4. Менее наглядный характер носят те представления отношения, которые обозначаются при помощи «равный», «сходный», «отличный», «подобный» и т. д. Ибо отношение здесь не дано уже вместе с самим наглядным представлением, а полагается нашим сравнивающим мышлением: чтобы противопоставить одно другому, мышление может двигаться в каких угодно, самых отличных направлениях. Две сходные или различные вещи уже независимо от моей рефлексии образуют единое целое, которое могло бы разлагаться на свои составные части. То единство, в какое их связывает суждение отношения, возникает из сознания тех мыслительных деятельностей, которые относятся к содержанию самого представляемого. Благодаря той непосредственной очевидности, с какою в простейших случаях нами схватывается и познается сходство, различие, подобие, эти определения легко могут казаться как нечто чувственно данное. Благодаря тому же легко упустить из виду те своеобразные функции, при помощи которых они доходят до нашего сознания и которые всегда уже предполагают множество данных объектов, сравниваемых по своему качеству. Ибо и здесь представления об отношении, будучи взяты сами по себе, совершенно пусты. Сказать: «А равно, сходно, А отлично»-было бы бессмыслицей. Лишь совместно с определенным пунктом отношения «равный», «сходный» и «различный» могут стать действительными предикатами.
Поэтому и математические равенства не могут быть понимаемы первоначально, по формуле «А и В равны», как такие суждения, которые о двух субъектах высказывают один и тот же предикат – как «А и В имеют в длину 10 футов». Ибо они не могут быть разложены на два суждения: «А равно» и «В равно». Если исходить от обоих субъектов, то полным выражением будет: «А и В равны друг другу»; и здесь заключаются два суждения: «А равно В», «В равно А». Действительные предикаты суть, следовательно, «равно В», «равно А».
Опять-таки природа математического объекта приводит к тому, что тут сам собой возникает вопрос, что равно ему, и объект простирает свое отношение за свои собственные пределы, чтобы таким образом достигнуть второго. Равным образом повсюду напрашиваются сами собой сравнения с большим и меньшим. В зависимости от того, обращается сперва внимание на одну или на другую величину, тут возникают А > В или В < А.
5. Благодаря тесному отношению между «деятельностью» (Tun) и «процессом действия» (Wirken) трудно анализировать те причинные отношения, которые выражаются в предложениях с действительными глаголами и их объектом. Если мы снова будем исходить из того определенного наглядного представления, о котором должно поведать суждение, например из наглядного представления о воле, бодающем дерево, – то, что в известный момент дано непосредственно вместе с субъектом, есть его деятельность, которая сама по себе может быть представляема как определенные формы движения. Толкание, бодание, биение, швыряние, схватывание и т. д. содержат в себе представление об определенных формах движения, которые могут быть мыслимы совершенно независимо от определенного объекта и могут быть, таким образом, относимы к субъекту как его деятельность. Но суждение «вол бодает» не исчерпывает еще целиком того образа, в котором вол не является без дерева. То, что происходит, должно так или иначе быть выражено как отношение между обоими. С одной стороны, это может произойти так, что лишь общая форма движения детерминируется его направлением в том же смысле, в каком это могло бы произойти благодаря наречиям, выражающим направление (вол бодает о (gegen) дерево – местное значение падежей и предлогов). Постольку, следовательно, суждение не содержит в себе никакого иного отношения, кроме того, какое требуется пространственной природой движения, выражающего собой деятельность, – если отношение это должно быть выражено как определенное в частном случае. Указание определенного предмета служит лишь для ближайшего определения представления, служащего предикатом; это последнее само не является еще поэтому чистым предикатом отношения, но содержит в себе лишь дополненную представлением отношения деятельность.
Но если внимание обращается на тот результат, какой испытывает объект благодаря деятельности субъекта, – сотрясение и сжатие дерева, – то постольку здесь наступает причинное отношение. Результат этот не принадлежит уже к деятельности субъекта самой по себе, а к тому, что происходит в объекте; произведенное как таковое находится вне производящего. Теперь в общем представлении, обозначаемом как «бодание», мыслится уже не просто форма движения, которое требует субъекта, но такое движение, которое в чем-то другом производит сотрясающий или раздробляющий результат. Так как процесс этот в этом смысле полагается сходным с представлением о бодании, то тут требуется также, чтобы представление определялось ближе отношением к определенному объекту, и благодаря этому мы получаем оба первых синтеза. Отношение к субъекту есть третий синтез.
Если речь идет о глаголах, которые по своей природе означают действие, произведение, уничтожение, разрушение и т. д., то в самом значении слова полагается уже причинное отношение; оно есть общее к определенным действиям на отдельные различные объекты и требует чего-то такого, что производится или разрушается. «Производить» и «производить нечто» – это означает одно и то же. Более определенно или менее определенно связано с самим глаголом представление о том объекте, который подвергается воздействию (afficiert wird) со стороны выраженной в глаголе деятельности и с которым определенный объект в одном отношении объединяется в одно целое. В значении слова содержится затем представление о втором пункте отношения – представление об исходной точке действия, и субъект отождествляется с ней. «Я ем», «я ем нечто», «я ем пищу» – это означает совершенно одно и то же. Вместе со значением глагола даны и два его пункта отношения – безразлично, названы они или нет. Особенностью является, наоборот, лишь то, что теперь в представлении о процессе действия заключается представление о деятельности. Что же касается тех синтезов, какие создаются отношением, то вместе с ними выполняется также и синтез в категории деятельности. Этот последний синтез носит характер промышляемого нами и является сопутствующим. Та последовательность, в какой эти синтезы могут проявляться, в свою очередь может быть наглядно показана на примере следующих вопросов: кто создает В? что создает А? что делает А?
6. Природа этого релативного отношения обнаруживается во взаимоотношении действительной и страдательной форм, которыми может выражаться один и тот же процесс. Если я говорю: «Камень бросается», – то процесс в камне выражен здесь не так, как он является прежде всего как деятельность камня (камень летит). Вместо этого ближайшего и непосредственного высказывания здесь выступает более отдаленное отношение, которое эту деятельность обозначает как действие чего-то другого, и в представлении об этом отношении причина этого действия примышляется неопределенно или определенно. Представления предиката, которые обозначаются страдательными глаголами, не могут быть, следовательно, подводимы под туже самую форму объединения в одно целое, в основе которой лежит категории деятельности. Напротив, они сплошь являются предикатами отношения, хотя в них вместе с тем заключена деятельность, относящаяся исключительно к субъекту.
Эти простые, различающиеся основные отношения часто бывают, конечно, скрыты под бесконечно разнообразными формами и маскировками грамматического выражения. Словесные формы языка по своему обычному значению отнюдь не всегда совпадают с различиями в представлении. Самое «терпеть» является действительным глаголом; причем в большинстве случаев мы забываем, что оно как таковое изображает собой субъект, проявляющий деятельность терпения или ощущения боли, и обыкновенно это «терпеть» как противоположность акта действия означает лишь отношение к чему-либо другому действующему.
7. Под точку зрения отношения, именно модального, подпадает также и предикат «быть» в так называемых эксистенциальных суждениях, хотя он и занимает своеобразное положение.
Прежде всего не подлежит никакому сомнению, что суждения эти по своей внешней форме имеют совершенно то же самое строение, как все другие суждения, предикатом которых является какой угодно глагол. То, что обозначается нами посредством служащего субъектом слова, и то, что мы думаем при этом слове, – всему этому мы приписываем бытие. Между субъектом и общим понятием бытия создается определенное единство. Следовательно, в этих суждениях, точно так же как во всяком другом суждении, совершается синтез различимых мыслей. Равным образом, как вопрос: «существует ли А?» – нельзя даже понять иначе, как то, что здесь выражается сомнение – можно ли о мыслимом А утверждать действительное существование, можно ли поистине связывать с этим мысль о существовании21.
Равным образом не может подлежать никакому сомнению и самый смысл предиката, если исходить из его популярного значения, как оно дано до всякой критической философской рефлексии, – хотя понятие бытия не может быть дефинировано и выведено из других понятий, но может быть лишь оттенено тем, что ему противоположно. «Бытие» противостоит просто представляемому, мыслимому, воображаемому; то, что «есть», – это не создано просто моею мыслительной деятельностью, но является независимым от последней, оно остается тем же самым, представляю я его в данную минуту или нет. Бытие принадлежит ему в том же самом смысле, как мне самому; оно противостоит мне, представляющему как нечто независимое от моего процесса представления, что не создано мной, но лишь признается в своем независимом существовании. Но хотя эта независимость сущего прежде всего мыслится мной, – однако здесь вместе с тем более или менее явно или скрыто содержится известное отношение ко мне, мыслящему это сущее субъекту и реально могущему подвергаться воздействию с его стороны.
Как тщетна попытка объяснить самосознание из бессознательного, столь же тщетно пытаться выводить откуда-либо мысль о бытии. Мысль эта первоначально содержится уже в самосознании, она примышляется нами всякий раз, как мы говорим «Я», – причем ясно мы не подчеркиваем ее. Столь же первоначально мысль эта присуща объектам нашего наглядного представления и мышления. Ибо в своем сознании мы никогда не находим себя без окружающего нас мира объектов, которые существуют так же, как мы сами. Мы имеем себя самих лишь совместно с другим, что существует, и в противоположность к другим вещам, которые не суть мы сами.
Но прежде всего нет никакого повода вырывать представление о бытии из этой первоначальной связи с сознанием о нас самих и о противостоящим нам объектах; нет никакого повода прямо утверждать бытие нас самих и мира вне нас, ибо не возникает даже мысли о том, что я сам мог бы не быть или весь мир вне меня мог бы не быть. Совершенно излишне уверять: «я есть», чего ни я, ни никто другой не подвергает сомнению. Лишь ушедшая далеко рефлексия может придти к тому, чтобы ясно сознавать истинность собственного бытия. Первоначально в непосредственном сознании обо мне самом нераздельно дано и мое бытие. Все сводится лишь к тому, в каком состоянии или в какой деятельности я нахожусь.
То, что для меня самого создает это непосредственное самосознание, – то же самое создает по отношению к внешним вещам непосредственное чувственное восприятие. Если поглубже поразмыслить о том, в силу чего мы допускаем бытие отдельных внешних вещей, то в качестве причины этого мы должны будем указать чувственное ощущение. То, что мы осязаем и видим, – это есть; мы связываем это с «бытием», если мы ближе уясняем себе мысль, процесс воспринимания и возможность стать воспринятым, возможность действия на органы чувств чувствующего субъекта. Но процесс воспринимания не есть само бытие, а лишь знак и следствие его. Ибо бытие впервые начинается не благодаря процессу воспринимания; оно и не прекращается, когда прекращается процесс воспринимания. Чтобы иметь возможность быть воспринятым, само воспринимаемое должно быть. Восприятие вещи есть лишь наиболее непосредственное и самое неопровержимое доказательство того, что вещь существует.
Когда бытие мы приписываем нечувственным или сверхчувственным вещам, как это имеет место в онтологическом доказательстве существования Божия или в понятии вещи самой по себе, то в этих случаях нам трудно бывает отделаться от остатков пространственных представлений, сопутствующих мысли о бытии в чувственном мире. Мы говорим о «существовании» Бога. И когда мы хотим оживить для себя эту мысль, то у нас остается лишь действие на воспринимаемый мир и в нем и благодаря ему действие на нас, благодаря чему нечувственное раскрывает себя и дает себя познать. Но также и этот процесс действия не есть источник мысли о «бытии», но лишь следствие этого последнего и вместе с тем познавательное основание того, что действующее есть.
Отсюда выясняется та особенная трудность, к которой приводит это понятие бытия. Чтобы вообще иметь возможность высказать это понятие, тут, с одной стороны, предполагается известное отношение ко мне, мыслящему; объект представлен мною, так как он вступил ко мне в то или иное отношение; что он есть – это моя мысль. Но благодаря самой этой мысли снова уничтожается простая относительность и утверждается, что сущее есть также и независимо от его отношения ко мне и какому-либо другому мыслящему существу, что бытие не уничтожается в этом отношении – быть мыслимым как предмет моего сознания. Гербартовская формула абсолютного полагания в своем двояком значении сваливает в одно обе эти точки зрения, не будучи в состоянии разрешить затруднения. Но, во всяком случае, ей принадлежит та заслуга, что она уяснила, что думает в действительности наше естественное мышление, когда оно, не заботясь о трудностях, предицирует бытие.
Если мы хотим уяснить себе путем анализа эксистенциальные суждения, то мы должны исходить из этого обычного смысла, еще не подвергшегося действию критики. И тут, следовательно, возникает вопрос, что именно мыслится, когда говорят: «А существует», – ив каком смысле утверждается единство субъекта и предиката.
Чтобы разрешить этот вопрос, мы должны сперва уяснить себе, при какой предпосылке вообще возникает суждение «А существует», когда оно в обычном течении нашего мышления выступает как суждение о единичном. Предпосылкой, очевидно, служит то, что было высказано сомнение относительно существования субъекта или что таковое сомнение может быть высказано. И это возможно лишь тогда, если служащее субъектом слово прежде всего обозначает нечто лишь представленное, появляющееся в моем сознании в форме воспоминания или на основании сообщения других. О том, что дано мне непосредственно, я не могу спрашивать, существует ли оно. Вместе с тем, как я наглядно представляю его, мне дана также и достоверность его существования. Но опыт с уничтожением и исчезновением вещей, которые я раньше видел на определенных местах, и опыт с обманом со стороны других научают меня, что не все, что я внутренне представляю, может быть найдено также и в действительном восприятии. Опыт этот принуждает меня различать между наглядным представлением об имеющемся налицо и простым представлением, которому не соответствует никакое наличное наглядное представление. Если я потерял нечто, если я не могу уже найти того, чем я обладал или что я знал раньше, – то хотя я имею в воспоминании образ вещи, но тут нет наличного наглядного представления. Его нет, нет в наличности, его нельзя найти. То, что является теперь в моем сознании как представление субъекта, есть лишь представленная вещь, для которой я ищу соответствующего восприятия. Лишь по отношению к этой представленной вещи возможен вопрос о ее существовании. И вопрос означает, образует ли еще то, что я представляю, составную часть воспринимаемого мира.
Всякое эксистенциальное суждение делает, следовательно, служащее субъектом слово знаком чего-то такого, что лишь представлено; оно достигает этого тем, что отрывает от него мысль о его существовании, чтобы затем снова явно приписать ему последнее. Так оно бывает, когда я нахожу утерянное, т. е. когда я сделал соответствующее восприятие; или когда я убедился путем каких-либо умозаключений, благодаря сообщению других и т. п. в том, что оно может быть еще воспринято где-либо. Все эксистенциальные суждения в области эмпирического мира покоятся, следовательно, на различии между простым внутренним представлением (представление воспоминания или фантазии) и имеющимся налицо восприятием, и то, что они утверждают, – это есть тождество воспринятого и просто представленного, которое наименовывается как субъект.
Это особенно ясно в том случае, когда представление о предмете, существование которого подвергается сомнению, возникло во мне лишь благодаря сообщению других. Эти сообщения создают представление о Геркулесе или Тезее, о Вавилонской башне или о Магнитной горе. Вопрос в том, существовали ли они, т. е. являются ли связанные со словами представления представлениями действительных существ или простыми фантастическими образованиями, покоятся сообщения на восприятии или на фикции.
Отсюда ясно также – это, главным образом, подчеркивается Кантом, – что предикат «быть» отнюдь не прибавляет ничего к содержанию представления как такового. Говорю ли я: «А есть» или «А не есть» – я оба раза под А мыслю совершенно одно и то же. Смысл самого высказывания требует, чтобы в действительном мире было в наличности не больше и не меньше, чем мыслимое мною А. «Быть» не образует, следовательно, никакой составной части представления субъекта, никакого «реального предиката», как говорит Кант; оно выражает лишь отношение мыслимого А к моей познавательной способности. Следовательно, тот синтез, какой в эмпирической области прежде всего заключает в себе эксистенциальное суждение, есть тождество просто представляемого и наглядно представляемого объекта. Его возможность покоится на том, что то же самое содержание я могу сознавать в двоякой форме – в форме простого представления и в форме наглядного представления. С наглядно представляемым объектом непосредственно связана мысль о бытии.
Постольку эксистенциальные суждения переворачивают свойственный суждениям наименования процесс. При этих последних дан наглядный, т. е. с самого начала мыслимый действительным, объект. К нему присоединяется знакомое прежде представление, и сходство обоих высказывается в суждении наименования. При суждении существования предшествует простое представление; о нем говорится, что оно сходно с наглядно представимым единичным объектом.
Но если прежде всего выражается это отношение – сходство представленной вещи с возможным восприятием, то смысл предиката «существовать» идет, однако, дальше. То, что существует, стоит не только в этом отношении ко мне, но и ко всем другим сущим, занимает свое пространство между другими объектами, существует в определенное время до и после других вещей, стоит в причинных отношениях к остальному миру Ввиду этого о воспринимаемом можно утверждать и просто выведенное путем умозаключения существование. (Если Гербарт в понятии бытия находит полную безусловность и безотносительность, то Лотце правильно выдвинул против него то, что в понятии бытия мы примышляем именно нахождение в известном отношении.)
С этой точки зрения, всякому отдельному эксистенциальному суждению предпосылается всегда сопутствующая мне мысль об окружающем меня действительном мире, оно заполняет лишь при помощи определенного субъекта известное место в этой целокупности сущего. То, что нечто есть вне меня, – это предполагается всегда. Вопрос в том, находится мыслимое мной среди данного или действительное подпадает под определенное понятие.
Это последнее направление нашего мышления приводит к тем высказываниям, которые предпосылают выражение бытия и благодаря этому становятся родственными имперсоналиям, а отчасти и внешним образом принимают форму безличных предложений – έστι, there is, «есть», «существует». Выражения эти прежде всего указывают на нечто существующее, которое есть, есть именно здесь, которое предлагается данным миром, чтобы затем обозначить его определенно. Эта форма суждения существования является естественной тогда, когда речь идет не о том, имеется ли в наличности вещь, которая мыслится как определенное единичное – ибо она была, например, мне известна от прежнего времени, – но о том, существует ли вещь, которая подпадает под данное понятие и может быть обозначена лишь как «А»22.
§ 13. Суждения об абстрактных понятиях
Те суждения о единичном, субъекты которых суть абстрактные понятия, а предикаты – имена прилагательные или глаголы, – эти суждения не могут быть сведены к категориям вещи и свойства или деятельности. Наоборот, в их основе лежит в качестве первого синтеза отчасти единство свойства или деятельности с ее видоизменением, отчасти тот способ рассмотрения, который приписывает вещи предикат лишь вследствие определенного свойства, деятельности или отношения.
1. Самое близкое и естественное для мало развитого мышления понимание воспринятых событий есть отношение последних к конкретным вещам и выражение всего того, что есть и случается, – как свойства, деятельности, отношения единичного. У Гомера встречается мало таких суждений, субъектами которых являются не отдельные лица или вещи. Лишь потребность в более точно различающем и в более широких пределах сравнивающем мышлении может побудить сделать предметом высказывания свойства, деятельности или отношения единичного как таковые. И происходит это прежде всего в двух направлениях: отчасти с целью определить точнее путем различения какое-либо событие или свойство, или же с целью отнести причинное отношение к определенному элементу какой-либо вещи.
2. В суждениях, как «этот красный цвет живой», «походка этого животного припрыгивающая» и т. д., уже предполагается суждение о свойствах или суждение о деятельностях, которое разлагает данное на вещь и его определения; синтез суждения состоит, с одной стороны, в синтезе свойства или деятельности с ее видоизменением, а с другой – в наименовании этого (ср. § 6, 2).
3. Если свойство или деятельность становятся субъектом причинного отношения, то это предполагает, что общее представление о действующем, которое прежде всего сочетается с вещью, служащей причиной, определяется ближе путем сравнения в том смысле, что вещь действует лишь в силу одного из своих свойств или действует постольку, поскольку она охвачена определенной деятельностью. Когда мы говорим, что трение нагревает и тяжесть производит давление, то действительным субъектом, который принадлежит к глаголам, является находящееся в трении тело, тяжелая вещь. Лишь это может иметь значение действительного субъекта процесса действия. Но наше сравнивающее мышление различает в теле то, благодаря чему оно производит действие, и выражает это посредством абстрактного понятия, так как этим путем событие изображается уже как выражение общего закона.
4. В том же смысле и представления, выражающие отношения – расстояние, различие и т. д. – могут выступать в качестве субъектов имен прилагательных или глаголов, которые выражают действие. Если «расстояние двух тел уменьшает их притяжение», то по точному смыслу изменения пространственному отношению тут приписывается процесс действия как субстанциональной причине. Но не требуется никакого доказательства, что в данном случае то, что мы на основании общих законов, наряду с фактом процесса действия, содержащих также и условия его видоизменения, познаем как необходимое следствие изменившегося расстояния, – что это же самое, благодаря сокращенному способу выражения, изображается здесь как действие самого этого изменения. Чем выше те абстракции, в которых движется наше мышление и знание, тем менее соответствуют им первоначальные значения слов и конструкций. Мы даже не замечаем того, как язык преимущественно с помощью своих абстрактных понятий сокращает и оставляет невыраженным то, что, согласно привычкам нашего мышления, понятно само собой. Под простые формы выражения язык подставляет сложные отношения научных законов, которые единичное ставят в зависимость от ряда условий и тем отодвигают на задний план саму действующую причину сравнительно с теми сменяющимися условиями, при каких она действует. Первоначальное представление о процессе действия утончается до закономерной зависимости различных движений, адекватным выражением которых является лишь математическая формула. Но формула эта выражается в словах лишь при помощи олицетворений и метафор, которых мы уже не чувствуем в качестве таковых.
§ 14. Объективная значимость суждения и принцип тождества
Объединением в одно целое различных представлений еще не исчерпывается сущность суждения. Вместе с тем в каждом законченном суждении как таковом заключается сознание объективной значимости этого объединения в одно целое.
Но объективная значимость покоится не непосредственно на том, что субъективное сочетание соответствует отношениям соответствующего сущего, а на необходимости объединения в одно целое.
Необходимость эта коренится в принципе согласия (Princip des Uebereinstimmung), который вместе с тем имеет своей предпосылкой постоянство представлений. Но эти логические принципы не могут ручаться за реальное тождество вещей.
1. Все те дефиниции суждения, которые ограничивают его просто субъективным сочетанием представлений или понятий, просматривают, что смысл утверждения никогда не заключается в том, чтобы просто констатировать этот субъективный факт, что Я в данную минуту совершаю это сочетание. Наоборот, суждение по своей форме заявляет притязание на то, чтобы сочетание это касалось сущности дела и чтобы именно поэтому оно признавалось всяким другим. Этим суждение отличается от просто субъективных комбинаций, выражающихся в тонких, остроумных сравнениях; комбинации эти хотя и принимают внешнюю форму суждения, но не имеют в виду устанавливать объективно значимого утверждения в смысле суждения. Равным образом, тем же суждение отличается и от простых предположений, мнений, вероятностей23.
2. Но объективная значимость имеет многоразличный смысл. Прежде всего необходимо отличать словесную, номинальную значимость от фактической, реальной. Если я утверждаю: «это есть красное», – то тут прежде всего может возникнуть вопрос, называю ли я красным то, что весь мир называет красным. Та объективность, какая оспаривается у моего суждения, относится к тому словоупотреблению, которое противостоит субъективному произволу как объективная норма, как общий закон. Всякий словесный спор вертится вокруг вопроса об этой значимости. Спор этот возможен отчасти благодаря тому, что субъективные и индивидуальные значения слов отличны от того, что общепризнано; отчасти благодаря тому, что само общее словоупотребление не определено точно и границы отдельных слов шатки.
3. Но если номинальная правильность налицо, которая implicite соутверждается во всяком суждении, поскольку оно хочет быть высказано и понято; если говорящий связывает со своими словами те же самые представления, как и всякий другой, то теперь речь идет о том, что сочетание представлений утверждается как объективно значимое, а высказанное положение как истинное, и этим заявляется притязание на то, чтобы положение это встречало к себе веру и чтобы каждый о том же самом предмете совершал то же самое суждение.
Установить эту объективную значимость не так просто, как это могло бы казаться, когда говорят, что между соответствующими объективными элементами должна-де существовать та же самая связь, как и между элементами суждения, или что мыслимое должно-де иметь место. Ибо особенностью нашего мышления, движущегося в рамках суждения, является то, что его процессы не совпадают с сущим, которого они хотят коснуться. Если оставаться при рассмотренных до сих пор суждениях, которые отдельным вещам приписывают свойства и деятельности или наименовывают их нарицательным именем, то прежде всего представлению предиката как таковому, которое по своей природе является общим и прямо не имеет в виду ничего единичного, кроме отдельно сущего представленного, – этому представлению предиката прежде всего не соответствует ничто сущее в том смысле, как оно соответствует представлению субъекта. В то же время все слова (за исключением собственных имен) суть непосредственно знаки представлений, которые хотя и образованы из наглядных представлений о сущем, но изображают это последнее не как единичное, как оно существует в данном частном случае. С этим находится в связи второе обстоятельство. Суждение предполагает разделение в мыслях субъекта и предиката. Оно совершается в познании единства двух элементов представления, которые до этого вели для нашего сознания раздельное существование. В сущем, которого мы хотим коснуться своим суждением, нет этого разделения. Вещь существует лишь вместе со своим свойством, это последнее лишь вместе с вещью, и оба они образуют нераздельное единство. Равным образом тело существует лишь как покоящееся или как находящееся в движении; его состояния нельзя реально отделять от него. Общее и единичное, предикат и субъект в своем предшествующем разделении и в акте своего соединения не находят себе, следовательно, в сущем ничего соответствующего. И поэтому нельзя говорить, что соединение элементов суждения соответствует соединению аналогичных объективных элементов. Лишь когда мы снова уничтожаем субъективное разделение субъекта и предиката посредством самого же акта суждения и благодаря этому мыслим единство обоих, – лишь тогда мы возвращаемся к сущему, которое нераздельно остается единым и никогда не проделывает реального разделения, которое соответствовало бы простому различению. Distinctio rationis не соответствовала никакая distinction realis.
Итак, если характеристическая сущность акта суждения заключается в том, чтобы быть функцией чисто субъективного характера, то и его объективная значимость должна иметь иной смысл, нежели тот, какой имеет сходство связи суждения с объективной связью. И смысл этот можно понять лишь в том случае, если принять в соображение особенную природу наших представлений, выражающих предикат.
4. Если иметь в виду одни только наипростейшие суждения наименования, как они, не будучи опосредствованы выражающими подведение умозаключениями, высказывают непосредственное совпадение образов, то, предполагая номинальную правильность, значимость такого суждения, как мы их понимаем в обыкновенной жизни, выражается в следующем. Во-первых, наглядное представление и простое представление покрывают друг друга, что является чисто внутренним отношением; а затем субъективный наглядный образ, который хочет быть копией объективной вещи, действительно соответствует этой последней, т. е. тут имеется в наличности тот же самый субъективный образ, который по общим законам нашего чувственного наглядного представления должен был бы пробудиться у всякого благодаря тому же самому предмету Суждение «это снег» объективно значимо, если увиденное покрывается представлением, которое всеми обозначается как «снег», и если оно ясно видимо для всякого нормального глаза. Объективная значимость сводится, следовательно, к тому, что как процесс образования наглядного представления, так и акт суждения выполняются общезначимым образом. При согласии относительно значения предиката спор может идти лишь о том, видит ли высказывающий суждение «это снег» правильно, т. е. как все другие, и видит ли он при условиях правильного познавания. Но это, в частности, чисто индивидуальная quaestio facti, которая не может решаться ни по какому общему правилу. Но общий вопрос, откуда у нас это право – относить наши представления к действительным предметам и приписывать воспринятому независимое от нас бытие, – этот вопрос принадлежит к иной области, а не к области логики. Те субъективные функции, которые проявляют свою деятельность в суждении, нисколько не изменяются от того, в каком смысле решается вопрос о лежащей в основе обычного мышления предпосылке, что мы познаем сущее, – решается он положительно в реалистическом смысле или же истолковывается в смысле идеалистическом, так что бытие обозначит лишь нечто необходимо и всеми одинаковым образом представляемое.
Наша логика прежде всего не может ничего решать относительно той метафизической значимости, какую мы приписываем нашим представлениям. Она исследует мышление как субъективную функцию и ничего, следовательно, не может решить относительно значения наглядного образа.
Но мы считаем невозможным, чтобы в то время, когда бывает дано наглядное представление и представление предиката, во внутреннем акте объединения в одно целое было возможно различное, и чтобы один сходные представления не считал сходными, а другой различные представления считал бы сходными. Ибо мы в себе самих имеем непосредственную уверенность относительно необходимости нашего объединения в одно целое и относительно невозможности противоположного. Так что мы должны были бы исключить из общения мышления всякого, у кого мы предполагаем иной результат. Другими словами, суждение является для нас объективно значимым потому, что необходимо сходное полагать как одно и то же24.
5. Можно было бы попытаться в только что найденном принципе вновь усмотреть то, что в традиционной логике называется принципом тождества. Ибо этот последний именно должен обосновывать значимость тех суждений, которые субъекту приписывают предикат, и поэтому он должен быть основным законом нашего мышления25.
Но, к сожалению, слово «тождество» с течением времени стало очень многосмысленным, и так называемый закон тождества применяется в весьма различном смысле.
Во-первых, согласно формуле «А есть А» он должен был бы утверждать, что всякий объект мышления тождествен себе самому, – он должен быть мыслим именно как этот, а не как какой-либо иной.
Затем как принцип всех утвердительных суждений, он должен был бы высказывать, что субъект и предикат должны стоять в отношении тождества, дабы суждение было возможно или значимо (смотря по тому, был он установлен как естественный закон, согласно которому всегда совершается акт мышления, или же он был установлен как закон нормальный, согласно которому должно мыслить, и в таком случае как критерий значимых суждений).
Наконец, ему было придано также еще и метафизическое значение, что закон этот будто бы гласит: «всякое сущее безусловно тождественно себе самому», и бытие, следовательно, может быть приписано лишь тому, что безусловно тождественно себе самому, – следовательно, неизменному, которое не содержит в себе никакого множества.
Попытаемся прежде всего установить значение термина «тождество», как оно, согласно своей этимологии, является первоначальным и как оно вообще употребляется за пределами этой главы логики. Термин этот говорит, что то, что мы представляем в различные времена, или под различными именами, или в различных сочетаниях, не есть что-либо двоякое, а одно и то же, что лишь представляется дважды. Ибо к безусловно простому, однократному акту представления термин этот не может даже применяться, как и всякое понятие отношения, он требует двух соотносительных пунктов. Точно так же чтобы познать нечто безусловно не изменяющееся как тождественное себе самому, я должен сознавать, что я представляю его в различные моменты, и я должен сравнивать содержание этого повторенного акта представления.
Что нечто дважды представленное есть то же самое – это говорится в двояком смысле: отчасти в смысле реального, отчасти в смысле логического тождества. Реальное тождество высказывается тогда, когда два представления, два восприятия, два сообщения, два имени или иные обозначения относятся к одному и тому же лицу, одной и той же вещи, одному и тому же событию. Так, я утверждаю, что трагик Сенека тождествен с философом Сенекой; что найденный в Олимпии Гермес тождествен со статуей Праксителя, о которой сообщает Павзаний; что солнечное затмение Фалеса есть то самое, какое, по астрономическим вычислениям, произошло 25 мая 585 г.; что встретившийся со мной сегодня есть то же самое лицо, которое я видал несколько лет тому назад там-то и там-то. Это реальное тождество не исключает различия объектов в различное время. То же самое дерево, которое я раньше видал покрытым листвой, теперь стоит голым; тот же самый человек, которого я знал в годы его юности, теперь старик. Но там, где речь идет не об отношении наших представлений к отдельным вещам или событиям в пространстве и времени, – там тождество должно быть логическим, т. е. оно должно касаться содержания представления как такового. Так, говорят, что то, что я представляю в различные времена и по различному поводу, не есть что-либо различное, но по содержанию своему есть безусловно то же самое. Так, различные слова или выражения обозначают то же самое понятие, различные формулы – то же самое число. Поскольку мы затем, абстрагируя свойства различных вещей, сравниваем их лишь по их содержанию, мы можем также еще сказать, что цвет одного вещества есть тот же самый, что и цвет другого; что длина одной палки есть та же самая, что длина второй. Но самые вещества и палки не являются еще поэтому тождественными, но они лишь сходны в определенном отношении. Точно так же мы говорим в дипломатии о тождественных нотах, если тем же самым оказывается тот точный текст, который рассматривается теперь лишь по своему содержанию, независимо от множества документов.
Таковы пределы применимости слова «тождество», если придерживаться первоначального его смысла и если вообще должно сохранять за ним определенный смысл. Отсюда вытекает, что тождество или полностью имеет место, или его совсем нет. Ясно также, что тождество не может иметь никаких степеней, и такие выражения, как «частичное тождество, относительное тождество», содержат в себе contradictio in adjecto, – если они должны означать виды или степени тождества. Можно говорить об identitas partium (например, о частях Европы и частях Русской империи), но не о identitas partialis.
Вернемся назад, к нашему принципу тождества. Формула «А есть А» в своем первом смысле выражает, конечно, необходимую предпосылку всякого мышления и акта суждения. Всякое мышление и всякий акт суждения возможны лишь тогда, когда отдельные объекты представления могут удерживаться, воспроизводиться и вновь узнаваться как те же самые, так как между непрестанно колеблющимся и растекающимся мы не могли бы установить никакого определенного отношения. Речь, следовательно, идет о постоянстве отдельных содержаний нашего представления как условии всякого мышления. Поскольку постоянство это всегда является уже осуществленным в определенном объеме, постольку можно говорить о принципе постоянства в том смысле, что принцип этот высказывает фундаментальный факт. Поскольку оно познается как условие всякого истинного суждения, формула «А = А» содержит в себе вместе с тем требование, которое всегда должно выполняться, раз наше мышление должно быть совершенным.
Однако принцип этот, сам по себе касающийся лишь постоянства всякого представления, не может вместе с тем служить обоснованием для соединения в суждении субъекта и предиката. Ибо суждения, которые хотели бы выражать лишь тождество объекта мышления себе самому, суть совершенно пустые суждения. Никому не приходит в голову утверждать, что круг есть круг и что эта рука есть рука. А те суждения, которые, по-видимому, все же соответствуют формуле «А есть А», понимают под словом, выражающим субъект и предикат, в действительности нечто различное. «Дети суть дети» – тут под словом, выражающим субъект, понимается лишь признак детского возраста, а под словом, выражающим предикат, остальные связанные с этим свойства. «Война есть война» означает, что раз уж наступило состояние войны, то тут уж нечего удивляться, что наступают все обычно связанные с этим последствия. Тут, следовательно, предикат присоединяет новые определения к тому значению, в каком впервые был взять субъект.
Но при простых суждениях наименования нельзя говорить о строгом логическом тождестве того, что представляется при выражающих субъект и предикат словах. Если я совершаю акт суждения о единичном, то представление предиката обыкновенно является довольно неопределенным, оно не исчерпывает всей особенности представления субъекта; тут можно говорить лишь о согласии, о сходстве обоих. То, что я мыслю при выражающем предикат слове, я снова нахожу в своем представлении субъекта. Единичное сходствует с общим образом, какой есть в моем представлении. То, что лежит в основе этих суждений, правильнее, следовательно, называть принципом согласия. Он высказывает необходимость того, что то, что связывается как субъект и предикат, должно быть сходным в содержании своего представления; что сознание этого сходства выражается в суждении. И вместе с тем принцип этот содержит в себе, что ни один мыслящий человек не может обмануться насчет того, сходны ли те представления, какие имеются у него налицо в настоящую минуту в качестве субъекта и предиката, и постольку, поскольку они имеются у него. Таким образом, принцип этот утверждает непосредственную и безошибочную достоверность сознания сходства в одно и то же время и как основной психологический факт, и как необходимую предпосылку акта суждения.
Если предикат суждения наименования есть имя собственное или вообще такое грамматическое выражение, которое своим точным смыслом пробуждает представление об отдельной существующей вещи как таковой и употребляется как ее знак («это Сократ», «эти часы мои»), и если суждение покоится на непосредственном познавании, то и в этом случае сходство обоих представлений – наглядного представления и образа воспоминания – служит предпосылкой. В то же время тут не необходимо абсолютное тождество содержания представления: я узнаю знакомого также и в новом платье или если он выглядит бледнее обыкновенного. Но к этому сходству присоединяется сознание реального тождества этого субъекта с той единичной вещью, которая обозначается предикатом. Это реальное тождество вещи, которая соответствует двум в различные времена возникшим ее представлениям, есть опять-таки нечто глубоко отличное от сходства и постоянства представлений. Оно касается определения бытия в противоположность процессу представления. Положим, и в этом отношении может быть установлен принцип, что именно в понятии самой единичной вещи содержится, с одной стороны, единственность, а с другой – тождество самой себе, которое только и придает смысл представлению о продолжительности и устойчивости вещей; что, следовательно, допущение тождественных себе вещей содержится уже в понятии самой вещи. Но этим еще не высказывается, по формуле «всякая вещь есть то, что она есть», принцип элеатов, или гербартовский принцип абсолютной неразличимости, или тождества, или неизменяемости «что». Напротив, наше убеждение относительно реального тождества единичных вещей себе самим имеет в виду их устойчивость в смене деятельности, их непрерывность под различными формами; мы непрестанно относим по содержанию отчасти отличные представления к одной и той же вещи.
Суждение «это Сократ» значит: имеющийся налицо в настоящую минуту реально тождествен с определенным, известным мне от прежнего времени индивидуумом, именуемым Сократом. И в этом утверждении опять-таки имеется в виду объективная значимость этого тождества, так как оно сопутствуется сознанием необходимости отнести оба представления к одной и той же вещи. Ибо если заявляется притязание на объективную значимость, то тем самым утверждается, что вещь, понимаемая как субъект, и вещь, понимаемая как предикат, могут быть двумя различными вещами или суть две различные вещи и что нет налицо необходимости объединять их в одно целое. Но для доказательства необходимости отнести два представления к единственной реальной вещи еще недостаточно закона согласия между нашими представлениями, ибо закон этот ручается лишь за сходство их содержания. Тут, напротив, выступают предпосылки относительно природы сущего и относительно признаков реального тождества, которые не даны вместе с функцией самого акта суждения. Такова предпосылка о том, что в известных областях все индивидуумы могут быть явно различаемы друг от друга и что нет двух настолько одинаковых предметов, чтобы их можно было смешать даже при точном рассмотрении; на этом покоится, например, убеждение относительно тождественности известных нам лиц. В случае если мы сомневаемся относительно верности нашего воспоминания о внешнем облике, мы возвращаемся назад, к тождеству сознания и к индивидуальному отличию и единственности его содержания; как поступала Пенелопа, когда она испытывала Одиссея, знает ли он об изготовлении брачной постели. Что же касается внешних вещей, то в конце концов их тождество мы устанавливаем при помощи пространственных определений и принципа непроницаемости. Лишь из таких предпосылок, вытекающих из познания природы вещей, возникает необходимость верить в реальное тождество. Такие высказывания о реальном тождестве получаются лишь через посредство иных соображений. К этим высказываниям и примыкают суждения, которые выражают совпадение определенного субъекта с определенным звеном ряда или с индивидуумом, который вообще определен при помощи предиката отношения, – «Август есть первый из цезарей», «Аристотель есть учитель Александра» и т. д.
8. Что касается объективной значимости суждений, высказывающих свойства и деятельности, то благодаря выполняемому здесь двоякому синтезу для них, с одной стороны, имеет значение все то, что было сказано относительно наименования, – представляемое в субъекте свойство или деятельность должны быть сходными с общим представлением предиката. С другой стороны, их объективная значимость утверждается лишь при том предположении, что единство вещи и свойства, вещи и деятельности есть вообще реальное отношение; что мы, следовательно, можем познавать вещь через ее свойства, а смену в нашем представлении можем наглядно представлять как ее изменение. Это отношение вещи к ее свойствам и деятельностям точно так же было уже подведено под понятие тождества. Но и в этом случае термину была придана не свойственная ему эластичность. Тождественной вещь является лишь самой себе как постоянный носитель своих свойств, как субъект, остающийся в деятельности тождественным себе самому. Но вещь не тождественна своим свойствам, ни своим деятельностям, она не есть самые эти свойства и деятельности. Киноварь не тождественна своему красному цвету, и солнце не тождественно своему свету. И принципом, долженствующим придать законную силу суждениям «киноварь красная», «солнце светит», не может быть принцип тождества. В качестве общего закона мышления, который вместе с тем выражает основной факт, можно установить лишь то, что все сущее мы в состоянии различать, удерживать и познавать лишь при помощи этих категорий принадлежности и деятельности и что бытие всякой вещи есть вместе с тем бытие ее свойств и ее деятельностей.
Но раз это предположено, раз наш акт суждения утверждает, что он схватывает сущее, то это в конце концов может означать здесь лишь следующее: то сущее, о котором мы совершаем акт суждения, делает необходимым это определенное движение нашего мышления, выражающееся в том, что мы отличаем от него это свойство и снова объединяем последнее с ним в одно.
9. При всяком дальнейшем развитии мышления вместе с нашими общими представлениями о вещах, которые мы употребляем в качестве предикатов в суждениях наименовании, могут воспроизводиться также и выражающие свойства и деятельности суждения, субъектами которых они раньше были. Так, «снег», например, может обозначать не неразложенный образ, а белую, рыхлую, холодную, падающую с неба и т. д. вещь, и общее название, следовательно, становится уже совокупностью свойств. Поскольку все это имеет место, постольку отношение принадлежности и деятельности implicite проникает уже в суждения наименования, поскольку оно присуще имеющемуся в сознании значению слова. Если сюда присоединяется реальное тождество вещей, которые подпадают под различные представления («вода, лед, пар» – «мальчик, муж, старик»), то имя существительное может служить также лишь для обозначения комплекса свойств, выражающих определенного вида временное состояние субъекта.
§ 15. Временное отношение описательных суждений
Все отдельно сущее дано нам во времени, оно занимает во времени определенное место, продолжаясь в нем в течение известного промежутка; оно развивает в этом времени сменяющиеся деятельности, оно изменяет, возможно, свои свойства – и мы наглядно представляем его в состоянии этой смены и изменения. Поэтому всем нашим суждениям о существовании, свойствах, деятельностях и отношениях отдельных вещей необходимо присуще отношение ко времени и всякое подобное суждение может желать иметь значение лишь для определенного времени.
1. В то время как суждение о деятельностях понятно само собою, – известная часть предикатов, выражающих свойства, по-видимому, уже лишена отношения ко времени, поскольку они рассматриваются как неименные, данные вместе с существованием самого субъекта. Однако несмотря на то, что вопреки тождеству субъекта свойства вообще могут подлежать смене, отношение это может встречаться лишь в виде исключения. Оно не содержится в простой форме суждения, а самое большее – лишь в тех побочных отношениях, которые связаны со значением предикатов, или в самих этих последних (неизменяющийся и т. д.). Лишь наименование собственным именем исключает отношение ко времени и, соответственно природе предиката, имеет значение для субъекта независимо от временных различий. Но остальные суждения наименования допускают ограничение своей значимости определенным временем постольку, поскольку наименование выдвигает на первый план предицирование[13] свойств и деятельностей (см. конец предыдущего § 14) и то же самое, следовательно, может одно за другим наименовываться различно.
2. Поэтому существенным для описательного суждения является то, что оно лишь тогда оказывается вполне выраженным, когда оно вместе с тем указывает то время, для которого имеет объективную значимость единство субъекта и предиката. Оно должно быть выражено в настоящем, прошедшем или будущем времени. И одним из показателей логического совершенства языков служит то, насколько они в состоянии вместе с предицированием выражать также и временное отношение. Лишь для бессвязного мышления ребенка, которое целиком отдается любому данному предмету, все предносящееся перед ним становится настоящим; вместе с ясностью самосознания и с его упорядочивающей силой растет также и способность различения времен.
II. ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ СУЖДЕНИЯ
§ 16
Существенно отличными от рассмотренных до сих пор суждений, высказывания которых касаются единичного, являются такие суждения, субъект которых заключается в значении служащего субъектом слова. В этих суждениях нет речи об определенном существовании единичных вещей, которые могут наименовываться означающим субъект словом, хотя часто оно предполагается природой самого представляемого или благодаря источнику представления. Их объективная значимость не зависит от времени. Так как они объясняют содержание общего представления, то они могут желать косвенным путем выразить известное правило относительно сущего.
1. «Кровь красная» и «снег бел» – такие суждения говорят не о том или другом единичном и не выражают также никакого наличного восприятия. Так как служащее субъектом слово полагается абсолютно, то оно может выражать лишь то, что составляет его значение. Значение это есть оторванное от представления о единично существующем содержание представления неопределенной всеобщности, о котором в этой неопределенности нельзя сказать, что оно существует. Поэтому также утверждение «кровь красная» может высказывать нечто лишь об этом содержании представления, и оно не разумеет ничего иного, кроме того, что вместе с субъектом тут мыслится и предикат. Какой характер носит единство субъекта и предиката – это зависит от природы связанных представлений. Если оба представления принадлежат к одной и той же категории, то высказывается простое совпадение представлений. О том, что представляется как конкретная вещь, высказываются свойства и деятельности, которые бывают даны вместе с представлением самой вещи.
В этом же смысле мы употребляем член[14], в особенности там, где представление субъекта есть представление о вещи, имеющей индивидуальную форму, – «человек двуног»[15].
Но объяснительными являются также и те суждения, которые при помощи так называемого неопределенного члена, по-видимому, высказывают нечто об отдельном индивидууме, об отдельном состоянии и т. д., – «ель есть хвойное дерево», «скарлатина сопровождается сильной лихорадкой» и т. д. Ибо суждения эти не разумеют никакого определенного единичного, а хотят сказать: «то, что есть ель, – это есть хвойное дерево»; и утверждение это может покоиться лишь на отношении общих представлений «ель» и «хвойное дерево», а не на познании единичного.
2. Объективная значимость этих суждений касается непосредственно лишь области процесса представления, и в них не может высказываться ничего иного, кроме того, что там, где мыслится субъект, предполагая номинальную правильность, он мыслится вместе с предикатом; что то, что я и весь мир представляем как «кровь», представляется как «красное». И лишь косвенным образом, когда от всеобщности слова мы идем назад, к тем действительным вещам, которые могут быть объемлемы им, суждение касается также и бытия этих вещей и высказывает по отношению к ним правило, что если имеется вещь, подпадающая под наименование субъекта, то ей принадлежит также и предикат.
Некоторые полагают, что такие суждения с самого начала можно рассматривать как общие суждения, приобретенные из опыта путем индукции, и что субъектом они имеют единичное, которое лишь мыслится в неопределенном множестве. Но в этом случае забывают, что для такой индукции прежде всего требуется иметь масштаб, соответственно которому единичные вещи наименовываются одним и тем же словом и могут быть, таким образом, выражены в одном общем суждении. Но масштаб этот может заключаться лишь в том значении слов, с каким мы приступаем к наименованию. Прежде, чем может быть речь об индуктивных суждениях, значение это должно уже носить устойчивый характер. Совершенно справедливо, что под впечатлением прогрессирующего опыта, который побуждает нас подводить под имеющиеся уже в наличности представления все новое и новое, представления эти преобразуются. Совершенно справедливо, что в общем это случайность, где приостанавливается обычный способ представления и где он проводит границы своих слов. (Так, например, значение слова «кровь» первоначально могло образоваться из наглядного представления о человеческой крови, крови млекопитающих животных и птиц, и отсюда оно могло включить в свое содержание красный цвет – как оно действительно и есть в популярном словоупотреблении. Затем уже оно могло быть распространено и на беловатый сок других животных. Но лишь после того, как оно расширило свое первоначальное значение.) Однако акт суждения индивидуума должен уже предполагать значения слов на той или иной стадии их образования. Раз значения эти закреплены на какой-либо стадии, то они являют собой уже нечто определенно данное и в этом смысле предшествуют самой возможности высказывать на основании индукции эмпирические суждения. Если «кровь», следовательно, означает жидкую влагу в венах млекопитающих животных и птиц, то «красное» принадлежит к его значению, и в таком определенном смысле «кровь» не может применяться для наименования иначе окрашенных жидкостей.
Итак, прежде чем может быть высказано суждение, имеющее смысл эмпирического суждения, объемлющего многие случаи, – о чем ниже, – этому должно уже предшествовать простое суждение, задача которого состоит в том, чтобы объяснить содержание единого, целостного представления, означаемого определенным словом. То общее правило, которое может заключаться здесь, есть прежде всего правило наименования, запрещающее называть кровью нечто такое, что не есть красное; индуктивное суждение имеет место лишь там, где в общеобозначенном таким образом мы открываем новое общее свойство; когда говорится, что с теми свойствами, какие составляют содержание представления субъекта А, безызъятно связано В, причем В здесь отнюдь не примышляется уже раньше в А.
Поскольку в наименовании при помощи имени существительного заключается представление о длящейся и устойчивой вещи и вместе с тем возможность изменчивых свойств, лишь постольку в таком суждении может заключаться также и высказывание относительно правила, касающегося самих вещей. Именно это правило гласит, что раз вещи подпадают под обозначение, им всегда и постоянно принадлежит предикат, и последний неизменно бывает связан с их остальными свойствами. Именно эту неизменчив ость красного цвета, того, что среди существующих вещей следует обозначать словом «кровь», – именно ее и имеет в виду суждение, когда оно распространяется на реальность26.
3. Своеобразное положение занимают при этом глаголы. Строго говоря, глагол может стать предикатом общего субъекта («пламя светит», «ветер дует» и т. д.) лишь там, где речь идет о непрерывной деятельности, длящейся столько же времени, как и существование тех вещей, которые охватываются представлением субъекта. Там же, где глагол, наоборот, выражает сменяющуюся, временами начинающуюся, временами прекращающуюся деятельность, – там он может являться предикатом лишь благодаря тропу («овца блеет», «лошадь ржет» и т. д.), и собственное выражение могло бы обозначать лишь способность или привычку, т. е. свойство, из которого может проистечь деятельность, но не саму действительную деятельность.
4. Если этот класс суждений мы противопоставим рассмотренным раньше, то тут прежде всего бросается в глаза, что значимость их не зависит от того, что здесь или там, теперь или в другой раз существует соответствующая представлению субъекта вещь. Другими словами, значимость их не распространяется на какое-либо определенное время; напротив, они заявляют притязание на безусловную значимость именно потому, что они относятся просто к представленному. В противоположность им все просто описательные суждения обладают временной значимостью.
5. Тут перед нами обнаруживается характеристическое различие в значении настоящего времени. При помощи последнего одинаково высказываются как безусловно значимые суждения, так и те из временно значимых, которые относятся к настоящему моменту. То, что мы представляем как данную отдельно существующую вещь, тем самым мы отводим ему его место во всеобъемлющем, для всех одинаковом времени; по своему существованию оно стоит между другими вещами, которые суть одновременно с ним, до него, после него; по своему качеству, которого касается наше суждение, оно точно так же находится в определенном моменте времени и именно поэтому имеет определенное временное отношение к моменту процесса суждения.
Но если в качестве субъекта суждения мы имеем представление, образующее значение слова, то представление это оказывается вырванным из временного комплекса; оно стоит вне смены времени, как бы непрестанно внутренне присутствуя перед нами, не зная при этом никакого различия «вчера» и «сегодня». В то же время сознание постоянства нашего процесса представления при всяком повторении снова уничтожает все временные различия между отдельными моментами живого процесса представления. Мыслимый таким образом субъект имеет такие предикаты, которые принадлежат ему независимо от времени, которые принадлежат ему всякий раз, как он представляется. То же самое суждение «небо голубое», которое обозначает состояние настоящего момента и как описательное суждение есть действительное настоящее время, – это суждение может иметь также и совершенно отличный смысл: что небо всякий раз, как я его вообще представляю как неизменный объект моих мыслей, всегда мыслится как голубое. И теперь настоящему времени не противостоит уже ни прошедшее, ни будущее время. Значимость суждения измеряется не восприятием объекта в определенном мгновенном состоянии, а постоянством содержания представления, каковое содержание я хочу раз навсегда связать со словом; и постоянство это есть вообще условие моей речи и мышления.
III. ГРАММАТИЧЕСКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ АКТА СУЖДЕНИЯ
§ 17
Грамматическим выражением совершающегося в суждении объединения в одно целое субъекта и предиката служит в развитых языках форма флексии глагола, которая сама, впрочем, возникла из первоначальной простой постановки рядом. Даже там, где глагол «быть» служит связующим средством между существительным или прилагательным предикатом и субъектом, акт суждения совершается лишь при помощи глагольного окончания, и глагол «быть» образует составную часть предиката.
1. Менее развитые языки, а также и развитые в простейших случаях довольствуются для выражения объединения в одно целое в смысле суждения простой постановкой рядом обоих слов, выражающих субъект и предикат. Эта постановка рядом имеет своею целью не только указать, что соответствующие представления объединяются говорящим в одно целое именно теперь, но она хочет высказать также и объективную значимость суждения. Одно только ударение позволяет отличить утверждение от вопроса или от других форм соединения, как атрибутивные соединения, которые выражаются уже созданным и готовым единством двух представлений. Наоборот, там, где развитие грамматических форм знает все логические различия, – там личное окончание (которое непосредственно сливает местоимение, заменяющее субъект, с глагольной основой и тем создает в ней совпадение лица и числа соотносительно рода) имеет для глагольных предикатов то предназначение, что оно должно обозначать соответствующую суждению связь субъекта и предиката. Что же касается изъявительного наклонения, то вместе с ударением и расположением слов, которые различают высказывание от вопроса, оно обладает способностью утверждать эту связь как объективно значимую. Тогда как время указывает, для какого именно времени суждение должно обладать значимостью.
