Помоги проекту - поделись книгой:
– Еж… твою мать!!! Окорока нажрала… лахудра брюхатая… дерьма подвода… бугай тебя огуляй… Да подвиньте вы эту колоду на сносях… сама ща рожу!!!
Разломанные перила моста перекосились, по всему мосту перед входом в крепость валялись рассыпанные жерди из порушенной поленницы; несколько мальчишек помогали свалившемуся в воду товарищу выбраться на скользкий берег. Перевернутая вверх колесами телега виднелась из воды, а Тонькина лошадь все еще всхрапывала в руках своих спасителей. Драгоценная корзина, перевернутая и раскуроченная в пылу сражения, печально валялась в сторонке в окружении своего аппетитного содержимого, ныне безвозвратно погибшего, бесславно затоптанного и не поддающегося опознанию.
Арина растерянно стояла посреди всего этого погрома, не замечая, что так и продолжает держать несчастную Млаву за намотанную на руку косу. От нового возгласа Прокопа обе дружно вздрогнули, тем более что выкрикнул наставник вовсе неожиданное:
– Дежурный десяток! Хвалю за службу!
Все-таки разница между первой и второй полусотнями была очень заметна: недавно появившиеся в крепости отроки из лесных селищ еще не успели как следует обтесаться и не сообразили ответить привычным для старожилов: «Рады стараться, господин наставник!» А увечный воин, не обращая внимания на их нарушение, продолжил:
– Да, хвалю! – Прокоп обернулся к Аньке. – Защитнички, говоришь? Правильно, защитники! Мы их не с бабами воевать готовим, а с такими же воями. С бабой же только другая баба справляться должна. А вы хоть пальцем пошевелили? Вас тут десяток стоит – только рты раззявили! [8] Одна Юлька вмешалась – пигалица против эдакой…
– Во, верно говоришь, Прокопушка! – подала голос Верка, поднимаясь наконец на ноги. – Не воинское это дело, с бабами воевать. Они ее, дуру, пожалели – любой муж на Тонькином месте и костей бы не собрал. Да и меня не особо задели… приласкали, считай. Подумаешь, пара синяков выскочит.
– А вы, вертихвостки пришлые, вот о чем подумайте, – неожиданно осклабившись, наставник обратился к девичьей стайке, окидывая ее откровенно-оценивающим взглядом, да так, что девки съежились и передернулись. – Если отроков натаскивать с бабами воевать, так на ком им учиться? А ну кто хочет, выходи! Прямо щас и начнем!
Девчонки неуверенно захихикали, на всякий случай сбиваясь еще теснее, а Прокоп упер левую руку в бок, а правой – с крюком – ткнул в их сторону.
– Вас же учат себя защищать! Почему ни одна про это не вспомнила? Куда вся ваша наука уходит? Вы что же, думаете, вас предупредят, дескать, защищайтесь? Не дождетесь – тати из-за угла нападают. Вот я велю отрокам вас за разные места неожиданно хватать: проверим, как вы к нападению готовы. А после этого и посмотрим, кто над кем громче посмеется. Парни-то вас похватать не откажутся, только рады будут…
Над Млавой смеетесь, дурищи? Да вы все ей в подметки не годитесь! Именно так – и нечего мне тут кривиться! – Он погрозил крюком дернувшейся было Проське. – Кто из вас может вот так, безоглядно, на десятерых оружных кинуться? Ну? То-то! Вы, балаболки пришлые, главного не поняли: Ратное не зря воинским поселением величают, у нас не только все мужи – воины, но и бабы за себя постоять могут. И девки тоже! – Прокоп кивнул в сторону Млавы. – Вот такие, как она, несколько поколений подряд выходили в поле с оружием, каждый миг из кустов стрелу ждали – и растили ратников. Вы тут носы задираете, в новых нарядах по воскресеньям красуетесь… Да наши ратнинские девки вас сметут и не заметят!
Такая неожиданная и резкая отповедь ошарашила не только сбившихся в кучу, чуть не до слез обиженных и возмущенных девчонок, но и Арину.
Впрочем, сама Млава, кажется, и не слышала, как ее хвалят. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы и грязь, она попыталась было подняться, но снова рухнула на четвереньки. Арина помогла ей встать и удержала от попытки снова рвануться к матери, которая теперь лежала, уткнувшись лицом в землю, и только мычала что-то невразумительное. Пятеро отроков, заломивших бабе руки, сидели на ней верхом и отпускать не спешили. Впрочем, из Тоньки уже как будто воздух выпустили: она даже не пыталась дернуться. Прокоп не спеша приблизился и кивком головы велел отрокам отойти. Лепеха подняла голову, отплевываясь, и очумелым взглядом посмотрела на родственника:
– Прокоп… – жалобно пропыхтела она. – Это чего же тут у вас деется-то?
– А ты чего хотела? – ухмыльнулся Прокоп, склоняясь к ней и подхватывая ее под подбородок крюком. – Чего разлеглась-то? Вставай давай! – Он потянул бабу вверх, и Тонька, охнув, невольно последовала за его рукой, поспешно поднимаясь на ноги – страшный железный крюк грозил впиться в горло. – Ты чего сюда приперлась? С соседками досыта не наругалась? Как перед Лукой оправдываться станешь, дура? Ты же против его запрета пошла! Главу рода ослушалась!
Прокоп отпустил Тонькин подбородок, брезгливо поморщился, глядя, как та размазывает по лицу грязь и смешивает ее с кровью, обильно сочащейся из глубоких борозд, оставшихся на физиономии от Веркиных ногтей, обернулся, чтобы подозвать Юльку, и тут заметил Анну, молча стоявшую у ворот.
К зарождению скандала Анна Павловна не успела – в глубину склада поднявшийся шум долетел не сразу, но слова Прокопа о ратнинских бабах и девках расслышала хорошо и сразу поняла, что наставник прав; а вот она опять недодумала, что-то упустила в воспитании девиц, и теперь придется как-то исправлять положение. Да еще и боярское достоинство соблюсти. Для начала же требовалось навести хотя бы мало-мальский порядок перед воротами.
– Арина, у девиц сейчас какое занятие должно быть? На складе? Вот и отправляй их на склад, нечего им тут прохлаждаться. А Марию с Анной, – Анна обернулась к дочерям, – в девичьей оставь. Пусть себя в надлежащий вид приведут, и ждите в моей горнице. Прокоп, проследи, чтобы телегу вытащили да лошадь перепрягли.
– Анна Павловна, – отозвался Прокоп – я тут велел плотникам трехдневный строгий пост устроить, а то больно резвыми стали… Одобряешь ли?
– Не только одобряю, но и велю им репу без соли варить. Для… гм, пущего вразумления.
Толпа перед воротами потихоньку начала рассасываться. Девицы отправились на склад, где отроки купеческого отделения, гордые ролью наставников, пытались объяснить им, как вести учет в большом хозяйстве. Отроки дежурного десятка суетились, доставая из воды свалившуюся с моста телегу, Прокоп отдавал им какие-то распоряжения, но Анна уже не слушала: ее занимали растерзанные, перемазанные, мокрые, поцарапанные, с наливающимися синяками мать с дочерью.
– Вишь, Анна Павловна, какая гостья к нам пожаловала-то? – ехидно пропела Верка – тоже мокрая, грязная, с синяком под глазом, но чрезвычайно довольная и собой, и всем случившимся. – Да попутала малость, не у себя, чай, в селе. Ишь ты, в воинской крепости свои порядки наводить вздумала! Или вон колодец узрела да по привычке не удержалась… Ты на кого тут хвост задрала, коровища? – развернулась Верка к сникшей Тоньке. – Тут за Варвару и ее прихлебал не спрячешься! Память теперь тебе, морда полосатая, надолго останется! И радуйся, что не всю шкуру с тебя спустила, а малым клоком отделалась на первый раз!
– Вер, ты сама-то иди, переоденься, – усмехнулась Анна. – Хороша! Макар увидит – что скажет?
– А что Макар? Я ему всякая люба! Ладно, иду-иду уже… – и заспешила, повинуясь строгому взгляду Анны. – Дел-то и правда немерено… Некогда тут с разными…
– Млава! – Анна демонстративно не удостаивала Тоньку своим вниманием и глядела только на испуганно вскинувшуюся девку, которая даже всхлипывать перестала. Видимо, до нее наконец-то стало доходить, во что она вляпалась. – Проводи мать умыться и в лазарет. Пусть Юлия посмотрит, что там с ней. – Боярыня глянула на стоящую тут же Юльку. – Ты уж там сама разберешься.
Та согласно кивнула и молча заспешила к себе.
– Себя в божеский вид приведи. – Анна брезгливо оглядела воспитанницу. – Долго не копайся: до переправы мать проводишь и бегом на занятия! Отроки лошадь перепрягут, и чтобы я ее тут больше не видела. Как она потом с Лукой объясняться будет – ее дело, – жестко проговорила боярыня.
Тонька уже было открыла рот что-то сказать, но при этих словах захлопнула его и побледнела так, что даже сквозь грязь и кровоподтеки стало заметно, да и Млава передернула плечами при напоминании о деде: он хоть и баловал ее, но и суров бывал порой так, что лишний раз вспоминать не хотелось.
– А с тобой пока так решаю… – продолжала Анна, – до конца месяца остаешься в крепости. Домой по воскресеньям ездить не будешь. Коли увижу, что ты стараешься перебороть свою лень и обжорство, оставлю тебя здесь, уж так и быть. А коли нет… ну тогда пусть дед тебя забирает и сам дальше рассудит, наказывать или награждать… Он нам слово давал, это слово твоя мать нарушила, а значит, и я от своего обещания свободна. Поняла?
Девчонка кивнула с несчастным видом, а Тонька охнула и схватилась за грудь. Анна сдвинула брови и повысила голос:
– Как отвечать надлежит?!
– Слушаюсь, боярыня… – запинаясь, прогнусила Млава и всхлипнула.
– Сопли подбери! – рявкнула Анна. – Ступай!
– Слушаюсь, боярыня! – На этот раз Млава, выпучив глаза от усердия и испуга, выпрямилась и сделала героическую попытку втянуть живот. Не преуспела, конечно; поспешно метнулась к матери и повлекла ее за собой в сторону лазарета, пока в добавление ко всему сказанному не прозвучало самое страшное: «Без обеда останешься!»Арина, как и было велено, привела боярышень в горницу Анны и сама с ними осталась. Ожидала она боярыню чуть ли не с той же маетой, что и сестры, и сама не знала, с чего так волнуется. Ее вины в утреннем беспорядке вроде не было, но с другой-то стороны, и умения она должного не проявила, растерялась сама, как девчонка, а еще наставница! Если бы не воспитанницы, перед которыми приходилось выказывать уверенность и спокойствие, так, наверное, заперлась бы у себя в горнице и расплакалась от обиды на свою беспомощность. Кабы не Верка, разве бы она справилась сегодня? Разве смогла бы ту же Тоньку остановить? Да что Тоньку! И с Млавой без Юльки не сладила бы! Хорошо, Андрей этого позорища не видел…
С самого первого дня в крепости Арина изо всех сил старалась не оплошать – уж так хотелось, чтобы признали ее здесь своей; все время настороже была, а после проводов еще и маету свою ото всех скрывать приходилось. Хоть и старалась держать себя в руках, но чувствовала себя словно тетива натянутая, разве что не звенела. И будто ту тетиву помаленечку, незаметно, то приотпускали, то снова настораживали, и с каждым разом натяг усиливался. А когда ослабнет, неведомо. Крепилась, конечно, сколько сил и выдержки хватало: если здешние бабы могут так жить, то и ей привыкать надо. Поход, поди, не последний, хотя вот об этом она старалась сейчас вовсе не думать – этот бы пережить. И помимо него тревог и сомнений хватало.
В воскресенье Настена сняла с души одну тяготу, успокоила ее насчет детей: твердо сказала, что рожать Арина сможет; зато другого беспокойства добавила с избытком. А теперь новая докука – слова Прокопа занозой в душу вошли. Ох, что-то Анна еще скажет! И ведь не зря же ей тоже велела быть, значит, не только для дочерей будет вещать; их бы она и наедине могла уму-разуму поучить.
Анна, войдя в горницу, где вместе с Ариной ждали ее дочери, и в самом деле с порога насмешливо оглядела их: надутую Аньку со все еще красным ухом и Машку, обиженно закусившую губу. Видно, тоже до сих пор слова Прокопа переживала.
– Ну что, красавицы? Получили сегодня?
– Да дядька Прокоп за свою родню заступался! – запальчиво бросила Машка. – Ясное дело! Он им родич, потому и тетку Антонину велел в крепость пропустить.
– Не с того боку заходишь, доченька…
– Да к этим толстухам с какого ни подойди – все едино! Ни ума, ни ловкости!
– Зато отваги достало: против целого десятка, не раздумывая, стеной за свою кровь встали. Если бы Верка не вмешалась, неизвестно, чем дело кончилось! – Анна помолчала, давая дочерям осмыслить сказанное, а потом неожиданно спросила: – Вы бы смогли вот так же за меня заступиться?
И девчонки, и Арина с изумлением воззрились на боярыню.
Анюта первой опомнилась, начала было что-то говорить, но мать прервала ее.
– Вы вот сейчас свою обиду на слова Прокопа тешите, а того не подумали, что он не просто свою родню, Тоньку Лепеху, уважил, но вдову ратника. Вы Касьяна, отца Млавы, не помните, конечно, малы были, когда он погиб, а я-то помню. Славный воин, и с отцом вашим дружил… Вы своего отца часто вспоминаете.
Под строгим взглядом матери Анна-младшая смутилась и как-то неловко дернулась: то ли кивнуть хотела, то ли плечами пожать, а Мария застыла, ожидая продолжения.
Анна подошла к дочерям, обняла их за плечи, привлекла к себе, вздохнула.
– Ах какие вы еще маленькие дурочки… хоть и вымахали уже почти вровень со мной…
Девчонки обмякли под материнской рукой, прижались к Анне; Арине даже почудился тихий всхлип. Ей внезапно захотелось тихонько выйти и, прикрыв за собой дверь, оставить дочерей наедине с матерью хоть ненадолго: появилось такое чувство, будто она в щелочку подглядывает за чем-то, что от чужих обычно прячут. Вспомнилась матушка, что частенько вот так же ее к себе прижимала, то ли утешала, то ли сама искала утешения. Даже когда Арина уже взрослой женщиной вернулась домой из Турова, она для матери все равно так и оставалась любимой доченькой.
– Ну может, не часто, не каждый день, но все-таки отца вы вспоминаете, так ведь? – (Девчонки согласно кивнули, сильнее прижавшись к матери.) – Вы у меня счастливые, девочки, вы отца помните. Хоть и редко у него за ратными заботами для вас время находилось, но он все-таки любил вас.
– Мам, вот все говорят, что отец суровым был, я слышала, и злым его называют, – нерешительно заговорила Мария, – а он ведь нас никогда не ругал, правда, Ань?
Анюта сама обняла мать, положила голову ей на плечо и мечтательно улыбнулась:
– Правда. Отец нас хозяюшками называл. Я помню, как он нас маленьких на плечи сажал и по двору катал. Подпрыгивал, игогокал, я пугалась и хватала его за волосы, чтобы не упасть. Помнишь, Маш? – Все так же не размыкая объятий, Анюта наклонила голову, скосила глаза, увидела кивок сестры и удовлетворенно вздохнула. – А еще я как-то попросила его подкинуть меня высоко-высоко… чтобы улететь. Он и подкинул…
– Ну да, – хихикнула Мария, – подкинул… А дело-то не на дворе было… Ох и громко ты тогда головой стукнулась! Слез было…
Анюта на мгновение насупилась – воспоминание было не самым приятным, но тут же засмеялась: – Зато он потом у меня прощения просил и меду дал, чтобы не плакала, вот!
Анна Павловна молча слушала разговор дочерей, и лицо у нее было какое-то… не боярское совсем. И любовь, и горечь, и память – все в нем было.
Но невольно представила себе Андрея с ребенком на руках, да как он на него смотреть будет, да вот так по двору катать на плечах, и сама чуть не всхлипнула – так захотелось его увидеть! Ну когда же это ожидание закончится?!
Аринка отвлеклась на свои мысли и не сразу заметила, что разговор Анны с дочерьми повернулся от воспоминаний к делам насущным.
– Вот видите, сколько вы всего о своем отце помните. А у Млавы ничего этого нет, и не было никогда.
– Как это? Почему? – хором выпалили сестры и тут же поняли, в чем дело. – Ой, она же совсем малая, значит, была, когда дядька Касьян…
– Вот именно. Ей и двух лет не исполнилось, когда она сиротой осталась, а Антонина – вдовой. Тетка Капа и сама уже к тому времени овдовела, так что с тех пор у них в доме одни только бабы. Лука их, конечно, не забывает, да и Аристарх у нас за вдовами на совесть присматривает, так что живут они справно, но ни отцовских рук, ни его заботы Млава не знает. Вы вот сызмала привыкли говорить, что живете в воинском поселении, но замечаете только внешнее, то, что всем посторонним видно: сотня, ратники, воинское учение… Но ведь это не все. – Анна взглянула на Арину, и та затаила дыхание, поняла: вот оно, вот; не зря боярыня этот разговор при ней затеяла, сейчас и станет ясно, зачем.
– Скажи-ка, Арина, когда ты замуж выходила, о чем думала, чего от Фомы своего хотела получить?
Арина даже растерялась: никак не ожидала такого вопроса, да и в одном слове на такое не ответишь. Невольно сказала то, что первое на язык попросилось:
– Да чего все хотят: любви и заботы, жизни семейной в счастье и покое. – Подумала и добавила: – Достатка в доме, наверное, чего еще-то?
– Ага, – удовлетворенно кивнула Анна. – А от тебя чего муж ждал?
– А чего все от жены хотят… – все еще не понимая, к чему она ведет, ответила Арина. – Любви, уважения, чтобы тепло женское в доме не переводилось да хозяйство в порядке содержалось.
– И у нас все то же самое. Только в воинском поселении этого мало – слишком мало, чтобы выжить. Потому и спрос у нас другой, больше, чем в прочих местах. Жены от мужей требуют, чтобы те живыми из похода вернулись, сами не подставились под дурной удар и своих сберегли… – Анна запнулась на миг, не иначе вспоминая, что ее-то Фрол как раз и не вернулся.
– Но чтобы больше с мужа спрашивать, надо и самой другой быть! – жестко продолжила боярыня. – Сотня в поход уходит спокойно, потому что мужи уверены: случись что, оставшиеся дома этот дом сберегут. А кто остается-то? Старики да подростки… И бабы. Прокоп правильно говорил: в Ратном бабы своим мужам под стать. Не единожды от татей да лесовиков отбивались, пока сотни дома не было. Вот как хочешь, Арина, но я уверена, что, живи вы в своем Дубравном, как мы в Ратном, не ты одна за лук схватилась бы. Положили бы ваши бабоньки тех татей, как курят, и ничьей помощи не понадобилось бы.
– Ой, мам, а помнишь, ты рассказывала, был у нас случай, когда баба серпом волка убила? – загорелась Анюта. – Только я не помню, кто это.
– Ну да, было дело, давно, правда. Епифана за телка кинулась с тем, что в руках было. С какой стати тот волк на него летом бросился, кто его знает, а она рядом оказалась. Полоснула серпом так, что волку переднюю лапу да полморды срезала. Бабы ее потом долго донимали, что не рассчитала, шкуру попортила, а она только отшучивалась, дескать, все равно мех летний, шубы хорошей не получилось бы. И она не одна у нас такая.
– Мам, да ты сама-то… помнишь, с Минькой тогда топором от целой стаи волков отбилась? – с гордостью поглядывая на Арину – мол, знай наших! – вмешалась в разговор Мария.
– Помню. – Анна почему-то не стала вдаваться в подробности.
Не то чтобы Арина сомневалась, что Анна на такое способна, нет, но привыкла уже: боярыня всегда чуть приподнята над повседневными заботами, а стало быть, и бедами. Невозможно было представить ее с топором или серпом в руках; у нее нынче иные хлопоты и трудности, но слова Марии лишний раз напомнили: не всегда Анна боярыней была, пришлось и ей лиха хлебнуть.
– Не о подвигах я, – отмахнулась Анна, возвращая разговор в прежнюю колею, – а о том, что у каждого – своя стезя, своя ответственность. И нельзя требовать от других, если свою ношу сама тянуть не готова. Поняли?
Девчонки дружно закивали, даже и легкую обиду изобразили, дескать, не маленькие, давно про то знают.
– Ну если вы у меня такие разумницы, – ласково продолжила боярыня (обрадованная Анюта не удержалась, покосилась на дверь), – так что ж вы творите-то?
Озадаченные сестры воззрились на мать, не понимая, с чего это она вдруг так резко переменилась: у нее даже голос каким-то лязгающим стал.
– Мам, а что мы не так сделали? – осторожно поинтересовалась Мария.
– Все не так! – отрезала Анна. – Я для чего вам тут про ратнинских баб распинаюсь? Вашу гордость потешить, что ли? Так не сделали вы пока ничего, чтобы спесью надуваться! А вот Млава – сделала! И нечего мне тут губы кривить! – прикрикнула она на Анюту. – Млава такая же ратнинская, как и вы! И род ее не хуже нашего! Смеетесь над ней? Глупее себя нашли и радуетесь? Вы ее перед прочими отличать должны, а вы ее топчете! Да еще перед кем? Перед чужачками побежденными!
– Но ведь их всех в наш, лисовиновский род приняли, – возразила Машка, но мать ее перебила:
– Их – приняли! А Млава – по крови ратнинская, единственная здесь, кроме вас, из рода победителей! И она только что всем вам нос утерла!
– Так ты же ее сама… – возмущенно вякнула было Анька, но Анна аж кулаком по столу стукнула, заставляя дочь заткнуться на полуслове.
– Это мое дело – ее учить, а коли понадобится, так и наказывать! Мое и наставницы Арины! А вы с чего взяли, что и вам позволено? – Она гневно посмотрела на дочерей. – Воинов у нее в роду не меньше, чем у вас! Я для чего вам про отличие ратнинских мужей и жен толковала? Выслушали, покивали, а думать за вас кто станет? Антонина много лет вдовеет – с нее нет того спроса, что с прочих баб. Млава с младенчества без отца осталась, должного воспитания не получила, но кровь-то воинская в ней сегодня как заговорила!
Да, прочих девиц всех в род приняли, они родня вам, и замуж их наш род выдаст, но кровь у них другая. Потому и требования к мужьям у них совсем не такие, как у вас должны быть! Хотите вы того или нет, но вы всегда мужей по нашей, ратнинской мерке равнять станете! Это вы сейчас о прекрасном витязе на белом коне мечтаете, – при этих словах Анюта густо покраснела, – а как до замужества дойдет, так вы от мужа еще и доблести потребуете. А прочим только покой и достаток в семье нужен! Про честь воинскую они только здесь и узнали и что с ней делать, понятия не имеют. Млаве про нее тоже никто не говорил, но у нее воинский дух в крови. Видели ее сегодня? Вот то-то же… Так что всегда про это помните, и на поругание ее пришлым отдавать не смейте! Идите…
Арина и сама не знала, как выдержала эту пытку, хорошо еще Анна не на нее смотрела, а на дочерей.
Когда присмиревшие дочери вышли из горницы, Анна повернулась к помощнице:
– Ну вот, не только девчонкам моим, но и нам с тобой еще один урок. Ты же слышала, что Прокоп говорил, присмотрись к Млаве… ну как ты умеешь. Хоть она ума невеликого, и мать ее испортила с малолетства, но к Турову и из нее надобно достойную невесту сделать.
– Анна Павловна, да я-то разве смогу ей воинского духа добавить?
– Да не про то я – дух этот в крови или есть или нету его. У Млавы вон есть – тут ей ничего и добавлять не придется. Научить ее так, чтобы не сломать – это уже наставников-мужей забота, а вот разбудить в ней наше, женское – работа уже для нас с тобой. А то получится не жена, а воин в юбке – куда это годится?!
«Не приведи господь – это ж всю жизнь и сама несчастной проживет, и мужу счастья дать не сумеет!»
Боярыня между тем пригляделась к Арине, неодобрительно покрутила головой и погрозила ей пальцем:
– А ты, душа моя, прекращай себя изводить. Не дело это.
Анна между тем продолжила:
– Не забывай, я тоже когда-то здесь пришлой была и прекрасно знаю, что у тебя сейчас на уме. Все образуется, если сумеешь с Андреем душа в душу зажить. А когда детишки пойдут, так и вовсе тут своей станешь. Я сумела, и у тебя получится.
Уже выходя из светлицы, Арина неожиданно вспомнила слова Настены: «Я не знаю, что может случиться: Ратное ли ополчится на Михайлов городок, Михайлов ли городок из повиновения Ратному выйдет, язычники против христиан поднимутся или христиане против погорынских язычников, отдельные мужи друг на друга кидаться станут или один род на другой, одно колено на другое… Наше дело простое – чтобы ничего не случилось вообще».
Кажется, на первый взгляд, и права лекарка – это девок пришлых здесь всего около десятка, а отроков почти сотня, есть чего опасаться. Но это только на первый взгляд. На самом же деле ничего неожиданного произойти не может: здесь, в крепости, ратнинские наставники и ратнинские жены воинов все насквозь видят, все понимают, нежелательные дела способны пресечь в зародыше, а Корней с Аристархом, даже и бывая здесь редкими наездами, обо всем происходящем в крепости конечно же извещены.
И тут-то Арине вдруг стало понятно: Настена и умна, и сильна, но есть у нее одно очень слабое место – незамужняя она. Никогда не ощущала себя частицей женского мира Ратного, и именно это ее подводит. Опасность понимает, а бороться с ней берется в одиночку… Ну разве что Юльку своей помощницей сделала, навалила на девчонку неподъемную тяжесть. Видно, оттого, что сама подобные труды на себя принять не страшится и дочку ими отягчает бестрепетно.
Будто мало докуки было – еще эта добавилась. Слова Прокопа и Анны в ушах так и звучали весь оставшийся день, как упрек, добавляя к привычному уже напряжению лишнее усилие. Едва себя в руках сдержать удалось, чтобы не показать никому свою маету. Только после отбоя, оставшись наконец одна, она позволила себе сбросить личину спокойной уверенности, которую через силу приходилось носить на людях.
Особенно плохо становилось ночами – даже дневная усталость не помогала, а когда наконец засыпала, снилось что-то тягостное. Только один раз, после того памятного разговора с бабами на кухне, заснула сразу же, едва до постели добралась: накануне-то ведь вовсе не ложились. А уже следующая ночь принесла с собой такую тоску, что хоть головой о стенку бейся! Едва задремала, как протяжный жалобный стон выдернул ее из небытия. Арина не сразу поняла, что на самом деле звук доносится из открытого по случаю летней духоты окна. Вначале показалось, что он прорвался сюда из ее же сна, обрывочного и тревожного, где она металась по мертвому лесу, а вокруг пронзительно завывала навь, предвещая беду. Но сон ушел, а ночной кошмар оказался пугающе живым. С трудом преодолевая панику, Аринка вскочила и, натыкаясь в темноте на углы сундуков и лавок, добралась до еле различимого в темноте оконца и поспешно прикрыла его. Звук сразу же приглушился. И только после этого до нее дошло, что воет и стонет не вырвавшийся из ее сна ужас, а щенки на псарне – собаки опричников скучали без хозяев. Понадеялась, что Прошка сумеет их уговорить: и так тошно, а тут еще этот плач собачий даже во сне забыться не дает.
Арина тогда перевела дух и зажгла свечу. Пошла наверх – проверить, не разбудили ли щенки девиц. Да и сестренки могли напугаться. Они спали теперь в отдельной горнице вместе с Елькой и дочкой Макара Любавой. Анна накануне объявила, что отныне эти пигалицы тоже воспитанницы Академии и состоят в младшем девичьем десятке. Девчонки возгордились и изо всех сил подражали старшим. Аринка и прочие им подыгрывали и прятали невольные улыбки при виде этой четверки, когда, надувшись от гордости, они степенно вышагивали по крепостному двору.
К счастью, уставшие за день ученицы, включая младший десяток, дрыхли без задних ног, так что волноваться тут было не о чем. Да и собаки притихли; должно быть, Прошка как-то уговорил своих подопечных.
Щенки больше не выли, но спать Аринка не могла; уж больно муторно на сердце. Странная молитва, которую вслед за Анной повторяла в первый вечер после проводов на кухне, запала в душу, и она теперь твердила ее про себя, как заклинание. Но все равно тревога не отпускала ни на миг; стоило закрыть глаза, и лицо Андрея – серое, будто неживое, всплывало из тьмы. Вот и выла беззвучно в подушку от тоски и страха за него, и молила всех богов, каких знала, чтоб уберегли его, чтоб смерти глаза отвели. Думала с ужасом: и неделя не прошла, а сколько еще ждать – бог весть…
Бывало, по несколько раз за ночь просыпалась в холодном поту и понять не могла, то ли это звук какой-то из окна слышится, как тогда собачий вой, то ли все еще сон дурной не рассеялся. Вот так и в эту ночь, едва забывшись, очнулась от непонятного шума, доносившегося с улицы. И не сразу сообразила, что происходит, где кричат и стучат чем-то, откуда всполохи в оконце, и почему дымом тянет, а когда поняла – подпрыгнула, да так, что коленку до крови о сундук рассадила.
– Ой, мамочка-а-а-а! Пожа-а-ар!!! – раздался сверху отчаянный девичий крик, тут же подхваченный на все лады другими голосами.
Точно так же кричали ТОГДА.
– Арина! Девок уйми, построй да выводи! – крикнула, распахивая дверь, уже одетая Анна и, даже не заглянув в горницу, помчалась к лестнице, а за ней следом спешила Вея.
И накатило… снова в ее жизнь ворвалась та страшная ночь в Дубравном, и перед глазами встал отец с щитом и мечом, прикрывающий их бегство.
…Из настежь распахнутой кухонной двери валил дым, внутри слышался какой-то шум и голоса отроков, а перед самой дверью разъяренная Плава таскала за косы визжащую растрепанную Евдоху в одной нижней рубахе. Сидящий на земле Швырок попеременно то заходился кашлем, то утирал сопли и кровь с разбитого лица: кто-то из наставников в сердцах успел приложиться. Поднятые по тревоге отроки уже забрались по приставным лестницам на крышу и поливали кровлю водой, подтягивая на веревке подносимые ведра. Впрочем, как объяснила бабам Верка, подоспевшая со своим Макаром раньше всех, – больше для порядка. К счастью, пожар только шуму наделал. Да и пожара-то никакого толком не было, так, недоразумение сплошное.
– Вот оно, мое недоразумение! – Плава, заметившая боярыню, наконец-то отвлеклась от вразумления холопки, еще разок пнув несчастную Евдоху. – Говорила я, не будет добра с этими переделками! Придумки все какие-то измысливают! Неча было в дымоход всякую дрянь пристраивать! А теперь нате вам! А в кухне что творится! Копоть везде, из печи все прямо на пол повыгребли, страшно глянуть… – Она снова повернулась к провинившейся молодухе. – Чего расселась? А ну пошла, чтобы к утру мне все отмыла! И до хахаля твоего доберусь! Устроили!
Евдоха, всхлипывая, проворно вскочила и заспешила к кухонной двери, из которой выходили, откашливаясь и отплевываясь, отроки дежурного десятка.
– Что случилось-то? – нетерпеливо спросила Анна.
– Да вот голубки себе гнездышко свили, – хохотнула Верка, кивая в сторону Швырка. – Евдоху на ночь к печи приставили. Отроки у нас сегодня знатно промокли. Из-за Тоньки, да еще вечером на занятиях шестой десяток в болото попал. Вот и велено было печи топить, чтобы в сушилках одежа с обувкой до утра просохла. А мил своей милке печь караулить и помогал. Да чтобы не отвлекаться, дров поболе насовали, а сами за перегородкой друг дружкой занялись. И заслонка тут ни при чем, коли дрова сырые, да еще дубовые, – добавила она уже для Плавы, но та только презрительно фыркнула и отвернулась. – Дым-то весь в дверь сперва повалил, на улицу, а эти… петух с курочкой прочухались, только когда уже караульные шум подняли. И искры из трубы на крышу посыпались; хорошо, дранка заняться не успела… Выскочили, как были, прям тепленькие еще…
– Я вчера те чурбачки нарочно холопкам велела в сторону отложить – сырые же! Нет, нашли! – Плава досадливо поджала губы. – А я предупреждала! Доигрались!
Анна только рукой махнула. Эко ж Плаву разобрало! Не иначе опять Сучок настропалил – уж больно лысый закуп непонятными для него переделками возмущался. Но разбираться со всем этим сейчас было недосуг.
Вокруг толпились отроки и наставники, плотники, холопы – угроза пожара всех подняла на ноги и выгнала на улицу. Сучок, как только выяснил, что произошло и благодаря кому все это безобразие случилось, совершенно озверел, и Швырку, и так уже получившему свою законную «награду», теперь пришлось поспешно улепетывать от своего старшины и не менее разъяренных мастеров, тут же устроивших облавную охоту на несчастную жертву любви. Судя по жалобным воплям подмастерья и ругани Сучка, вскоре раздавшимся откуда-то из-за недостроенного терема, погоня оказалась недолгой и успешной.
– Не убили бы они его… – озабоченно покачала головой Анна.
– И поделом паскуднику, – хмуро буркнул Макар, появляясь из темноты. – Вер, хватит лясы точить, пошли, днем наговоритесь.
Но поспать ему так и не пришлось…
– Матушка-боярыня! Девки с самострелами уходят! – прямо на них выскочил отрок и, повинуясь окрику наставника, доложил уже более внятно: – Наставница Арина их из девичьей вывела да построила. Все с самострелами, а у ней лук… И девки какие-то испуганные. Меня не видели.
– Да что она, ополоумела? Я ж ей велела их успокоить да вывести на улицу, от греха – пожар все-таки, – охнула Анна и решительно направилась за угол казармы, но ее опередили Макар и Прокоп.
– Погоди, Аня… С самострелами, говоришь?
– Ага, – кивнул мальчишка. – Уже и заряженные вроде…
Наставники переглянулись и ускорили шаг.
Девичий десяток в полном составе – даже маленькие были здесь, в середине – и вправду шел по двору от девичьей в сторону ворот. Девки, озираясь, сбились в кучку и ощетинились самострелами. Арина стояла, наложив стрелу на тетиву. Она как будто прикрывала этот отход, развернувшись в сторону казармы. Прокоп, первым увидевший, что происходит, рявкнул, раздраженно оскалившись:
– Ты что, охренела?! – Но, не договорив, стремительно ушел в сторону перекатом. Пущенная Ариной стрела воткнулась в стену рядом с головой выскочившего следом за ним Макара, а Арина уже накладывала следующую.
Резко толкнув назад за угол спешившую за ними Анну, да так, что боярыня полетела прямо на Верку с Веей, Макар тоже нырнул, словно в воду, куда-то в темноту, в противоположную от Прокопа сторону.
– Стоять! – остановил отроков, готовых рвануть следом за наставниками, Тит, переглянувшись с Филимоном.
– Да что творится-то? – Вея изумленно огляделась вокруг. – Анна Павловна?
– Тихо! – дернула ее за рукав Верка. – Не лезь!
– Когда на них напали, тоже пожар был? – спросил Анну Филимон. Боярыня не сразу поняла, про что ее спрашивает старый наставник, а когда сообразила, охнула и кивнула, озабоченно прислушиваясь к тому, что происходит за углом…Арина потом так и не смогла явственно вспомнить, что происходило, только обрывками что-то в памяти всплывало. И словно не сама действовала и говорила, а за нее кто-то.
Наверх, к испуганно и бестолково мечущимся в темноте девицам она влетела уже собранная, с саадаком на поясе и снаряженным луком в руке. И распоряжение боярыни унять девчонок выполнила на совесть. Свой голос не узнала, когда рявкнула так, что у самой уши заложило:
– Молча-а-ать!
Девки затихли на какой-то миг, но тут же засуетились с новой силой, кинувшись к наставнице и перебивая друг друга:
– Пожар!
– Арина, что там?!
– Где горит?!.
– Мамочка! Дым тут уже! Задохнемся!
Какая-то девица, кажется Манефа, кинулась с воем мимо нее к лестнице, остальные дернулись следом. Не раздумывая, наставница отвесила ей такую оплеуху, что девчонка кубарем полетела на спешащих следом подружек. Другую, подвернувшуюся под руку, за ворот рубахи рванула к себе, аж треск раздался, в темноте не сразу поняла, кто это, и рявкнула прямо в лицо:
– Кто такая?! Отвечать!
Испуганные таким напором девицы притихли и замерли, кто где, и только копошились на полу упавшие. В наступившей тишине раздался срывающийся на всхлип, но уже почти осмысленный девичий голос:
– Так я это, Ева…
– Что – я?! Доложить, как положено! Где старшая?! Почему десяток в потемках мечется, как куры полоумные? Свечи зажечь, одеться, построиться! Бе-э-эгом!
– Так горим же!..
– Задницы у вас еще не горят?! Сейчас загорятся! Вы в Академии или где, вашу мать! Без разговоров! Выполнять! – Арина встряхнула несчастную Еву, чуть не оторвав ее от пола, и отшвырнула в сторону. Та засуетилась, нащупывая в темноте свечу и кресало с трутом. Арина вгляделась, но пока огонь не зажегся, различить смогла только белые пятна девичьих рубах, шагнула вперед и, не сбавляя тона, продолжила выкрикивать резкие отрывистые команды, сама не понимая, откуда те слова приходят:
– Мария! Ко мне бегом! Прекратить кудахтанье! Отвечать, как положено!
– Слушаюсь! – еще неуверенно отозвалась откуда-то из середины куча-малы Машка и поспешно завозилась, пытаясь вскочить на ноги.
– Строй десяток, как положено! В порядок себя привести! Чтоб на три счета одеты были! Аксинья, Катерина, маленьких успокойте, соберите, и в середину. Да не пугайте их!
Только когда пришедший в разум девичий десяток уже без паники и суеты при свете двух наконец зажженных Евой свечей был построен, Арина сказала, что на крепость напали тати и надо уходить. Если паром на месте, так отвязать его, по-тихому переправиться на ту сторону и идти к Нинеиной веси, а уж оттуда в Ратное гонцов посылать за подмогой. Коли не получится с паромом, так просто укрыться в лесу до утра, а там уже видно будет, что делать. Приказала зарядить самострелы и крадучись идти к воротам. Да стрелять, если что, не раздумывая.
Из девичьей Арина вышла первая, с луком на изготовку. Так и стояла, ожидая, пока девицы спустятся и построятся, настороженно вслушивалась и вглядывалась в сторону казармы, откуда доносились сюда шум, гам, крики и дым. В любой момент ожидала, что и сюда доберутся страшные фигуры с топорами, которые бежали в дыму к казарме и кричали, как ТОГДА – те, что она в оконце из своей горницы успела увидеть. Сейчас, покуда там разбираются, может, и удастся девчонок увести, если не заметят их…
Пока девки строились, а вернее, сбивались в подобие боевого порядка – плечом к плечу, ощетинившись самострелами, укрыв в середину малышню, чтобы двигаться к воротам, топот и крики, и правда, стали приближаться.
– Быстро уходите! Я задержу! – коротко бросила Арина девкам через плечо и, достав стрелу, наложила ее на тетиву. Вон из-за того угла сейчас выбегут, хорошо, ночь лунная – не промахнешься. Там проход узкий, на сколько-то да хватит ее стрел…И когда темная страшная тень, показавшаяся ей огромной, словно медведь, действительно выскочила из-за угла и зарычала, Арина, уже не раздумывая, коротким точным движением натянула тетиву и пустила стрелу прямо в голову противника.
– Твою мать, су-у-ука, ошалела!
– Дядька Прокоп! – взвыла сзади Млава, а Арина испуганно уронила вторую, уже наложенную на тетиву стрелу; хорошо, натянуть не успела. Прокоп, ушедший кувырком куда-то в сторону за поленницу от первой стрелы, застрявшей в срубе как раз на уровне его головы, поднимался теперь на ноги, отряхиваясь и отчаянно ругаясь. Да и Анна с бабами уже спешили к месту «битвы».
И словно враз занавесь упала… И с чего ей тати померещились? Оно и пожара, похоже, нет уже – дым и то почти рассеялся. Из-за угла казармы раздаются голоса отроков, но не похоже, что бой там идет, просто перекрикиваются, гремят чем-то; жалобные крики Швырка, которого увлеченно продолжали вразумлять плотники во главе с Сучком, доносятся от недостроенного терема, но тоже как-то… обыденно, что ли? Словом, ничего угрожающего в крепости не происходит, и на нападение татей все это не похоже ни капли. Арина вдруг ощутила слабость в ногах, бессильно опустилась на землю и с трудом удержалась, чтобы не расплакаться прямо тут, на глазах у всех, от стыда и обиды на саму себя. Надо же! Второй раз за сегодня опростоволосилась! Ну что за день такой?!
– Вот это выстрел! – усмехнулся Макар, тоже отряхиваясь и выбираясь из-за строительных завалов – успел от греха куда-то нырнуть, не глядя, когда понял, что Арина не шутит. Сейчас он с интересом разглядывал ее стрелу. – Слышь, Прокоп, а ведь опять в глаз метила! Еще бы чуть-чуть… Ты бы замешкался, либо я бы поспешил – и отпевали бы…
– Мешкать не обучен, – буркнул Прокоп, поднимая и нахлобучивая на голову свалившуюся во время стремительного кувырка шапку. – Лук он лук и есть… Стрела хоть и у дуры в руках, а не спрашивает, когда летит…
– Опамятовала? – Анна остановилась над сидящей на земле Ариной, вздохнула и повернулась к девкам. – Что встали! Живо все в девичью, и чтоб к моему приходу тихо было! Устроили тут…
Девки поспешно рванули обратно, благоразумно решив, что хоть и нет их вины в случившемся, но разгневанной боярыне лучше под горячую руку не перечить.
– А неча на чужих баб на глазах у родной жены бросаться! – уперев кулаки в бока, неожиданно провозгласила Верка, насмешливо уставившись на все еще разглядывающего Аринину стрелу мужа. – Это еще Немой не видел! Нет, ну разлетелись, соколы! – громко посетовала она куда-то в сторону загона с лошадьми. – Как рванули-то к молодой бабе! Одно слово – кобели! И правильно! От вас таких только и отобьешься, что оружно! Только вот ведь непруха какая – ни поскандалить в свое удовольствие, ни в волосья сопернице не вцепиться! Не-э-эт, я так не согласная!
Общий хохот, ставший ответом на ее горестную жалобу, окончательно разрядил напряжение.
– Э-э-э, бабонька, ты чего? То прям поляница с луком тут стояла, чуть не постреляла всех… Ну-ну, тихо… – раздался успокаивающий голос наставника Филимона, склонившегося над все еще беспомощно сидящей на земле Ариной.
Но она уже не слышала, что говорит старый воин, да и собой не владела, словно смяло ее. Все, что она держала в себе от того момента, когда напавшие тати растоптали ее прежнюю жизнь, и до сегодняшней ночи, и думала уже, что пересилила, перемогла эту боль, вдруг вырвалось из оков и вылилось бурными рыданиями.
– Я… я… думала – опять тати! – только и смогла она выдавить невнятно сквозь всхлипы в ответ на доброжелательные слова Филимона. – Думала, нашли нас… Они тятеньку убили-и-и-и! – и упала, отчаянно колотя кулачками по земле, захлебываясь от накатившего вдруг и ставшего острым и непереносимым чувства утраты.
– Все живы, и слава богу! – Анна повернулась к наставникам и махнула рукой. – Все. Уводите отроков, нечего им тут…
Бабы уже поднимали под руки Аринку и уводили ее в девичью, за ними сунулась было неизвестно откуда появившаяся среди общей суеты Юлька, но ее остановила Анна:
– Не надо, Юль. Лекарка тут не поможет, мы сами с ней. Ты лучше спать иди.
– Заснешь тут, – обиженно буркнула Юлька, но спорить не стала, только посулилась принести успокаивающий отвар из травок и посоветовала завтра с утра Арину не будить, чтобы та выспалась. Но уж это Анна и без нее сообразила бы.Глава 5
Анна потратила немало времени и усилий, чтобы угомонить взбудораженных воспитанниц, а младшему девичьему десятку объяснила, что все было устроено нарочно: учеба такая – как игра. Выражение «учебная тревога», которое выдумал Мишаня, вовремя всплыло в памяти, очень понравилось и польстило пигалицам, а уж когда боярыня их похвалила, дескать, сделали все правильно: и слушались, и оделись быстро, и не испугались – плакать не стали, девчонки немножко погордились, но успокоились окончательно и после этого быстро заснули.
Старшие, конечно, в такое вряд ли поверили бы, поэтому Анна даже и не заговаривала об этом. Они не расходились, а стояли в дверях своих горенок, обсуждая случившееся. Кто-то даже захихикал. Пришлось боярыне объяснить, что Арина несколько ночей не спала, а сейчас спросонья ей показалось, что и тут тати напали. Ну и усовестила болтушек, напомнив, что наставница первым делом об их безопасности позаботилась, и очень толково; кабы и правда тати появились, так им бы не до смеха стало. Заодно и сама узнала от девчонок, что все-таки там происходило.
Арина уже не всхлипывала, а сквозь слезы улыбалась хлопочущим тут же бабам. Ульяна старательно кутала молодую наставницу в теплое одеяло. Анна застыла на пороге, на миг удивившись тому, что почти все женское население крепости собралось в горнице, но тут ее сзади легонько подтолкнула Плава: повариха держала в руках кружку с каким-то питьем – не иначе Юлька расстаралась, нашла в своих запасах что-то успокоительное.
Анна кивнула бабам и остановила свою помощницу, порывавшуюся встать с постели:
– Лежи-лежи. Завтра до обеда отдыхать будешь! Я тебе что давеча говорила? – повысила она голос, не давая Арине возможности возразить. – Совсем себя извести хочешь? И так уже круги под глазами, а всего-то неделя минула. Вернется Андрей – с нас головы поснимает…
– Вот-вот! – тут же встряла Верка. – Андрюха – он такой! Ты, подруга, Анну Павловну слушайся. Разве можно так изводиться? Он вернется, а от тебя одна тень осталась! А в следующий раз что? Сама себе такого выбрала, вот и привыкай теперь. Рядом с собой все равно не удержишь, через все переступит, а уйдет. А уж как – с досадой на глупую бабу или побыстрее к своей лапушке вернуться бы – от тебя зависит. Ты думаешь, не видали мы молодух, которые с воем за стремя цепляются? – Верка усмехнулась и почти слово в слово повторила то, что Анна сама говорила: – У нас тут и с баб спрос особый!
Аринку эти слова будто по больному ударили: застыла, даже зубы стучать перестали, а потом так на Верку глянула, словно ей невесть что наговорили.
– Так в том-то и дело! – опять всхлипнула она, утыкаясь лицом в колени. – Андрею-то баба нужна особенная! А разве ж я такая?
Анна растерялась: вот уж этого она никак не ожидала, а Верка аж руками всплеснула:
– Это ты-то?! Да все Ратное языки оббило, как ты за лук схватилась да потом татя топором! Али брешут про тебя? Ха! Да и наша не всякая так-то сумела бы! А сегодня… И не сомневайся даже! Еще как сумеешь! Вон Макара моего чуть не подстрелила!
– Ой, да как же… – охнула Арина. – И прощения у него не попросила… Ты уж повинись за меня, скажи, не со зла я… Я же думала, тати…
Сидевшая на постели рядом с Ариной Ульяна еще раз подоткнула одеяло, погладила опять задрожавшую женщину по плечу и успокаивающе, как младенцу, проговорила:
– Не тати то были, Аринушка – плотники либо холопы; видать, с топорами да баграми бежали, чтобы, значит, бревна раскатать, если что… Это ж потом поняли, что пожара нет.
– Да что же я это? Своих не признала! – продолжала сокрушаться Арина.
– Нашла о чем горевать! – фыркнула Верка. – Нешто Макар не понимает? Ты же и нашу Любаву спасала, а не дурью маялась! – Она вдруг посерьезнела, встала и земно поклонилась никак не ожидавшей того Анне:
– Спасибо тебе от нас с мужем и поклон низкий за дочку нашу единственную, за Любаву; в хороших она руках. Убедилась я нынче – наставница Арина, случись что, собой пожертвует, а ее спасет. И научить может многому… – И тут же задорно подмигнула Арине. – И не кручинься, что не в себе была, с новиками случается иной раз, уж ты мне поверь.
– Разве можно за всякое дело, как пес за кость, хвататься? – поддержала подругу Вея. – Конечно, надорвалась! Поди, ночами еще и читаешь. – Она кивнула на лежащую на столе книгу в запачканном сажей переплете. – За попами в книжной грамоте все равно не угонишься!
Арина удивленно взглянула на нее:
– Так я же наставница, негоже мне чего-то хуже девок уметь.
– Ну ты прям как мой Сенька! – улыбнулась Анна, вспоминая, как однажды в ратнинской усадьбе, улучив момент, когда они могли поговорить вдвоем, без посторонних, к ней пришел со своим горем младший сын Семен. – Бог ему голоса не дал, как петь примется, так хоть уши затыкай. Ну вы в церкви и сами небось слышали.
– Да уж, – неожиданно хихикнула Ульяна. – Отец Михаил, уж на что чадолюбив и терпелив, и то не выдержал… Сенечка-то старается изо всех сил, голосит громко, а отче аж за сердце хватается, как его слышит, и в лице меняется…
– Вот-вот, – кивнула Анна. – Отче ему петь в церкви запретил, от греха подальше, а Сенька из-за этого расстроился не на шутку. Его же Мишаня урядником поставил над такими же мальцами, обещал, как из похода вернется, и их в крепость для учебы забрать. Ну так мой младшенький и извелся: урядник, говорит, должен лучше всех все делать, и петь, значит, тоже. А этой беде старанием не поможешь, раз медведь на ухо наступил. Прямо горе великое; жаловался, неужто ему из-за такой малости не судьба хорошим урядником стать? – Анна тихонько засмеялась. – Вот и пришлось ему объяснить, что для воинского начальника пение не самое главное. В воинском умении всех превзойти невозможно. Вот хоть Корнея Агеича взять: есть в сотне воины, которые способнее его что-то делают. Андрей, сами видели, с кнутом мастер; Лука и его десяток – лучники знатные, а воевода тем силен, что может их всех правильно к делу приспособить.
И Мишаню Сеньке в пример привела: он же за Кузьмой в кузне угнаться не пытается или за Матвеем в лекарском деле. Хоть и важны эти занятия, но не для всех, а для самого воинского начальника они не главные. Для него нужнее своих людей как следует знать, понять, у кого к чему призвание, того и определить на место, где каждый общему делу наибольшую пользу принесет. А сам если и старается быть впереди, так в том, что для воина наипервейшее – в умении сражаться.
Анна тогда удивилась, как складно она это Сеньке объясняла, а заодно поняла, что и сама о том же все время думала. Вот вопрос сына и оказался кстати: стремясь ему помочь, и для себя все по местам поставила. Только, оказывается, не до конца научилась это знание на деле применять. Вот и Аринин пример о том же говорит. Но этого Анна уже поминать не стала, а только поглядела на свою смущенную помощницу с легкой насмешкой:
– Вот уж не ждала, что ты с моим Сенькой сравняешься!
Арина только растерянно хихикнула в ответ.
– Так я же своей тут стать хочу, – совсем по-детски призналась она. – Вот и стараюсь…
– Да стараешься-то ты хорошо, – кивнула Анна. – Только торопишься больно. Время не обгонишь, как ни старайся, а тут только оно и поможет. Разве за неполный месяц можно все постичь? Ты еще не поняла толком, что надо, а уже жилы рвешь и переживаешь, что не получается! И без того больше сделала, чем любая другая на твоем месте. Так же и с умением.
Анна ненадолго задумалась, прикидывая, как точнее объяснить Арине то, что и сама до конца не понимала.
– Как Сеньке, я тебе ответить не могу, в наставническом деле и не поймешь порой, что главнее, но вот что скажу… Всем нам Господь дает какой-нибудь дар. Бывает, маленький он совсем, и не заметен, но есть непременно. Скрывать его или отказываться от него – грех, но и в другую крайность впадать, жадничать и под себя все грести тоже не дело. Нельзя во всем лучше всех быть, не получится. Надорвешься. Вот у Софьи нашей, например, к шитью дар, и превзойти ее в этом даже не пытайся. Господь рассудил, что ей это нужнее, а значит, ты не с ней, а с Господом спорить берешься… Тебя-то саму Он и так уже наградил многим, чего другим не дадено. Одно то, как ты людей можешь прозревать, – великий дар. Про Андрея и не говорю, но ведь и Анютку ты как увидела – я, мать, не смогла ее разглядеть! – в голосе боярыни послышалась было горечь, но она сумела ее подавить и продолжила, воодушевленная только что открывшейся ей истиной. – Вот это и есть самое ценное, этому и девиц наших надо учить – людей понимать даже лучше, чем они сами себя понять могут. Вот в чем наша главная бабья сила, а не в том, чтобы кулаками махать.
– А и правда! – встрепенулась молчавшая до сих пор Плава. – В каждом что-то свое есть … вон девчонка одна, Галка… ты, Анна Павловна… и ты Арина, – добавила она, взглянув на молодую наставницу, – приглядитесь к ней. Она у меня на кухне частенько отирается. Да не без дела – иной раз такое придумает… А если что готовит, то вроде и все, как я сама сделала бы, а вкус… словно туда заморских трав каких или еще чего насыпали – не узнать! Не поверила бы, кабы сама не видела! Как-то я соли насыпала, да закрутилась, забыла, хотела второй раз посолить, а она мне и говорит – соленое уже! А ведь только вошла – не могла видеть. Я спрашиваю, как ты догадалась-то? А она в ответ только плечами пожала: по запаху, мол…
– А у моего Стерва к лесу дар, – улыбнулась Вея. – Ну прям будто он с ним в родстве. Так все живое понимает и чувствует – на него у нас некоторые косились. Говорили, что он ряд с духами лесными заключил, но это все пустая болтовня, от зависти. Охотой-то многие жили, а так не могли. И старшему моему это передалось.
Размышления Анны прервала Плава. Повариха на протяжении всего разговора поглядывала на боярыню, будто никак не могла решиться на что-то.
– Может, и не ко времени сейчас, но уж скажу… Гляжу я на девиц ваших и вот думаю: а нельзя ли и Раду мою… с младшими? – Всегда уверенную в себе повариху как подменили. – Ну выучится чему или нет – там посмотрим, но ей при девичьем десятке спокойней будет. Они всегда у вас под надзором и всегда вместе. А то она так и сидит безвылазно дома, боится без меня нос высунуть…
– Давно бы сказала, – удивилась Анна. – Чего молчала-то? Приводи, конечно.
Да, подумать Анне было о чем. Про Сеньку помянула, а сама-то? Давно замечала ведь, что с помощницей не все ладно, словно нарочно бабонька себя изнуряла и суетилась излишне, под глазами темные тени залегли. Пожалуй, и не спит вовсе, с нее станется.
При воспоминании о приезде ратнинского старосты Анна аж губу закусила.
Тем утром она, хоть и не без сомнений – как-то в чудных портах на люди показаться, – решила не откладывать задуманный после давешнего разговора с Нилом осмотр крепостной стены. Уж чего там увидит, и сама не знала, но надо было как-то разбираться. Несколько месяцев назад, когда Мишаня рассказывал матери про новые платья, среди прочего упомянул и одежку, которая со стороны от юбки не отличалась. На самом-то деле это были просто широченные порты – такие свободные, что их складки спадали вниз, как у юбки, и позволяли бабе по-мужски в седле сидеть. После некоторых колебаний Анна сочла, что в таком наряде вполне возможно и по высоким помостам ходить, и по лестницам подниматься, не беспокоясь о том, что снизу на нее пялятся многочисленные отроки. Отчасти решимости примерить столь неподобающее бабе одеяние ей добавила Арина – младшая наставница в таких же портах бестрепетно с девками и стрельбой, и рукопашным боем занималась. Вот и Анна отважилась.
А толку-то! Не успела она от девичьей отойти, как запыхавшийся дневальный доложил, что приехал Аристарх, да не один, а с Кузькой и его помощниками. Оказывается, еще ночью племянник с четырьмя отроками переняли из ночного лошадей да погнали в Ратное за каким-то делом. Ну поехали и ладно, мало ли что Кузьме понадобилось у отца в кузне, но то, что их назад Аристарх сам не поленился в такую-то даль сопроводить, вызывало весьма тревожные мысли. Обеспокоенная Анна и про порты, что на ней надеты, забыла. Некогда переодеваться – так и поспешила к воротам.
Аристарх же при виде ее только хмыкнул. Соскочил с коня, бросил поводья подоспевшим дежурным, взмахом руки отослал прибывших с ним хмурых отроков и Кузьму, у которого подозрительно припухла и покраснела левая половина физиономии, и одарил боярыню таким взглядом, что у той, как у нашкодившей девчонки, уши запылали – спасибо, под повоем не видно. Но пришлось стерпеть – не впервой. Взгляд – пустяк, и не такое вынесла когда-то.Большинство ратнинцев знали Аристарха – строгого, но заботливого старосту, члены Перунова братства – своего главу Туробоя. Анне же довелось однажды узреть грозного потворника воинского бога.
Случилось это в самое тяжелое время для рода Лисовинов и для самой Анны, когда после битвы на Палицком поле она осталась вдовой с пятью детьми на руках, а свекор метался в бреду, обезноживший, с обезображенным лицом и почти ослепший. Видать, Господу показалось мало таких испытаний, и в придачу к ним ни с того ни с сего, непонятно, а оттого и пугающе, заболел Мишаня. Уж на что Настена опытна – и то руки опустила. Пошла как-то Анна за утешением и советом к отцу Михаилу, но услышала только: «Молись, дочь моя, Господь милостив». Она совсем уж было отчаялась, но то ли молилась горячо – и сжалилась над страданиями матери Пресвятая Богородица, то ли другая сила вмешалась (Анна потом даже думать об этом боялась), но однажды Корнея навестил его давний друг, Аристарх Семеныч, ратнинский староста.
Анна тогда как раз свекра кормила – сам-то он не то что вставать, но даже и сидеть не мог; в сознании не всегда пребывал. Бывший сотник как увидел друга, вцепился снохе в руку – откуда только сила взялась – и прохрипел, отплевываясь от мешающей еды: «Его слушайся, как меня самого!» Потом откинулся на подушку и глаза закрыл. Анна даже испугалась, что кончился железный Корней. Только у нее на глазах слезы выступать стали, Аристарх вздернул ее, как кутенка, тряханул за шиворот, рявкнул: «Сына собирай, щас телегу подгоню!» – и исчез из горницы.
Куда собирать, как, а главное, зачем? Ничего не объяснил, но в самом скором времени – Анна и опомниться не успела – к воротам усадьбы и в самом деле подкатила телега, которой правил сам староста. Опять наорал на бестолковую бабу, велел закутать Мишаню потеплее, подхватил его на руки, устроил поудобнее в повозке. У Анны в который раз сердце зашлось от горя – сынок как неживой лежал, даже глаз не открыл. Саму Анну Аристарх разве что не швырнул в телегу, дернул за поводья, и, так ничего и не объяснив, направил коня в сторону леса. Перепуганная и ошарашенная женщина пыталась было задавать ему вопросы, но он так зыркнул на нее, что чуть язык не отнялся. Потом, правда, сжалился, буркнул: «Тебе свекор что велел? Меня слушаться? Вот и слушайся! К Нинее едем – она поможет». И всю остальную дорогу молчал.
Уж лучше бы вообще ничего не говорил! Для Анны, воспитанной в строгом христианском благочестии, едва ли не лучшей прихожанки, которую отец Михаил выделял среди остальной своей паствы, само имя Великой Волхвы языческого бога Велеса было запретным, произнеси его – и уже согрешишь. А уж за помощью к ней обратиться и вовсе немыслимо.
Однако ее мнение Аристарха не интересовало, спрашивать его еще о чем-то она попросту побоялась и так и тряслась от ужаса всю дорогу, не зная, на что решиться: то ли подхватить Мишаню на руки и бегом бежать обратно домой, то ли и в самом деле послушаться грозного мужа. А потом думать поздно стало – приехали.
Уж как Аристарх волхве весть об их приезде подал, Анна так и не поняла, только та вышла встречать их к крайнему дому языческой веси. Аристарх и Нинея даже слова не сказали, только поглядели пристально друг другу в глаза, но ей показалось, что они каким-то непостижимым образом поняли все, что так и не было произнесено.
И еще одно удивляло Анну потом, когда она изредка вспоминала об этом: ей тогда показалось, и со временем она только утвердилась в мысли, что ратнинский староста не то чтобы просил о чем-то Великую Волхву Велеса, и уж тем более не требовал, но о том, чтобы Волхва отказала в помощи, и речи быть не могло. Ну не выглядел Аристарх просителем; и Нинее, чувствовалось, не в радость его обращение к ней, а вот обязаны они почему-то друг с другом ладить, и все тут!
Анна не смела волхве не то что в глаза – в лицо прямо глянуть, но та как-то умудрилась ухватить взгляд испуганной женщины, и дальнейшее помнилось обрывками тумана. Знала только, что нарекли ей языческое имя Медвяна, что повторяла она подсказанные Нинеей слова языческих заговоров, что вглядывалась Волхва в Мишаню долго-долго, кивала и чему-то улыбалась… Нехорошо улыбалась – Анна даже испугалась за сына, загородить его хотела, но Аристарх удержал, а потом все вдруг кончилось. Великая Волхва Велеса враз обернулась улыбчивой старушкой, утешила, что все с сыном хорошо, скоро в себя придет и здоровее прежнего станет. Много чего тогда Волхва наговорила про Мишаню непонятного, тревожного; большое будущее пророчила, но успокоенная мать не особо и вслушивалась, радовалась только, что сына ей спасли.
И только на обратном пути она осознала, что же натворила! Отреклась от веры христианской, душу свою погубила! А может, и не только свою, но и сына? Господи, спаси Мишаню, Пресвятая Богородица, сохрани его под кровом Твоим, не своей волей он к Волхве пришел, беспамятным его привезли да обряды языческие над ним творили! И ужасалась Анна своему отступничеству, и понимала, что никогда ни за что не осмелится признаться в нем на исповеди, и не потому, что боится кары, нет. Не надеялась она отмолить свой грех, не верила, что ТАКОЕ отмолить можно, даже и в монастыре. За сына боялась – как бы ее грех на него не пал, как бы его не сочли проклятым. И еще больше ужасалась тому, что понимала: не приведи господи, опять что-то с Мишаней или еще с кем из детей случится, пойдет на поклон к Волхве, не задумываясь, и сделает все, что та прикажет, лишь бы чадо свое спасти.
Но самый большой страх испытывала Анна, когда вспоминала жуткие глаза Туробоя, его железную волю, перед которой, казалось, даже Великая Волхва согнулась бы. Смутно помнилось, вроде беседовала Нинея с Аристархом про Мишаню, но непонятно как-то:
– Я его дух с телом примирила, теперь выживет, но…
– Уверена? Может, пока не поздно…
– Не суесловь, Туробой! Раз привез его ко мне, значит, все уже решил.
– Это ты не суесловь, не со смердом говоришь! Что я решил, чего не решил, ты знать не можешь. Чтобы что-то решать, надо знать и понимать, а я такого никогда не видывал, да и не слыхал о таком.
– Неудивительно, такого вообще почти никто не видал… А вот мне довелось, один раз всего, но довелось…
– Это где ж ты сподобилась?
– Довелось, и все! Зато теперь я тебе на твой давний попрек ответить могу. Тогда смолчала, а теперь могу. Помнишь, как с лекаркой вашей меня сравнивал? Мол, от нее польза явная, и в обиду вы ее никому не дадите, а с меня то ли есть польза, то ли нет, непонятно, да и опасна я, вот вы там у себя и сомневаетесь: взять меня под крыло сотни или силой той же сотни придавить? Вспомнил?
– Я-то все помню и все вижу! Вижу, к примеру, что ты тот давний разговор переиначила. Неужто из ума выживать стала или, как всегда, хоть в мелочи, но по-своему повернуть норовишь? И не зыркай на меня! Переиначила! Я тогда не от себя говорил, а о решении, до меня принятом, тебя извещал.
– То-то и оно, что о решении! Сам сказал: чтобы что-то решать, либо знать, либо понимать надо.
– Да не либо, а…
– Не знали, но поняли! И не тебе чета умы были! Так что исполняй их решение!
– Ты мне не указывай, баба! Если б я не исполнял, так тебя давно уж…
– Вот и ладно! То дело давнее, а сейчас я знаю и понимаю. Да не ершись ты! Одной мне не управиться, вдвоем с тобой трудиться придется, так уж сложилось. В парне этом сила великая дремлет. Не телесная – умственная. А сила, сам знаешь, и к добру, и ко злу обращается одинаково легко, да и не различишь порой… Вот… А опасность я вижу в том, что сила эта у него рассудочная, холодная, не от души и не от сердца. Ко злу такое всегда легче оборачивается.
– Не вижу я что-то в нем ничего такого…
– И я сейчас почти не вижу, неявно это пока, но сужу по прежнему разу. Там вот так и получилось, и исправлять поздно было. Так что придется нам…
– Погоди! Мать его нас не слышит?
– Нет, она сейчас вся в чадо свое ушла…
– А по-моему, слышит! Она же христианка ревностная, ее страх содеянного греха прислушиваться заставляет.
– Неужто и впрямь из ума выживаю? Крест-то с нее снять позабыла! А ты-то куда смотрел, потворник? Видишь, оплошка у меня…
– Да при чем тут крест? Ее от рождения так воспитывали, что она и без креста…
– Ох, мужи… Глянешь на иного – умны-ый, аж страшно, а приглядишься – дурак дураком!
– Но-но! Ты, баба…
– Именно, что баба! Нас порой пустяк какой-нибудь… ну к примеру, украшение новое так преображает, будто человек совсем другой, а тут крест – символ веры! А, Туробоюшка? Знаешь такое слово – символ?
– Чтоб тебя…
– Ладно, ладно, погоди чуток… Вот, сейчас засыпать начнет. Значит… о чем мы с тобой? Да! Сила холодная, рассудочная и оттого бессердечная и беспощадная. Придется нам с тобой учить его чувствам, страстям… Любви, милосердию, преданности без рассуждений, да даже и ненависти. По первости, пусть даже и с перехлестом – потом обуздывать научится, но только чувства могут противостоять рассудочности.
– Это понятно, а что получиться-то должно?
– Польза великая.
– Кхе… Польза… Для тебя или для нас?
– Для всех, Туробоюшка, для всех…
Продолжения разговора Анна не слышала – уснула, но с тех пор Аристарх стал для Анны то ли ангелом-хранителем, то ли погубителем, она и сама не ведала. И задумываться об этом не хотела. Знала только, что любое приказание старосты выполнит, не колеблясь.И вот, сегодня Аристарх ни с того ни с сего заявился в крепость.
Подошла, поклонилась, поприветствовала гостя, выразив подобающую радость от его прибытия. Аристарх только прищурился:
– Здрава будь и ты, Анюта. Вот, проведать вас решил. – Он окинул оценивающим взглядом двор, отроков, замерших от усердия перед дорогим гостем (еще бы не замереть – сама матушка-боярыня ему кланяется, как старшему!), похмыкал опять чему-то и кивнул Анне: – Ну пойдем поговорим…
Да-а, не обмануло Анну предчувствие – столько всего узнала! Но начал Аристарх с того, что спросил, едва отойдя в глубь двора, где их не могли слышать стоящие у ворот отроки:
– Ну как, Анюта, тебе боярское место? Седалище еще не натерло? Ну-ка поворотись, погляжу на тебя! Вижу, опять невесть во что обрядилась.
Спорить с ним себе дороже, так что пришлось Анне рассказать, и откуда у нее новый невиданный наряд появился, и для чего он ей понадобился. Особенно старосту заинтересовала история с помостами для стрелков.
– В подробностях, значит, объясняли? – Аристарх шевельнул губами, словно произнес про себя какое-то бранное слово. – И совета спрашивали?
– Спрашивали… – По тону, которым был задан вопрос, Анна окончательно убедилась, что с этими настилами что-то не так. – Но что ж я им посоветовать-то могла?
– Вот именно, едрен дрищ! – Аристарх, похоже, уже не мог сдерживать свое раздражение. – А байку про то, как сучковы артельщики у отца Михаила спрашивали совета по строительству нужника для девок… туды вас всех растак, неужто не слыхала? Все Ратное потешается, а ты боярыней стала и забыла?
– Что-о? – Анна с трудом удержалась от того, чтобы подобно простой бабе у колодца не упереть руки в бока. – Так они надо мной так же…
– Да, едрен дрищ! Так же! – Аристарх был не просто раздражен, он с трудом сдерживал бешенство. – А ты, дурища, им развлечение продолжаешь! Тряпки, понимаешь, измыслила, чтобы им тебя по стенам способнее таскать! Чего столбом встала?! Веди куда-нибудь с глаз людских, хватит перед всеми курицей безмозглой выставляться!
Распираемая дикой смесью стыда и ярости, Анна развернулась и, сама не понимая почему, повела старосту не в какое-нибудь строение, а на стрельбище. И весь путь в спину неслось Аристархово:
– Ну бабы… драть вас не передрать… и так и сяк, и вдоль и поперек… с присвистом и прибаутками… в крапивной постели да на ежовой подушке… чтоб глаза в темноте светились…Самым неподражаемым сквернословом в Ратном по праву считался сотник Корней, а Аристарх как раз злоязычным непотребством прославлен не был, но сейчас Анне вдруг стало понятно, что Корнеев друг детства Репейка превосходил Лисовина в сем дивном искусстве, как десятник превосходит новика: он пинал ее словами, словно сапогом под зад. То ли от этого, то ли от разгорающейся – не понять, на себя или на Аристарха – злости, которая постепенно задавливала стыд и привычную робость перед старостой, Анна все ускоряла и ускоряла шаг, а выйдя из недостроенной крепости так, что их уже не могли видеть и слышать, развернулась на каблуках и рявкнула:
– А ну хватит! Дело говори!
И сама чуть не присела от неожиданности: никогда еще таким тоном не обращалась ни к Корнею, ни к Аристарху; даже и вообразить себе такого не могла. Староста же отнесся к ее вспышке на удивление спокойно, опять непонятно усмехнулся и заговорил, вроде бы даже чем-то довольный:
– Вот и ладно. Только остановилась ты рано, нас еще дозорный с вышки видит. Так что веди себя пристойно или давай куда-нибудь за кустики зайдем.
– Вот еще! По кустам с тобой…
Поделиться книгой: