Помоги проекту - поделись книгой:
– Красава – внучка боярыни Гредиславы! [6] Она здесь по моей просьбе. Сама знаешь, какое у Алексея с сыном несчастье, у нас на нее вся надежда. И чем она навредить может? Дите совсем… Мишаня с ней, как с сестренкой младшей с титешных лет нянчится. Оставь ее в покое!
Но Арина чувствовала – не на нее боярыня сейчас сердится, а на собственную слабость. Возможно, и сама что-то примечала, но гнала от себя такие мысли. Не хочется ей, ох как не хочется вникать! Потому и слушать не желает: ведь тогда уже не отмахнешься. Или тут волхва постаралась? Ведь Анна-то совсем не похожа на тех, кто себя обманывает, откладывая неизбежное.
Отступать Арина не собиралась, понимала: чем дольше это тянется, тем худшей бедой рано или поздно обернется. А пока следила, чтобы Красава к ее сестренкам близко не подходила, и их самих предупреждала не единожды; да малявки, как и Елька с Любавой, занятые при девичьем десятке, без дела и надзора по крепости не болтались. Вот Красава на них издали поглядывала, и очень это Арине не нравилось. А уж ее-то саму маленькая волхва и вовсе такими злобными взглядами одаривала, что казалось, вот-вот железом острым пырнет, да еще и отравленным. Хорошо, хоть старалась обходить стороной – одного столкновения ей хватило.
Впрочем, из-за присущих всякой большой стройке тесноты и беспорядка ходить в крепости приходилось, словно по узким улочкам, как уж тут хоть иногда не столкнуться? В таких случаях Красава только что не скалилась и всегда умудрялась шмыгнуть в сторону. И когда она внезапно выскочила из-за угла недостроенного сруба, ничего иного Арина и не ожидала. Но сейчас девчонка, кажется, даже и не видела, кто перед ней: растрепанная, взъерошенная и чем-то не на шутку перепуганная, метнулась к Арине, словно ища спасения. Юркнула за нее, вцепилась в юбку, всхлипывая и дрожа. От неожиданности молодая наставница сначала растерялась, а потом встревожилась – что там еще случилось, если уж Красаву так напугало?
Долго гадать не пришлось. Из-за того же угла вылетела разъяренная Юлька с зажатой в руке синей лентой – раньше такая, кажется, в косе у маленькой волхвы была. Неужто лекарка ее за косу ухватила, а та вырвалась? У Юльки-то из глаз только что молнии не сыпались!
Красава, держась за Аринкину юбку и чувствуя себя в безопасности, высунулась из-за нее и выкрикнула:
– Все равно он моим будет! Моим! Вот! – еще и притопнула, и язык показала.
Лекарка при виде постороннего человека мгновенно успокоилась – куда только девалась разгневанная девчонка! Перед Ариной сейчас стояла благообразная, уверенная в себе отроковица. Вот только кулак со скомканной лентой, да глаза выдавали ее истинное состояние.
– Что случилось? – Арина на всякий случай заслонила от разгневанной лекарки Красаву. – Что вы не поделили-то?
Красава подняла глаза и только тогда поняла, кто перед ней. Вот тут-то ее снова и пробрало! Испуганно взвизгнув от неожиданности, девчонка извернулась, словно ящерица, вырываясь из Арининых рук, затравленно шарахнулась в сторону, налетела на кучу каких-то чурбаков, запуталась в юбке, упала, но тут же вскочила и со всех ног ринулась прочь.
Арина, ничего не понимая, взглянула на Юльку:
– Это ты ее так?
Та оторвала глаза от ленты, все еще зажатой в руке, и с отвращением отшвырнула ее в сторону, но не рассчитала, и узкая полоска ткани, подхваченная встречным порывом ветра, медленно опустилась в грязь возле самых Юлькиных ног. Девчонка брезгливо сморщилась и наступила на ленту ногой, будто насекомое какое или слизняка раздавила.
– Так что тут у вас случилось? – уже строже спросила Арина.
– Да ничего не случилось, – недовольно дернула плечом Юлька, явно досадуя на расспросы, и вдруг с интересом взглянула на Арину: – А она, никак, и тебя испугалась? Надо же… – и только после этого спохватилась и наконец поздоровалась:
– Здрава будь… Меня Юлькой зовут. А ты и есть новая наставница Арина?
Арина кивнула, разглядывая молодую лекарку.
– Да, я Арина. Завтра вот с девками к тебе приду заниматься. Я и сама хочу поучиться уходу за ранеными. Не лишнее.
– Ага, я уже знаю.
Юлька тоже внимательно рассматривала Арину. Не так, как девке на старшую женщину пристало смотреть, не пряча глаз, почти нахально. Не скрывала, что рассматривает и оценивает. Арина ответила – уж что-что, а взглядом окоротить она умела. Девчонка наконец отвела глаза: продолжать такие переглядки с ее стороны было бы откровенной дерзостью – все-таки не ровня перед ней.
Вот после этой встречи у Арины тревог и добавилось. Было о чем поразмыслить – и не радовали ее эти мысли, совсем не радовали. Не то чтобы Юлька ей не понравилась или вызвала неприязнь, нет, да и не в том дело-то. С самой Юлькой как раз все понятно: лекарка хоть и мала еще, но поставить себя уже сумела и (это Арине особенно бросилось в глаза) совладать с собой способна даже в горячности. Да и помимо присущего любой женщине умения на людях выглядеть совсем не так, как наедине с собой, в Юлькиной выдержанности явственно выделялась именно лекарская привычка являть окружающим уверенность, твердость, убежденность в своей правоте.
На занятиях в лекарской избе Арина к Юльке потихоньку присматривалась. За обучение девиц молодая лекарка взялась решительно, но наставнице все время приходилось держаться настороже, потому что при Юлькином ершистом характере и обычной девичьей склонности к ехидству их с девками никак не следовало оставлять без присмотра.
Правда, как по заказу, еще и Вея в первый же день попросила разрешения учиться вместе с девичьим десятком, когда время найдется.
– С ранами от зверей я уже дело имела, – пояснила жена Стерва. – Они, конечно, и пострашнее воинских бывают, но все равно – иные. А у меня теперь воины в семье появились… мало ли. Не всегда лекарка-то рядом окажется.
Арина тогда о своем подумала: ухаживать за недужными ей, конечно, уже приходилось, но с Веиным опытом и не сравнить. Так что позволила, не раздумывая, – тут разрешения боярыни не требовалось. А про себя порадовалась: две бабы на пятнадцать девиц – не одна, все легче будет.
В самый первый день Юлька, хмуро оглядев девок, стоявших кучкой, сообщила:
– С ранами да перевязками я и сама справлюсь, хотя и вам покажу потом. А вот перенести раненого из телеги сюда да на стол мне положить сможете? Или лежачего накормить-напоить?
Девки переглянулись, а Проська фыркнула:
– Тоже мне умение…
– Ну значит, это и будет вам первое задание! – сразу ощетинилась Юлька. – Вон трое болящих есть, их обихаживайте!
Отроки, попавшие с разными, в основном нетяжелыми недугами (вроде чирья на заду или вывиха ноги) к Юльке на попечение, откровенно скучали от безделья и поначалу отнеслись к прибытию девичьего десятка как к неожиданному и приятному развлечению, но радость их длилась, увы, совсем недолго. Впрочем, в первый день трое «тяжелораненых» пострадали не сильно, если не считать того, что на пареную репу, огромный горшок с которой выделила для занятий Плава, они уже смотреть не могли. Каждого из отроков ею по очереди попотчевали пятеро девиц, старательно запихивая ложку в рот и требуя, чтобы непременно проглотил. А после еще по указанию Юльки умывали и вытирали лицо. Самим же мальчишкам при этом приказано было лежать не шевелясь и девицам не помогать.
Девки, надо сказать, справлялись с делом более-менее ловко – почти у всех в семьях росли младшие сестренки-братишки, да и недужные случались, и кормить-поить их приходилось, разве что не так вот – совсем недвижимых. Мелкие недоразумения, вроде соскользнувшего к уху или упавшего за ворот рубахи куска вконец остывшей репы, в счет не шли – наловчились девицы быстро. Одна Млава с такой тоской во взоре провожала каждую ложку, что Терентий, на чью долю выпало стать ее подопечным, в конце концов не выдержал:
– Да ты сама-то хоть чуть поешь, что ли… – пробухтел он с набитым ртом, силясь проглотить очередной кусок. – Я же все равно видеть эту репу уже не могу, а как на тебя гляну, так и вовсе все назад прет!
– Не-э… – испуганно замотала головой девка, грустно глядя на остатки еды в миске. – Нельзя мне… – и вздохнула со слезой в голосе, – я же не нарочно… Оно само так смотрится.
Еще тяжелее пришлось мальчишкам, когда Юлька показала, как надо правильно поить лежачего больного, и потребовала, чтобы каждая из девиц повторила все ее действия – и чтобы непременно правильно! Девчонкам-то что – только хихикали да взвизгивали, когда слишком сильно наклоняли берестяную поилку и вода лилась, мягко говоря, не только в рот, а вот отроки в результате сего действа разве что не плавали на мокрых тюфяках. Но лекарка и из этого умудрилась извлечь урок:
– Постель перестилать да переодевать раненого тоже уметь надо, чтобы не побеспокоить лишний раз, особенно если он без сознания лежит. Вот, смотрите… – И она снова и снова показывала, объясняла, растолковывала…
В следующий раз Юлька попросила дежурного урядника подкатить к крыльцу лекарской избы телегу и уложила в нее парней – пусть изображают привезенных раненых. А девкам вручила носилки. Вот тут-то несчастным отрокам и стало совсем не до смеха…
Даже боярыня, подоспевшая к этому времени из Ратного, успела полюбоваться на их учебу, хотя ее появления поначалу никто даже не заметил – такая суматоха сопровождала упражнения девиц. Тем не менее, несмотря на всеобщее оживление и раздававшийся временами смех, баловством тут и не пахло: две девчонки, Светланка с Лушкой, сосредоточенно пыхтя, тащили к крыльцу носилки с отроком Гавриилом. На лице парня читалась обреченная покорность судьбе, он изо всех сил уцепился за носилки и, казалось, приготовился соскочить с них. Ничего удивительного, насмотрелся уже на мучения своих приятелей: идущая первой Лушка начала всходить на ступеньки крыльца и потянула носилки вверх. Худосочная Светланка, вместо того чтобы поднять свой край повыше, зачем-то еще больше его опустила. Гавриил непременно поехал бы вниз, да уже знал, что его ждет, и умудрился упереться еще и ногами, чем и спасся от неминуемого падения.
– Лушка! Руки опусти! – рявкнула наблюдавшая за ними Юлька. – Светка, поднимай выше! Это Гаврюха такой цепкий, а раненый пластом лежит. И неча на отроков кивать – сами носить учитесь. Не всегда рядом подмога найдется.
Девки, красные от натуги, кое-как выправили положение и двинулись дальше, но, судя по страдальческой физиономии Гавриила, он не считал, что его испытания окончены, ибо сейчас парень хоть и отпустил края носилок, но сжался: явно ничего хорошего от дальнейшего не ожидал.
– Локти! – не удержавшись, крикнул он.
– Ага! – не оборачиваясь, сосредоточенно кивнула Лушка и, слегка выставив в стороны локти, нащупала ими косяк двери, а потом уже стала протискиваться с носилками дальше. Кое-как осилив это препятствие, потянула свою ношу в сени, но идущая следом Светланка оказалась не столь расторопна. Гавриил, запрокинув голову назад, внимательно следил за Лушкой и на какой-то миг опоздал с очередным предупреждением. Его отчаянный вопль: «Порог!!!» – слился с не менее отчаянным вскриком споткнувшейся о препятствие девчонки, которая тут же выпустила носилки и повалилась прямо на них и на ноги взвывшего дурным голосом парня. Лушка, как и следовало ожидать, не смогла одна удержать свой край, выпустила ручки и, подбитая сзади под ноги, тоже рухнула вниз, но уже на голову бедолаги.
Арина и Вея уже привычно растащили девчонок и в который раз за день подняли многострадального парня. Он увидел стоявшую за спинами окружающих Анну и отчаянно взмолился, забыв поздороваться:
– Матушка-боярыня! Смилуйся! – Он чуть не плакал. – Сил больше нет! Сгинем все безвинно! Мы с Терентием тут мучаемся, а Акимка вон лежит…
– А что Акимка! – тут же донеслось из открытой двери. – Меня сегодня водой поили, пока не забулькал! И с головы до ног облили! Пусть тебя таскают – у тебя хоть ноги здоровые, а с меня Млавы хватит!
В ответ на эти слова грянул хохот, а подскочившие к матери Анна-младшая и Мария пытались ей что-то объяснить – больше знаками, чем словами. Видимо, рассказывали, что толстуха, как только что Светланка на Гавриила, упала на ноги Акиму, да неудачно – ступню ему придавила. Юлька, правда, и из этого устроила урок: перетянула пострадавшую ногу повязкой, попутно объясняя девкам, что надо делать, а чего нельзя ни в коем случае, да не просто показала, а заставила каждую потом повторить уже на второй, здоровой ноге. При этом отрок, мужественно терпевший, пока ему вправляли вывих, верещал и вырывался от девок. Выяснилось, что он не переносит щекотки, а вредные девицы то и дело умудрялись цапнуть его пальцами за пятку.
К Арине Анна подошла, имея вид уже слегка обалдевший, и только спросила тихонько:
– А локти-то тут при чем?
– Локти? – не поняла было Аринка, но тут же вспомнила. – А, это когда в дверь с носилками протискиваются? Ну так когда идут, то косяк не видят, плечи-то проходят, а руками непременно об него заденут, как раз по пальцам. И роняют от неожиданности. Вот и приходится локти слегка выставлять, чтобы понять, где надо осторожничать.
– Надо же! А на первый взгляд дело совсем простое… – подивилась Анна, наблюдая за девицами: теперь носилки, уже с Терентием, вцепившимся в них так же отчаянно, как и Гавриил перед этим, тащили Проська с Евой. После того как Ева, полностью подтвердив только что сказанное Ариной, благополучно забыла в дверях растопырить локти и, саданувшись костяшками пальцев о косяк, уронила носилки, а несчастный Терентий со всего маха стукнулся головой об порог, боярыня не выдержала и остановила занятия.
– Нет, не дело это – больных мучить! – Анна озабоченно покачала головой, наблюдая, как Юлька ощупывает затылок пострадавшего. – Поговорю сегодня с наставниками, пусть наказанных из темницы сюда присылают, что ли.
Позже Юлька еще раз проследила, как девчонки поили несчастного Акимку, и удовлетворенно хмыкнула.
– Ну вот, как переодевать лежачих и постель перестилать, я вам уже показывала, но это не все. Завтра продолжим. С ранеными всякое случается – и под себя в беспамятстве нужду справляют, обмыть иной раз надо. Приходится прямо тут, не поднимая, все делать.
Девки при этих словах захихикали, а отроки тревожно переглянулись…
Воскресный выезд в этот раз удался только потому, что в девичьи телеги запрягли Арининых лошадей, приведенных из Дубравного. Верхами всего пятеро отроков поехали, прочие сидели с девками: остальных коней забрала с собой ушедшая в поход полусотня.
Всю неблизкую дорогу до Ратного Арина обдумывала то, что не первый день вертелось у нее в голове: незримое влияние языческих богов на здешнюю жизнь. Так уж выходило, что все происходящее, то, что Лисовинов, а значит, и Андрея, касалось, теперь и ей приходилось принимать и учитывать. И Юльку тоже. И неважно, что она девчонка сопливая. Не по годам иной раз смотреть надо – по делам. Михайла-то вон тоже пока отрок, да не простой. Вот и молодая лекарка ему под стать – не похожа она на своих ровесниц, что щебечут друг с дружкой про всякие глупости. Даже девки из десятка, хоть и постарше, а ей не ровня. И сила ведовская в ней уже немалая чувствуется, даром что она, в отличие от Красавы, ею не хвастает. Но если уж выкажет, то не для игры…
Когда служба окончилась, Арина вышла вслед за своими из церкви и вдруг растерялась. Накатила непонятная тревога, и показалось, что она осталась совсем одна, будто бы и людей вокруг нет. Это в воскресенье-то перед церковью! А Анна с девками где? Куньевские бабы только что толпились вокруг, ожидая, когда можно будет расхватать своих дочек и племянниц – неужто разошлись уже? Да и прочие ратнинцы куда делись? Только что ведь тут были…
– Здрава будь, Аринушка! – не сказал – пропел за спиной незнакомый женский голос. Вроде и ласково говорит, но Аринка не обманулась: такие-то мягко стелют, да спать бывает жестко. – Вот, значит, ты какая…
Арина обернулась и как в проруби утонула в чьих-то глазах, серых с мелкими зеленоватыми крапинками. Совсем ничего не осталось, кроме этих глаз, удерживающих ее. Вроде бы и мягко держали, но не отпускали, так что, когда Арина ощутила еле-еле заметное прикосновение, будто пощекотали ее мягкой лапкой по вискам, не сразу обратила на него внимание. Только и спохватилась, когда лапка эта резко отдернулась – не то обожглась, не то испугалась чего-то. Тут и глаза ее отпустили; правда, Аринка напоследок успела заметить в них немалое удивление.
– Погляди, погляди на меня, Аринушка, – снова пропел голос, но теперь уже не было в нем внутренней силы; просто добрая тетушка подошла поздороваться. – Я тебе мешать не стану, – пообещала тетушка и повернулась к Анне. – Аннушка, а девки-то у тебя прямо цветут! Что ж ты там с ними делаешь? Даже и моя прихорашиваться начала, глазками постреливать, глядя на твоих.
Воспользовавшись передышкой, Аринка с настороженным интересом разглядывала незнакомку, прикидывала: женщина вроде самая обыкновенная; примерно ровесница Анны, чуть ниже ее самой ростом, полноватая, но по возрасту уже и положено, не всем же, как Анне, повезет – скорее статью, чем дородностью с годами налиться. Но и эта еще очень даже ничего выглядит: крепко сбитая, сдобная, в себе уверенная. Одежда на ней неброская, но добротная, даже более чем добротная. Уж за Фомой-то замужем побыв, Арина цену тканям знала. Эдакая невзрачность порой подороже любой яркости ценится.
Руки вот еще… бабка, помнится, повторять любила: «Хочешь про женщину знать – не на лицо гляди, а на руки». Трудов руки не чужды, и с серпом знакомы, а вот за скотиной ходить хозяйке не приходится. Ни колец, ни перстней (при дорогой-то одежде!) и… холеные руки-то. Гладкие, мягкие – следят за ними, ухаживают. Да и лицо не обветренное, кожа нежная, чистая, как у молодой, на щеках румянец, морщин почти нет, во всяком случае, глубоких крестьянских, ветром и пылью оставленных. Губы алые, влажные, несмотря на возраст – не просто бережет себя бабонька, а досуг и средства для этого имеет. На поясе мешочки со всякими разностями… вроде бы многовато… И обереги! Вышивка на одежде – знаки Макоши. Ну конечно! Морок ум застит, а то сразу бы сообразила – про нее же сама всю дорогу думала. Лекарка Настена и есть, кто ж еще-то?
– Вижу, поняла… ну тогда еще раз: здрава будь, Аринушка! – женщина слегка поклонилась в ее сторону.
– Здрава будь и ты, Настена! – Арина ответила чуть более глубоким поклоном, но не слишком – только уважение выказала. После Турова она такие мелочи хорошо понимала. Да и эта, по глазам видно, тоже поняла правильно.
– Умница, – улыбнулась женщина. – Аннушка, я Арину сразу к себе заберу. Заодно и по селу пройдемся, пусть бабы посмотрят. Глядишь, половина языков и уймутся, а остальные поутихнут. А не поутихнут… – Настена чуть повысила голос, – укоротим!
Анна в ответ лишь кивнула:
– Это уж точно. Благодарствуем, мы и сами к тебе собирались, – и кивнула Арине. – Ты с Настеной сейчас и ступай, так оно быстрее получится.
– Ну так, знамо дело, быстрее, – усмехнулась лекарка. – Мы с Ариной пройдем ко мне, а потом я ее к вам на подворье сама провожу. Меня Татьяна просила зайти, – кивнула она на стоящую невдалеке невестку Анны. – Дело у нее до меня какое-то…
– Мы тебя и без дела всегда видеть рады! – с поклоном, но уже как равная равной ответила Анна. Впрочем, особого тепла в ее голосе Аринка не заметила.
– Все бы так, а то в беде-то зовут, а в радости забывают. – Настена смотрела на Анну прищурившись, как купец на торгу. Аринка могла бы поклясться: этими взглядами да поклонами две женщины друг другу больше, чем словами, сказали.
Молодая женщина держалась настороже. Непонятно, с чего лекарка такое рвение проявила? Надо же… сама за ней пришла, да не куда-нибудь – к церкви, потом прогуляться предложила. А перед этим то ли прощупать пыталась, то ли и вовсе себе подчинить…
Настена не спешила первой заговаривать, видно, от Арины вопросов дожидалась, да напрасно; этому уже не столько бабка научила, сколько туровский опыт, и то, как отец торговать своих подручных да Гриньку обучал. Кто первый интерес проявил, пусть тот первый и скажет свое слово, а нам суетиться нечего, мы себе цену знаем!
Тем временем они неторопливо двинулись по улице, и Арина буквально всей кожей чувствовала, как скребут по ней глазами раскланивающиеся с Настеной бабы, принаряженные ради светлого воскресенья. Похоже, с какой бы целью лекарка прогулку ни затеяла, знала, что говорила Анне, и языки действительно укоротятся.
– Верно мыслишь, Аринушка! – Ее спутница снова по-доброму улыбнулась, только глаза на этот раз остались холодными, изучающими. Вроде и разговор первая начала, но и тут повернула по-своему. – В каждой избушке свои погремушки. У нас в Ратном – вот так. А что не закрываешься да мысли не прячешь, благодарствую. И от меня тебе тоже добро будет. Лада с Макошью, может, и не всегда дружно жили, но и не враждовали. А когда дело того требовало, Макошь Ладе в помощи никогда не отказывала!
– О чем это ты? – вскинула брови Аринка.
– О даре твоем! – словно кнутом щелкнула Настена. – Ладе ты предназначена. Ведовской силы в самой тебе нет, зато женской – через край! А эта сила – от Лады. Она тебя в обиду не дает.
– Бабку мою во мне увидела?.. – Аринка покачала головой. – Да когда это было! И не учила она меня таинствам.
– Не спорь… и не спрашивай! Бесследно такие вещи не проходят. А бабка у тебя, вижу, сильна была, надежно тебя прикрыла… [7] Интересно, Нинея справится ли?.. Я такой силы раньше и не встречала… Жалость-то какая, что так и не передала никому… – совершенно искренне вздохнула Настена. – Но и не порадоваться не могу, что не она, а ты к нам пожаловала. В тебе-то самой и впрямь ведовства нет. Может, скрыто до времени?
– Да нечего мне скрывать!
– Ладно, о бабке твоей потом поговорим. А сейчас не удивляйся, а поучись… – Настена усмехнулась – это тебе не язвить да всяких дур лбами сталкивать. Тут похитрее будет… Михайла это циркусом зовет, говорит, за плату показывать можно… тем, кто понимает.
Голос жрицы Макоши вдруг снова сделался ласковым и певучим.
– А вот, Аринушка, такие у нас колодцы! В иных местах такого и не увидишь! Любим мы колодцы, ублажаем, обустраиваем… И вам здравия, бабоньки, и вам, хлопотуньи! А я вот Аринушке нашу красоту показываю. Тут тебе и столбики резные, и крыша шатровая… Милослава, как внучек-то? Ну и ладно, пускай бегает, миновало плохое. А кузнечную работу, Аринушка, Лавр сделал, деверь Анны. Вот дар у человека! Ты погляди, как излажено все! Лукерья, завтра за настоем кого пришли. Только со своей посудой, а то у меня горшки-то все перевелись, хоть сама лепи. А вот здесь, Аринушка, видишь? Голова зверя, тоже Лавром откованная, как живая! У нас колодцы по этим зверям и именуются: Медвежий, Бычий… Февронья, пошто глаза красные? Опять твой учудил? Ну гляди, а то я его упредила: «В другой раз и разговор другой будет». Ты думаешь, Аринушка, чего она так блестит? А примета такая – потрешь его ладошкой, и муж в постели зверем рыкающим станет. Вишь, не желают у нас бабы по ночам скучать! У медвежьего-то колодца примета совсем другая… потом расскажу, посмеемся.
Так с разговорами, не пропустив ни одной бабы, Настена провела Арину вокруг колодца, а потом двинулась с ней по улице дальше.
– Ну как? Поняла?
– Кажется… – Первый ответ на поверхности лежал, и гадать не пришлось. – То, что тебе посуды натащат, понятно… – слегка усмехнулась молодая женщина.
– Правильно, – подбодрила Настена. – А еще?
– Было и еще что-то… – Арина помолчала, подбирая слова. – Нехорошо в какой-то миг стало… словно бы заплакал кто-то или обидели кого… точнее не могу сказать.
– И то уже хорошо, что поняла, – одобрила Настена. – Знала твоя бабка, кого в ученицы брать… Странно, что не стала до конца учить. Оглянись.
Арина обернулась к колодцу и сразу же поняла, что не обманулась: чуть в стороне от остальных стояла одна молодка. Вроде бы и вместе со всеми, но как чужая. Стояла понурившись и, Арина не сомневалась, глотала слезы.
– Это ты ее?..
– Слова не сказала! – Настена потянула собеседницу за рукав. – Пойдем, пойдем, не стой. Так вот: слова не сказала! Не ругалась, не грозила… да ты сама все видела. Но и вчера слова не сказала, и завтра не скажу. И вообще не скажу, пока сама не поймет свою провинность да мне не объяснит.
– Строго ты…
– Нет, не строго! Я ей только что помогла глупость свою понять! Если не дура – поймет, повинится, а дуру не жалко.
– Только что?
На душе у Арины от слов лекарки появился неприятный осадок. Но та молча шла рядом, не мешая ей.
– Ты прости, Настена, но выходит, что ты ее из-за меня наказываешь? Ты бабам свое благорасположение ко мне показала… а ее… Она что, на меня зло какое удумала или трепалась непотребно? Небось про то, как я в одной рубашке татей завлекала? – невесело усмехнулась Аринка, еще не понимая, что же ей не нравится: вроде как лекарка ее защитила. – Ну так про это только ленивый не болтает. Я уж думала – надоело всем…
– Если бы просто непотребно… Это еще понятно – чтобы бабы да языками не потрепали? В том греха нет, если без перебора и без злобы. Эта же… – Настена поджала губы, словно собиралась сплюнуть. – Эта о тебе как о воине рассуждать взялась! Будто бы ты топором умело рубила и в том радость чуяла, как мужи ратные.
– Да я же… ах, сука! – вспыхнула Аринка, забывая на время свою неприязнь к Настене – так ее возмутило услышанное. – А ну-ка, пусть повторит мне в глаза…
– Остынь! – рявкнула Настена не хуже десятника. – Или хочешь ее трепотню подтвердить?
– Нет, но…
– Бабка тебя воинским хитростям учила? – неожиданно спросила жрица, снова притягивая к себе взглядом. Арина почувствовала себя обманутой, и снова душу что-то царапнуло – не нравился ей этот разговор, очень не нравился. И сама Настена неприятна. Опять заходами ведовскими морочит! Пока Арина защищалась от притягательной силы глаз лекарки, та каким-то образом узнала все, что ей требовалось.
– Что-то я никак не разберу, Аринушка, – прервала ее переживания лекарка, – почему бабка твоя все-таки никого за себя не оставила? – Она казалась не на шутку удивленной. – Надо же… редкий случай.
– Не знаю я всего. – Арина не собиралась откровенничать. – Она о себе говорить не любила. Про Ладу-то мне уже перед самой смертью поведала. Ее у нас почитали больше травницей, а про ворожбу тайком поминали. Но со всякими болезнями именно к ней за помощью шли. Священник косился, конечно, но не связывался; с нашим родом отношения портить побаивался – на церковь-то мы жертвовали поболе других.
– Угу. – Настена слушала внимательно, не перебивая, но одновременно умудрялась думать и о чем-то своем. – Андрей, значит.
– Что – Андрей? – При его имени, так внезапно помянутом, Арину в жар бросило, сердце привычно ухнуло.
– Я и говорю: Андрей Немой тебе и правда в душу запал. – Настена улыбнулась приветливо, по-доброму. – Угораздило тебя, ничего не скажешь, тяжкую ты ношу подобрала. Но все может и хорошо сложиться, недаром мне Лада привиделась: она безоглядной любви всегда защитница. И тебе благоволит. Тогда и ему поможешь. У меня же за него тоже душа болит. Матери его обещала приглядеть, но как тут приглядишь? Не дите же… Анна тебе, наверное, уже рассказала кое-что, но всего и она не знает.
Вот этими словами Настена сделала больше, чем всеми наговорами! Матери его обещала… Скажет что-то дельное, посоветует.
– За что его так? – Аринка теперь сама впилась в нее взглядом. – Я же давно поняла, что не просто…
– Все расскажу, дай до дома дойти. Посмотрю тебя, как обещала, да поговорим. Изба моя недалеко, только вот второй колодец минуем… – кивнула Настена на кланяющихся ей издалека баб. – И вы здравы будьте, бабоньки, мужей вам добрых да женихов красивых, хлопотуньи…
Дальше все пошло, как и у предыдущего колодца: лекарка вела Арину по кругу, указывая то на искусную резьбу, то на хитрую кузнь, одновременно находя какие-нибудь слова для каждой бабы в отдельности. Поведала между делом и душераздирающую историю о том, как молодка горшок огненных щей на мужа опрокинула, да тут же, на глазах у всех, кто за столом сидел, принялась с того портки стаскивать, «чтобы, значит, не сварилось все там окончательно». Да про то, как муж, за портки держась, сначала орал: «Ты что, дура, охренела совсем?», потом: «Да остыло уже, не горячо вовсе!», – а в конце: «Ладно, пойдем, поцелуями полечишь да расскажешь, каковы щи на вкус были».
Пока бабы хохотали да высказывались об услышанном, Настена склонилась к одной из них, и от ее тихих слов будто зимней стужей повеяло:
– Ворованное счастье коротко! Сама остановись, слез меньше прольешь!
Баба поперхнулась смехом и изумленно уставилась на лекарку, а та уже шла дальше показывать Арине кованую голову медведя.
Больше до самого лекаркиного дома они и словом не обмолвились. Настена молчала, и Арина с ней сама не заговаривала, но про себя отметила, что та провела ее кружным путем. Видно, неспроста – для того и сама к церкви прийти потрудилась. Знать, всерьез она отца Михаила не опасается? Ну да, любви и дружбы между ними быть не может, но тем не менее сей ревнитель христианских заповедей жрицу Макоши у себя под боком безропотно терпит. И не скрывают тут, что лекарка в селе живет – открыто говорят. Бабка-то Аринина вон как таилась от посторонних… Знать, и отче, при всей своей истовости, вынужден с волей сотни смириться: воинам целительница порой нужнее священника.
А заодно и с Юлькой ее сравнивала. Известно: хочешь узнать, какова дочь вырастет – на мать посмотри.
У себя в избушке Настена сначала Аринку долго и тщательно осматривала да расспрашивала, так что у той уже и терпение кончалось. Досадовала, что лекарка нарочно тянет, испытывает, но сама ее не торопила: все равно не скажет, пока свое не выспросит!
А Настена заговорила совсем о другом.
– А я тебя, Аринушка, обманула, вернее, ты сама неверно поняла, а я объяснять не стала. Там, у бычьего колодца, мне не наказание болтушки для твоей защиты понадобилось, а твоя защита для ее наказания. Непонятно? Ты правильно догадалась, что я здесь хозяйка женского мира совсем молодая. Их у нас, кстати, Добродеями величают. Эта наказанная у меня первая. По-иному уже наказывала кой-кого, а так – впервые. Тут ведь важно, чтобы другие бабы все до одной поддержали; хоть одна воспротивится, считай, пропало дело. Значит, и вина для первого наказания нужна ясная, чтобы все согласны были. Я почти год такую вину и такую виноватую искала. От рассказов этой дурищи про кровь да волосы, к лезвию топора прилипшие, да как ты на это с ухмылкой людоедской глядела, всех баб с души воротило. Мне еще долго вот такие, очевидные для всех, вины подбирать придется, пока все не уверятся, что я несправедливо или за мелочь не наказываю.
– Выходит, ты мной попользовалась? – Аринке стало наконец понятно, что ей тогда так не понравилось в словах Настены. Ну да, все то же самое: и тут под себя подмять пытается, подчинить.
– Не без добра для тебя, да и сама рассказала, таиться не стала. Как думаешь, почему?
– А не все ли равно? Верить-то тебе больше не могу… – дернула Арина плечом.
То, что Настена решила ее использовать, было понятно – она свою копну молотит, но позволять и дальше собой играть не собиралась. Тут только коготку увязнуть, потом не отвяжешься. Раздражение на то, что лекарка опять ее морочит, пересилило желание получить помощь; стала быстро одеваться, уже жалея о том, что связалась с ней. Еще у церкви после ее попытки подавить Аринину волю следовало уйти, коли такую цену за помощь платить надо. Лекарка, как же! Пусть в Ратном баб пугает. Власти ей захотелось! Мало своей, от Макоши, так она вон чего удумала! Бабка никогда себе такого не позволяла, и бабы в селе к ней сами за советом шли, а эта… Арина закрутила вокруг головы косы, накинула повой и, закусив губу, шагнула к выходу.
– Андрей! – раздельно и четко произнес у нее за спиной голос лекарки, как хлыстом ударил. – Тебе-то моя помощь не понадобится – все у тебя в порядке, родишь. А ему помочь сумеешь?
Арина замерла, не в силах уйти, но и не желая возвращаться, а из-за спины издевательски пропел добрый и приветливый, как возле церкви, голос Настены:
– Стерпеть придется, Аринушка!
Аринка обернулась и оглядела лекарку с ног до головы, а та, словно давая себя лучше разглядеть, слегка повернулась влево, вправо. Баба как баба… на первый взгляд. А если подумать?
А ведь женщинам не только ждать приходится. Им приходится незаметно, но настойчиво править здешними мужами в тех делах, где они беспомощнее младенца, но не желают этого признавать. Считать родство, устраивать браки, смирять мужей и смиряться перед ними, вести хозяйство, командовать семейными и холопами, хранить обычаи, следовать приметам, передавать дочерям и внучкам то, что невозможно описать словами, а еще искать счастья и любви, а еще, а еще, а еще…
Какой надо быть, чтобы решиться возглавить все это? Вернее, какой надо стать, ибо Добродеями не рождаются. А ведь она, эта толстушка, понимает все это! Понимает и все равно берется? Вот сейчас надо было поговорить с бабами, держаться так, чтобы ничем не уронить себя в их глазах, а потом они пойдут к ней за советом, помощью, утешением, и ни одной не откажешь.
Власть? Да, власть! Но легка ли эта ноша? Вспомнилось, что Михайла в Дубравном про отца Геронтия сказал: «Ты попробуй каждый день, каждый час, каждым словом, каждым поступком являть окружающим пример праведной жизни. Ведь со всех сторон смотрят, все подмечают, обо всем судят. И ни черта же не понимают!»
– Умница, ах, какая умница! – Лекарка смотрела без насмешки, и в голосе у нее звучали искренняя доброта и поощрение. – Только вот мысли у тебя все на лице пишутся, да буквицы такие крупные! Садись, чего подхватилась-то? – Настена кивнула на лавку. – Разговор у нас долгий.
Подождала, пока Арина сядет, и сама уселась за стол напротив нее. Задумалась на миг, потом пристально взглянула в глаза. – О том, что скажу сейчас – не болтай, а то и головы лишиться можно. Про Перуновых воинов слыхала от бабки?
– Про Перуна слышала, – кивнула Арина. – Поклонялись ему раньше мужи, просили у него воинскую силу и удачу.
– Верно, а у нас поселение воинское. Поняла, о чем толкую?
Да уж догадалась, куда попала. Конечно, понятно, почему и Корней с Аристархом, и Настена забеспокоились, только заподозрив в ней ведовскую силу, да еще как-то с Ладой связанную… В Дубравном многое из старинных преданий всерьез не принимали. Православная вера да попы вытеснили тот мир. А здесь он жив, никуда не делся. И властвует по-прежнему, хоть и тайно. Куда там попам с их проповедями убедить здешних, хоть и крещеных жителей, что Светлые Боги им враждебны, когда лечит их лекарка Настена, жрица Макоши. Да и волхва Велесова, бабка Красавы, под боком. У кого власти над умами больше – у них или у попа? Смешно и сравнивать…
Про Перуновых воинов лучше и впрямь помалкивать. И так понятно – мужи здешние, хоть имеют христианские имена да в церковь ходят, но войной живут, и в бою им проповедь о том, что надо подставить вторую щеку, если по одной ударили, мало пригодится.
– Опять молодец. – Настена одобрительно похлопала ее по руке. – Поняла все. Да, сейчас в сотне времена не самые лучшие. И отроков толком не учили, пока Михайла Младшую стражу не возродил. А раньше иное было. Не просто отцы с сынами занимались, а старейшины за этим строго следили. С самых ранних лет примечали, кто на что способен – и не ошибались никогда. И тут недалече слобода воинская была – там только мужи жили – не постоянно, но подолгу. И отроков, как в возраст приходили, туда посылали. Догадываешься, что за слобода?
– Как Младшая стража у Михайлы? – Аринка пожала плечами. – Там, наверное, отроков воинскому делу обучали.
– Верно говоришь! – усмехнулась между тем хозяйка. – Именно! По старому обычаю воины так себе смену готовили. Оттого и были те воины столь непобедимы и искусны. Но здешняя-то сотня княжья! И власть тут христианская! Понимаешь? Старую веру сами же повсеместно изгоняли, и в Ратном Светлых Богов чтить уже не так стали: христиан в сотне становилось все больше, да таких, которые от старых обычаев вовсе отказались. Только привычную жизнь вот так, единым махом, не изменить, а христиане попытались… Большой кровью обернулось, кровью между своими… Как уж остановиться сумели, не ведаю. Слободы воинской после того у нас не стало, но и полностью старый обычай не отринули… так вот и живем…
Настена встала, подошла к печи, что-то передвинула там, словно по делу, но Арина видела: лекарка о своем задумалась.
Собеседница Арины тряхнула головой, словно очнувшись, вернулась к столу и продолжила рассказывать:
– Так и стали новиков сами учить здесь, в сотне. А самых наилучших все равно отправляли куда-то далеко, хотели, видно, со временем свою слободу возродить. Вот Андрюха твой таким наилучшим и получился. Его старики приметили, опекать стали особо – он же без отца рос, мать одна тянула. Гордилась… Знала бы она, что ему с той учебы выйдет… – Настена задумалась, вспоминая былое. – Когда он домой вернулся, тогда и началось все. Не приняли его у нас.
– Что-то не пойму я… – с сомнением взглянула на нее Арина. – Ведь и до него там тоже парней обучали? И потом принимали их, и чужими они не становились… Он-то чем так не угодил?
– Да он-то сам как раз и ни при чем. Не в нем дело. Или, вернее, в том, что слишком хорош оказался. Сам по себе таким уродился, оттого и наука воинская на благодатную почву легла. А прочим – живой укор, дескать, вот какого воя в слободе, а не здесь, в Ратном, воспитали.
Просто не повезло ему, понимаешь? Кабы раньше – был бы в чести, прочим в пример, позже – то же самое, дескать, вот каких ребят и без Перуновой науки выращиваем, а тут… – Настена зачем-то снова встала, подошла к двери, выглянула на улицу, постояла, глядя куда-то, кивнула сама себе и села напротив гостьи.
– Тут вот какое дело, Аринушка… Как бы тебе объяснить-то? Мужи о своем думают, о боях да победах, а бабам-то мир нужен, детей растить. Оттого и боги у нас разные. Воины Перуну поклоняются, женщины – Макоши да Ладе. И просим мы их о разном. У мужей – сила. И власть свою они являют открыто. А жены… жены свое дело тихо творят. Не криком и шумом по-своему поворачивают – так разве что самые глупые поступают, от бессилия. И мужей не переделают, и сами потом нахлебаются. – Настена поморщилась. – Не-эт, умные бабы так повернут, что мужи и сами не заметят, как начинают уже по-иному на все смотреть. Вот и тогда… Старейшинам та слобода и возрождение старых обычаев одним виделось, им воев растить хотелось, а бабы хорошо помнили кровь, что один раз уже между своими пролилась. А ведь в сотне-то все давно породнились. Брат на брата пошел бы! Да и победи люди прежней веры, что бы вышло? Плетью обуха не перешибешь. Не потерпел бы князь такого, рано или поздно смели бы Ратное, как Кунье. Прежняя Добродея это хорошо понимала. Мудра была. Но выступать против мужей в таком деле бабе, хоть и уважаемой, и помыслить нельзя. Кто бы ее слушать стал? Вот она и сотворила все по-иному. Мужи и не поняли ничего, никто им как будто и не препятствовал, а все одно не по их вышло!– Так это она нарочно все подстроила?.. – ахнула Аринка. – Баб на него натравила?! Анна сказывала – стихия, а оказывается, той стихией Добродея ваша управляла! А я-то еще удивилась, отчего она не вмешалась!
– Да нет… – возразила Настена. – Не поняла ты… Не его отторгли, а возрождение старого обычая… И не только бабы – вся сотня уже воспротивилась. Добродея-то давно к тому вела. Думаешь, само собой так случилось, что Андрей один из всего села в ту слободу попал? Когда-то и по десятку отроков отправляли, да каждый год, а потом меньше и меньше: пошли разговоры, что слобода-то слободой, а и в сотне можно не хуже новиков выучить. Мол, чем слободские наставники лучше своих? Никому даже в голову не приходило, что не сами собой они про то задумались, а бабы их тишком настроили да их же самолюбие и распалили! Вот так, помалу, не враз, не в единый год, а сумела Добродея мужей переломить! К возвращению Андрея тот перелом и вызрел. Вот и сошлось все на нем. Чужим он здесь оказался.
Ты пойми, она так всех прочих спасала, – повысила голос хозяйка, останавливая вскинувшуюся от возмущения Арину. – Ну а после того, что случилось, про воинскую слободу и не заикались больше. Никто бы своих сыновей туда не отдал. Андрюхе досталось, конечно, но он-то выдержал, не сломался. Будь кто другой на его месте, еще неизвестно, как бы обернулось. Женский мир ТАК свое слово сказал, и старейшины ничего сделать не смогли! Прочили его со временем в сотники, но бобылю-то и десятником стать немыслимо, тут хоть обвешайся княжьими гривнами. Тем более сторонились его, многие боялись даже просто рядом с ним на поле боя оказаться. Только Корней за доблесть при себе так и держал.
– Все-таки, значит, бабы… – протянула Аринка. – Не приняли…
– Да не просто не приняли – прокляли! Но, – сама себя перебила Настена, – пока про другое послушай. Это тоже важно. Андрей ведь не в пустыне живет, вокруг люди, и с людьми теми он, так ли, сяк ли, а повязан. Он-то единственный из нынешних воинов в воинской слободе обучался… – Она быстро взглянула на Арину и продолжила: – Про ту слободу, где он был, я ничего не ведаю, а вот та, что тут разоренная… Сама я не застала, а бабка моя рассказывала. Ведь раньше у нас еще и дом Лады был, и девок учили… поняла? Ну не постоянно, как отроков, а время от времени, когда старухи видели, что срок подходит, туда их по одной или по несколько приводили. И вы с Анной за девичью учебу взялись…
– Так ты что, думаешь, что я… – Аринка аж задохнулась.
– Нет! Это я сразу увидела, – улыбнулась Настена. – Потому и говорю с тобой сейчас так. Ну не могла я сама не убедиться! С Аристарха-то не спросишь: не пристало Перуну перед Макошью ответ держать. Откуда мне знать, что он задумал и как ты с ним и с Корнеем поладила? – Она невесело усмехнулась. – Корней вон как разлетелся – и то вам, и се. Вот я и хотела понять – своей ли он волей? Коли от чистого сердца, так и хорошо, а то мало ли…
За своими размышлениями Арина не забывала внимательно слушать лекарку. А та продолжала рассказывать:
– Вот сама погляди. Отроки-то ваши, Лютом выученные, лучше, чем те, которые здесь, в сотне остались. Мишкины сопляки бунтовщиков – взрослых воинов – побили, всего двумя десятками! А если сотней заявятся? – В Настениных глазах мелькнул страх. – Андрей свою судьбу принял, такую, как есть. Но ведь если умеючи старые обиды расковырять… А тут ты! И опять один к одному сходится… Тогда он отроком был, старшие его удержать смогли, образумить, а теперь? И отроки обученные у него под началом – далеко ли до беды?
Чем вы там с Анной думаете? – теперь лекарка почти кричала. – Головами или… Одна вокруг Лешки своего вьюном обвилась, другая об Люта как об стенку бьется, ничего вокруг не видит… Кто мужей от дури кровавой удерживать станет? Юльке моей, девчонке, отдуваться при двух бабах смысленных?
– Я же не знала… – растерялась Аринка от такого внезапного поворота разговора. – Да и при чем тут моя любовь?
– Твоя любовь как раз и при всем! – отрезала Настена. – Один раз он уже обжегся – второго, может статься, ни он, ни окружающие не переживут. Вернулся тогда Андрей из слободы и словно в чужую весь попал. За три года, пока он учился, тут иначе на все стали смотреть. Бабы ему каждое лыко в строку ставили, да и мужам, тем, кто своих сыновей здесь учил, не нравилось, что старейшины отличают его перед их сынами. Христиане – те и вовсе носы воротили. Отроки завидовали и побаивались. А девки… девки с него глаз не сводили! – Она усмехнулась, видя ошарашенные Аринкины глаза: – Они же, дурочки, повлюблялись в него через одну, а он этого и не видел по молодости да от незнания! Не понимал, что они его потому и подначивают, и дразнят, и с парнями своими стравливают. Ну чему их там наставники обучали? Да все тому же: невместно воину свою слабость показывать, а бабы и есть слабость мужеская; они только для одного надобны. Оттого он и держал себя с ними так…
Как-то раз кто-то из парней Люта зацепил – а он уже тогда силен был, как зрелый муж. Ну и врезал обидчику, так, что тот лег без памяти. Девица того в крик: «Убийца, зверь!» Взяла, дура, да и прокляла Андрюху при всех. Сама же до драки дело довела, свиристелка, и все потому, что он на нее не смотрел… Потом уже ее слова как только ни пересказывали, но посулила она ему одному век коротать, бесприютным и никому не надобным. И чтоб перекосило его, тоже брякнула! Вначале и внимания никто не обратил, посмеялись разве что, а потом неприятности на него как из лукошка посыпались – и вроде по мелочи, а как нарочно, все каким-то боком с девками связано. И они, дурищи, его просто со свету сживали насмешками. Не выдержал Андрюха как-то, поднял скамью с тремя такими насмешницами, да и швырнул в других. Ну тут уж взрослым разбираться пришлось – девки-то крепко побились.
А лекарка продолжала, и, казалось, конца не видно страстям:
– Обошлось, Перуновы мужи его под защиту взяли. Но девки уже удила закусили, не могли они такого стерпеть! Жила тут у нас одна – померла в моровое поветрие одинокой и бездетной, а ведь по молодости не хуже Аньки-младшей… От женихов отбоя не знала, и отроками крутила, как хотела. Вот ее больше всех и заело, что Лют на девок смотрит с презрением. И от великого ума, видать, да в насмешку об заклад побилась, мол, окрутит Андрюху и на сеновал приволочет… И подружек пригласила полюбоваться да посмеяться над ним, поганка. А много ли парню надо, коли взяться умеючи, особенно если он девичьим вниманием обойден? Окрутила, конечно, и приволокла, как барана на веревочке. Что-то у них там не так пошло, но, когда понял он, что посмеялись над ним, чуть не поубивал всех. Хорошо, взрослые мужи поблизости оказались, прибежали, его удержали, а то не обошлось бы.
А тут новая напасть: почитай на следующий день отроки подначили его на состязание. Да не сами! – Настена аж кулаком по столу стукнула, видно, давнее происшествие до сих пор возмущало лекарскую душу. – Новики постарше подучили, Добродея потом вызнала кто, устроила им… Они и сами испугались, когда дошло до беды. Хотели посмеяться, мол, у нас лучше учат боль терпеть, чем в слободе. А своим мальчишкам дали дурман-травы. Есть такая, не вовсе боль снимает, но легче с ней какое-то время, только голова потом не своя. По ней-то и нашли виновных. Раздразнили сопляки Андрюху, а он и так был не в себе из-за той девки. Перетерпеть-то он их перетерпел, и нет ему бы остановиться, когда соперники сдались, так пока не сомлел – не отступил! – Настена быстро глянула на Аринку. – Он тогда без памяти долго лежал, а потом лицо его стало застывшим ликом. Христиан в сотне, конечно, много, но… поверья-то старые сильнее попов. Не все прежнего Андрюху признали! – Она зло усмехнулась. – Шептались, что коли лицом изменился, так и сам другим стал, может, и не человеком вовсе. Потому и ни в один десяток брать его не пожелали, и страх к нему отсюда же. Он тогда враз из отрока мужем стал. А уж когда еще и голоса лишился, так и вовсе убедились, что нечисто тут дело: без голоса-то смерть ходит… По окрестным селениям потом, когда он ярость в бою показал, только про то и говорили, что в нем демон поселился.
Аринка слушала, затаив дыхание, с трудом удерживая слезы.
– А еще в подтверждение людской молвы взгляд его бешеный появился. И тоже ведь, считай, из-за девахи той, что об заклад билась… – Настена сокрушенно покрутила головой. – Андрюха ее потом где-то отловил да первый раз тогда ударил взглядом; сам, наверное, не ожидал… Видно, крепко она его задела. Пальцем он ее не тронул, поглядел только, но трясло ее потом с неделю, кровя месячные затворились, и угол рта обвис, слюна из него все время текла. Года два я с ней маялась, рот поправился, да и кровя потом пошли, но прозвище «слюнявая» так и осталось, и замуж никто не взял! Тогда про девичье проклятие и вспомнили, решили, что из-за него все. Потом-то он этим взглядом как оружием научился владеть. Вот так и стал Андрюха твой таким, как ты его увидела.
– Ну глядел он на меня своим тем взглядом, глядел, и что? – упрямо мотнула головой Аринка. – Он же так защищается! – Она в который раз представила, каково ему с этим жить. – Затравили с отрочества парня, всего лишили… Какой демон? Или увечных в селе мало? Что, и воеводу демоном объявят, коли шрам через все лицо да ноги нет?! И не жалко мне ту девку – сама себя наказала… Но Добродея ваша и за нее в ответе! Она и ее погубила, выходит. Ведь могла остановить, знала, чем кончится!
– Ты думаешь, легко ей такое решение далось? – не согласилась Настена. – Все она понимала! И все через себя пропускала. Но она обо всей общине думала! Никак нельзя было допустить возрождения слободы… А что демоны… Для всей округи сотня демоны и есть! Не поняла еще, куда попала? – резко бросила она опешившей Аринке, перевела дух, помолчала и опять резко переменила разговор.
– Тебе бабка рассказывала о зверях, что внутри мужей живут и могут их мыслями и поступками править?
– О зверях? Нет, не говорила, но рассказывала, что человек тот же зверь и есть, и если бы Светлые Боги его не одухотворили…
– Ну разница невелика… – лекарка примирительно махнула ладонью, – почти то же самое. И кто же, по-твоему, помогает мужам зверство в себе обуздать? Они же сызмальства приучены всем бедам и заботам одной лишь силой противостоять, это им и привычней, и понятней. Не говорила тебе бабка?
– Нет… – Аринка даже растерялась от столь неожиданного вопроса. Никогда она ТАК про это не думала. – Ну если муж воинский, то над ним начальный человек есть, а над тем начальным человеком… – не слишком уверенно начала, хоть и сама понимала: что-то не то вещает.
– Да-а, главного-то она тебе и не объяснила… или ты не поняла. Когда воинский муж в строю… верно сказала – начальные люди, а в обыденной жизни, когда воевода над ними не властен?
– Кто… староста? – Аринка пожала плечами.
– Мы! Женщины! Мы мужей укрощаем! Сеть на них незримую накидываем. Мы зачастую лучше их знаем: чего им хочется, что им надо и от чего им радость или беда будет. И мы же их зверей обуздывать должны… Некому, кроме нас!
Настена на некоторое время умолкла, словно устыдившись своей горячности, но Арина не перебивала ее, понимая, что сказано еще далеко не все.
– Для этого зверя, в каждом муже сидящего, надо знать и понимать. Вот ты трех мужей из наших уже знаешь: Андрея твоего… твоего-твоего, будь уверена; Михайлу, ну и Алексея. У Андрея зверь обиженный, израненный, озлобленный, однако же на грани безумия удержался. Каким чудом, не знаю, но удержался. А вот у Алексея зверь через безумие прошел, но вернулся… кровью людской упился и вернулся – сильный, битый, опытный. Но самый страшный зверь внутри Михайлы сидит. Страшен он тем, что почти в полной власти самого Михайлы пребывает, а значит, человеческим умом пользоваться может. А еще там, – Настена указала подбородком куда-то вдаль, – зреет целая сотня молодых зверей, а может стать больше, и женского пригляда за ними почти нет. Но случись что, поведет эту стаю один из трех зверей: или обиженный и израненный, или пределов не знающий, или зверь с человеческим умом. – Рассказчица жестом остановила уже собравшуюся отвечать Арину. – Ты понимаешь, ЧТО это значит?
Дальше Арина слушала уж и вовсе затаив дыхание. Настена сумела заставить ее взглянуть на мир совсем другими глазами. Взглянуть и задуматься. Но не согласиться! Хоть еще и не знала, как ответить лекарке, а протест в душе поднимался. Звери? В Андрее, Михайле, Алексее? Нет! Много чего она у них в глазах и душах увидела, хоть и поняла далеко не все, но не зверей, в этом она уверена была!
– Я не знаю, что может случиться, – продолжала тем временем лекарка. – Ратное ли ополчится на Михайлов городок, Михайлов ли городок из повиновения Ратному выйдет, язычники против христиан поднимутся или христиане против погорынских язычников, отдельные мужи друг на друга кидаться станут или один род на другой, одно колено на другое… Наше дело простое – чтобы ничего не случилось вообще.
– Да уж… простое… – Аринка зябко плечами повела.
– Пока для тебя простое: Андреева зверя вылечить, утешить, подчинить и обуздать! Болезнь его тяжела, но лечится любовью. Не только твоей к нему, но и его к тебе. Его любовью даже лучше. С Алексеевым зверем справиться тяжелее, но Анюта сможет. Там надо Рудного воеводу снова в обычного мужа превращать. Она сама любого воеводу за пояс заткнет… на женской стезе, само собой. А вот Михайлов зверь не лечится, потому что не болен. Упаси Макошь врагом его иметь, другом же – удача великая.
Поделиться книгой: