведь и такое, что мужам и впрямь знать не надобно. Так ведь?
– Так, но…
– Никаких «но»! Если мы с Кирюхой не тычем пальцем и не кричим, аки молокососы: «А я знаю! А я видел!» – еще не значит, что мы слепые, глухие и из ума выжившие. С первой причиной – все. Теперь вторая. Она хуже первой, ибо если первая причина более от ума проистекает, вернее, от его недостатка, то вторая – от того, что не удержалась ты, в бабьи дрязги влезла да себя над всеми остальными бабами поставила! Тоже мне – боярыня! Не стыдно? А? Свекровь-то хоть свою покойную вспомни: она себе такое позволяла? Ведь и по уму, и по силе, что телесной, что духовной, ей, почитай, равных в Ратном не было. Да она ту же Варвару могла бы мордой по грязи возить как угодно, но хоть раз ты что-то подобное за ней замечала? А теперь помысли: какова доля ТАКОЙ жены в Корнеевом сотничестве? Более половины или менее? И какова должна быть твоя доля в будущем Михайловом боярстве?
– Таковы, значит, причины… М-да… – Аристарх покривил рот в усмешке. – Да знаю я, знаю, что ты со мной не согласна! Тьму слов найдешь, чтобы мне возразить, а на кой они мне? Мне от тебя мысль требуется! Пусть хоть одна, но дельная. И пусть она с моими в чем-то разойдется – не можем мы с тобой думать одинаково – однако быть та мысль должна боярской, а не бабьей. Так что держи язык на привязи, а мысль выпускай на волю, только не сейчас, а потом. А сейчас слушай меня дальше.
Теперь, значит, о последствиях твоей нерадивости и бабьей… нет, не дури, конечно… скажем так: неуемности. Последствия уже есть, и они скверные. Если бы я случайно, – Аристарх жестом подчеркнул случайность события, – совершенно случайно не вмешался, все было бы еще хуже. Кузьма… Ты знаешь, зачем он в Ратное ездил?
Поделиться книгой: