Помоги проекту - поделись книгой:
Между прочим, именно благодаря упоминаниям о Риве служанка харчевни, девица крепкая и довольно миловидная, одарила его своей милостью. Джиллет ей, в общем, всегда нравился, но до постели своей она все же его не допускала. А тут, похоже, нарочно сама прижалась грудью к его плечу, наливая ему пиво, да и рука ее все старалась невзначай коснуться его руки. Когда же в толпе ее вдруг случайно толкнули — да так, что он всем своим телом почувствовал ее тело, — она посмотрела на него сияющими глазами и не подумала стряхивать его руку, которой он невольно обнял ее за плечи. Напротив, она потихоньку выбралась из толпы вместе с потрясенным Джиллетом — сперва в коридор, а уж оттуда рукой было подать и до ее комнаты…
В жизни Джиллета из Предмостья не было более удачного и счастливого вечера. Оказавшись в постели молодой служанки, он наконец почувствовал себя настоящим мужчиной. И к утру все его былые сомнения развеялись, а остатки здравого смысла окончательно утонули в мутных водах магии, хитрости и обычного плотского вожделения.
Весьма воодушевленный собственными подвигами на любовном фронте, Джиллет из Предмостья — несмотря на страшную головную боль и отвратительный вкус во рту — решил, не откладывая в долгий ящик, тут же начать осаду богатой и добродетельной вдовы Гюшетт.
Начал он ее решительно, хотя и не слишком оригинально: постучался в двери господского дома и попросил позвать вдову, сказав, что ему надобно переговорить с нею.
Вот тут-то он впервые и столкнулся с совершенно непредвиденными обстоятельствами. Дело в том, что Джиллет, как и большинство жителей Предмостья — за исключением, пожалуй, некоторых ростовщиков, с которыми Джиллет познакомился совсем недавно, — понятия не имел, что раньше всех на хорошенькую вдову положил глаз Кельвин Дивестулата. Ну а ростовщики, разумеется, ничего Джиллету на сей счет не сообщили. Не знал он и о том, что Убивец сумел-таки завладеть и вдовой, и всем ее имуществом. Видимо, добродушному Джиллету даже в голову не приходило, что кто-то из людей способен на подобную гнусность.
Но он просто никогда не имел дела с людьми, подобными Кельвину Дивестулате!
Он, например, даже не подозревал, что Кельвин и не думал ухаживать за вдовой или свататься к ней. А ведь ухаживание и сватовство были бы самым естественным выражением любовной страсти, верно? Да, может, для других людей оно и так, да только не для Кельвина Убивца! С той минуты, как он впервые возжелал эту женщину, и до той поры, когда сумел завоевать такое положение в ее доме, что имел возможность удовлетворить любое свое желание, он разговаривал с объектом своей страсти лишь однажды.
Остановившись перед ней на ходу — никаких подарков он ей, разумеется, делать не стал, — он требовательно буркнул:
— Будь моей женой!
Вдова едва осмелилась взглянуть на него, тут же спрягала лицо в ладони и едва слышно ответила:
— Мой муж умер, а я никогда больше замуж не выйду.
Дело в том, что она любила покойного Рудольфа так искренне и страстно, как только способно было любить ее невинное неопытное сердечко, и у нее не было ни малейшего желания кем-то заменять его.
Но если б она решилась еще раз поднять на Кельвина глаза, то непременно заметила бы, как заиграли желваки у него на скулах, как сердито и беспокойно забилась жилка на виске.
— Я не терплю отказов, — заявил он, и голос его прозвучал для нее, как колокол Судьбы. — И я никогда не прошу дважды.
Увы, она была слишком невинна — или, возможно, слишком невежественна, — чтобы опасаться гласа Судьбы.
— В таком случае, — молвила она грустно, — ты, должно быть, несчастнейший из людей!
Так она в первый и последний раз в жизни обменялась мнениями со своим заклятым врагом.
А поскольку Джиллет и вообразить себе не мог подобного разговора, ему даже в голову не приходило, какой была реакция Дивестулаты на данный вдовой отпор.
По правде говоря, жители Предмостья куда больше знали о Риве Справедливом, нога которого ни разу не ступала на их земли, чем о Кельвине Дивестулате по прозвищу Убивец, чье родовое гнездо было от Предмостья всего в часе езды верхом. Деяния Рива служили неиссякаемой темой для самых разнообразных сказок и сплетен, но ни старики, ни молодежь, ни умные, ни глупые — никто и никогда по поводу Кельвина не сплетничал. О нем вообще предпочитали не упоминать.
Так что лишь очень немногие — и менее прочих Джиллет — знали об исполненном неуемной страсти и жестокости браке родителей Кельвина, или о том, как умер его отец — от апоплексического удара в приступе безудержной ярости, — или о той разъедающей душу горечи, которую мать Кельвина обрушила на сына, когда скончался ее главный противник. Еще меньшему числу людей было известно об обстоятельствах страшной и безвременной ее кончины. И уж совсем никто не знал, что смерть родителей Кельвина целиком на его совести, что это он сам тайком все подстроил — но не потому, что они так уж плохо с ним обращались; напротив, он на самом деле отлично понимал и даже до некоторой степени одобрял родительскую строгость; просто он решил, что ему выгоднее от них избавиться, и желательно таким способом, который причинит обоим как можно больше страданий.
Предполагая — и не без оснований, — что слуги и вассалы его родителей узнают или догадаются об истинной причине смерти хозяев и кто-то непременно расскажет о случившемся жителям окрестных селений, Кельвин в течение нескольких месяцев после кончины матери решительно убрал из дома всех поваров, горничных и лакеев и прочих старых слуг и заменил их людьми, которые ничего об истории его семейства не знали и были немногословны друг с другом. Таким образом он, в общем, обезопасил себя от сплетен.
В результате те немногочисленные истории, что про него рассказывали, были скорее похожи на легенды: казалось, речь в них идет о каком-то другом Кельвине Дивестулате, жившем в незапамятные времена. Главной темой этих историй служили либо крупные суммы денег, либо молодые женщины; говорили, что стоит хорошенькой женщине попасться Дивестулате на глаза и она вскоре бесследно исчезает. Также стало достоверно известно, что не то один, не то даже целых три ростовщика были изгнаны из Предмостья и при этом они проклинали Кельвина Убивца. Невозможно было отрицать и тот очевидный факт, что время от времени в здешних краях пропадают девушки и молодые женщины. Увы, мир наш всегда таил в себе немало угроз для прекрасного пола, и судьба несчастных так и осталась невыясненной. Впрочем, одному судье из Предмостья удалось расследовать это дело почти до конца, он даже приступил к допросам самого Кельвина Дивестулаты, но тут на него вдруг посыпались такие удары судьбы, что бедняга не выдержал и покончил с собой.
Ну а Кельвин, разумеется, продолжал преспокойно жить да поживать.
Однако по причинам, известным лишь ему самому, он очень хотел завести жену. А он привык непременно получать то, чего ему захотелось. Поэтому его ничуть не обескуражил отказ вдовы Гюшетт. Он просто решил достичь поставленной цели иным способом, не так прямолинейно.
Начал он с того, что выкупил все ценные бумаги, которые должны были обеспечить будущее вдовы. Бумаги эти ему были не нужны, и капиталовложения покойного Рудольфа попросту пошли прахом. Затем Кельвин выкупил у ростовщика все долги Рудольфа. Долгов было немного, однако теперь Кельвин имел определенное право на закупку тех товаров, с которых некогда и началось процветание семейства Гюшетт. В связи с этим Кельвин получил доступ к бухгалтерским гроссбухам и к всевозможным контактам с торговыми партнерами — и в результате, быстро усилив свое влияние на поставщиков, он за весьма короткий срок прибрал к рукам весь товарооборот.
Ну и для него было просто детской забавой обнародовать — в присутствии судей, разумеется! — тот факт, что Рудольф Гюшетт якобы составил свое состояние, самым бесстыдным образом присваивая себе львиную долю всех доходов и грабя своих партнеров. Стоит ли говорить, что вскоре состояние это, естественно, перешло в руки Кельвина, и, таким образом, именно он стал распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом вдовы Гюшетт, то есть стал хозяином всех средств к существованию, обретенных ею в результате замужества, а также и самого ее дома.
Из дому он ее, конечно же, выгонять не стал. Да и куда бы она пошла? Нет, он оставил ее при себе, а для всех остальных двери в господский дом закрыл. Если вдова и пыталась протестовать, то за прочными стенами ее протестов слышно не было.
Итак, обо всем этом Джиллет понятия не имел, когда стучался в ворота господского дома и просил позвать мадам Гюшетт. Так что, когда его в дом все-таки впустили, он неожиданно оказался не в гостиной вдовы, а в кабинете ее нового повелителя и хозяина дома Кельвина Дивестулаты.
Уже сам по себе кабинет этот мог произвести на такого простака, как Джиллет, весьма внушительное впечатление, столько там было прекрасной полированной мебели из дуба и красного дерева, великолепных изделий из бронзы и тонкой кожи. Если бы не вчерашний небывалый успех, не головная боль, притуплявшая восприятие, и не стремление быть отныне решительным и отважным, Джиллет, вполне возможно, струсил бы, лишь переступив порог этого кабинета. Однако же он упорно повторял про себя то заклинание, которому научил его алхимик, а также его слова насчет веры в свои силы, храбрости и неразборчивости в средствах. И это позволило ему вполне достойно выдержать первые несколько минут в роскошном кабинете и разглядеть, что хозяин кабинета заслуживает куда большего внимания — и не только потому, что Дивестулата был высок ростом и широк в плечах, но главным образом из-за откровенно злобного и презрительного взгляда, которым он окидывал всех, кто перед ним появлялся. Кабинет был освещен довольно слабо, и пламя свечей красными огоньками отражалось в глазах Кельвина, наводя на нехорошие мысли о дьяволе и аде.
А потому для Джиллета было даже хорошо, что Кельвин не сразу обратил на него внимание, а продолжал изучать какие-то документы, прикрывая листы своей огромной ручищей. Возможно, впрочем, что таким образом он просто хотел выказать свое презрение к столь жалкому визитеру, но Джиллет, все же получив определенную передышку, успел покрепче стиснуть свой амулет, вспомнить советы алхимика и взять себя в руки.
Наконец Кельвин кончил читать — или притворяться, что читает, — мрачно глянул на Джиллета и без всяких предисловий спросил:
— Что у тебя за дело к моей жене?
Раньше, заслышав подобный вопрос, Джиллет тут же повернул бы назад.
— Господин мой, — вежливо начал Джиллет, ибо, вооружившись добродетелью и волшебным амулетом, мог позволить себе быть вежливым, — видишь ли, дело-то у меня к вдове Гюшетт, а не к тебе. Если же она и впрямь стала твоей супругой, так пусть сама мне об этом и скажет. Позволь мне, впрочем, честно признаться: я никак не пойму, зачем тебе, господин мой, понадобилось унижаться и врать, будто вдова за тебя замуж вышла? Ведь без благословения священника ни один брак не считается действительным, а благословения такого нельзя получить, пока в церкви не огласят имена жениха и невесты. Но вы-то ничего этого не сделали!
Тут Джиллет умолк, чтобы перевести дыхание и поздравить себя с тем, что амулет действует прекрасно: подобной смелости он от себя просто не ожидал!
На самом деле он и не заметил, что его храбрые речи взбесили Кельвина: глаза его сузились, огромные ручищи сжались в кулаки. Но Джиллета опасность более не страшила, и он смело улыбнулся Дивестулате, грозно поднявшемуся, чтобы дать наглецу должный ответ.
— Она стала моей женой, — медленно и четко произнес Кельвин Убивец, —
Джиллет, немного растерявшись, захлопал было глазами, но быстро взял себя в руки и спросил:
— Я правильно понял тебя, господин мой? Ты называешь ее своей женой, признавая, что вы с нею не повенчаны?
Кельвин тяжелым, изучающим взглядом посмотрел на непрошеного гостя и ничего не ответил.
— Раз так, это дело подсудное, господин мой! — Видимо, Джиллет и сам толком не слышал собственных слов. Во всяком случае, он, не замечая, насколько его слова неприятны Кельвину, рот закрывать и не думал. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы вести себя в соответствии с советами алхимика. Получая огромное удовольствие от собственной смелости, он прикидывал лишь, как долго сумеет продержаться, прежде чем ему придется упомянуть о своем знаменитом «родственнике». — Таинство брака ведь и существует для того, чтобы защищать женщину от тех, кто сильнее, чтобы ничто не могло против воли связать ее ни с одним мужчиной! — Сие замечательное высказывание, разумеется, принадлежало отнюдь не самому Джиллету. Примерно так говорил во время воскресной проповеди местный священник. — Так что если ты, господин мой, не сочетался законным браком с вдовой Гюшетт, то я могу сделать из этого лишь один вывод: она сама не захотела взять тебя в мужья. А значит… — У Джиллета даже голова закружилась от собственной дерзости. — Значит… ты, господин мой, ей никакой не муж, а просто гнусный обольститель! И я очень тебе советую: позволь мне все же переговорить с этой женщиной.
Выпалив все это одним духом, Джиллет даже поклонился Кельвину — но не из вежливости, а, скорее, от тайного восхищения самим собой. Ведь Дивестулата был единственным зрителем на устроенном Джиллетом спектакле, вот Джиллет подобно актеру, который знает, что хорошо сыграл свою роль, с удовольствием и поклонился «зрительской аудитории». Возможно, впрочем, что вчерашний хмель все же не до конца еще выветрился у него из головы.
Разумеется, Кельвин его поведение воспринимал совсем по-другому. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, разве что глаза сумрачно блеснули, когда он уставился на Джиллета и промолвил:
— Ты, кажется, упомянул местных судей? — В голосе его, впрочем, не чувствовалось ни малейшего испуга. Напротив, он говорил как человек, который принял некое решение и снимает с себя ответственность за то, что произойдет в дальнейшем. Взяв со стола маленький колокольчик, он позвонил в него и сказал: — Хорошо, ты поговоришь с моей женой.
Появился уже знакомый Джиллету слуга, и Дивестулата сказал ему:
— Передай моей жене, что сейчас мы к ней зайдем.
А Джиллет в душе уже праздновал победу. Да, это, конечно же, была победа! Даже такой человек, как Кельвин Дивестулата, не смог противиться его амулету! А ведь он еще ни разу не упомянул о Риве Справедливом! Нечего и сомневаться — в отношениях с вдовой ему тоже обеспечен успех, ибо она неизбежно падет под воздействием чар волшебного амулета. Ну а Кельвин сам уберется с дороги — ведь ему грозит обращение в суд. Вот все и получится так, как он, Джиллет, мечтал! А потому он, счастливо улыбаясь хозяину дома, не оказал ни малейшего сопротивления, когда тот стиснул его плечо.
Надо сказать, это было большой ошибкой со стороны Джиллета. Хватка у Дивестулаты была поистине страшной, и, почувствовав, как хрустнули его кости под пальцами Убивца, Джиллет улыбаться перестал и побледнел как мел, хотя и сам был малым крепким, привычным к тяжелому труду. Лишь гордость и удивление не позволили ему тут же громко запротестовать против подобного обращения.
А Кельвин, не говоря ни слова и не торопясь, протащил Джиллета по коридору в гостиную, где он велел своей «жене» всегда принимать посетителей.
В отличие от кабинета Кельвина гостиная вдовы была ярко освещена — причем не лампами и не свечами, а солнцем. Возможно, из-за любви к солнцу, а может быть, специально ради того, чтобы ее сразу можно было как следует разглядеть, она уселась прямо против окна, на самом свету. И сразу стало заметно, что она по-прежнему носит вдовье платье, хоть и стала «женой» Дивестулаты; что впалые щеки ее покрывает нездоровая бледность, глаза ввалились, а под ними черные круги. И она явно вздрогнула, стоило Кельвину Дивестулате на нее глянуть.
Не выпуская плеча Джиллета из своих железных пальцев, Кельвин презрительным тоном сообщил вдове:
— Этот нахальный пьянчуга смеет утверждать, будто мы с тобой не женаты.
Но вдова, немало, по всей вероятности, настрадавшаяся и даже запуганная, осталась честна перед собой и людьми. Тихим слабым голосом она промолвила:
— Я повенчана с Рудольфом Гюшеттом и буду вечно предана ему душою и телом. — Смотрела она при этом на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. — Я больше никогда не выйду замуж, — прибавила вдова.
Джиллет, однако, едва расслышал ее слова. Он просто зубами от боли скрипел, так мучительна стала хватка Кельвина.
— Он полагает также, — продолжал Дивестулата по-прежнему таким тоном, словно Джиллета там и не было, — что ему следует сообщить о нас членам городского магистрата, ибо мы с тобой не венчаны.
Это заставило вдову поднять глаза. Солнечный свет блеснул у нее на лице, а в глазах вспыхнул лучик надежды — вспыхнул и тут же погас, стоило ей как следует разглядеть Джиллета.
И она, чувствуя себя побежденной, вновь опустила глаза.
Но Кельвину этого было мало.
— Каков же будет твой ответ? — спросил он.
И вдова ответила ему так, что стало ясно: она еще не успела окончательно смириться с поражением.
— Я очень надеюсь, — сказала она, — что он действительно все расскажет членам магистрата, вот только, по-моему, он сделал глупость, позволив тебе узнать о своих намерениях.
— Мадам… госпожа моя… — только и сумел произнести Джиллет и охнул от боли. Он больше уже не чувствовал себя победителем. Мало того, этот Убивец явно ломал ему плечо. — Ох! Вели ему отпустить меня!
— Пфа! — презрительно фыркнул Кельвин и одним движением швырнул Джиллета на пол. — Меня наконец просто оскорбляют угрозы этого жалкого пьянчуги! — И он снова повернулся к вдове: — Как же, по-твоему, мне следует с ним поступить? Ведь все это из-за тебя!
Несмотря на собственные несчастья, вдова Гюшетт еще не утратила способности жалеть таких дураков, как Джиллет. И голосок ее не дрогнул, хоть и прозвучал еще тише и слабее, когда она промолвила:
— Отпусти его. Пусть расскажет о том, что видел, хоть всем судьям на свете. Кто ж ему поверит? Кто станет слушать заверения какого-то работяги, если против него выступает сам Кельвин Дивестулата? И, думается мне, он просто постыдится рассказать кому бы то ни было о том, что с ним случилось.
— А что, если он пересилит свой стыд? — тут же возразил ей Кельвин. — Что, если судьи все же выслушают его и поверят в рассказанное им настолько, что захотят допросить тебя? Что ты тогда им скажешь?
Вдова глаз не подняла. Не было у нее желания смотреть на своего «мужа».
— Тогда я им скажу, что благодаря твоим злобным проискам стала твоей узницей, игрушкой в твоих жестоких и похотливых руках и что я была бы благодарна Господу, если бы Он в милости своей позволил мне умереть.
— Вот-вот. Именно поэтому я и не позволю ему уйти! — со странным удовлетворением в голосе заявил Кельвин, словно получив подтверждение неким своим неясным предчувствиям. — Пожалуй, отныне за его жизнь будешь отвечать ты. А я с удовольствием посмотрю, как вы с ним будете кувыркаться. Учти, если выполнишь это мое желание и развлечешь меня, я, может быть, позволю ему остаться в живых.
Джиллет не слышал, что ответила Убивцу вдова. Он, видимо, ничего уже толком не слышал. Слова негодяя и ответы его «жены» вызвали в душе Джиллета жгучий стыд, а боль в плече стала поистине нестерпимой. Ему казалось, что голова у него вот-вот лопнет, и он уже не столько слушал этих двоих, сколько проклинал себя за то, что вовремя не призвал на помощь волшебные силы. Возможно, тогда бы он лучше понимал то, что здесь происходит. Да, он вел себя как последний дурак, в какую-то минуту решив, что может сам добиться победы, тогда как в подобной ситуации могло победить только волшебство!
Собрав последние силы, он поднялся с пола и встал между Кельвином и вдовой. Прижимая руку к искалеченному плечу и задыхаясь от боли, он с трудом прохрипел:
— Это невыносимо!.. Мой родич, Рив Справедливый, просто в ярость придет, когда узнает, что ты со мной сделал!
Как вы уже поняли, Кельвин Дивестулата и вдова Гюшетт были людьми очень разными, однако же реакция их на слова Джиллета оказалась совершенно одинаковой: оба застыли как изваяния, едва услышав волшебные слова «Рив Справедливый».
— Да-да, моя родня такого не прощает! — продолжал между тем Джиллет, которого стыд и боль заставили вспомнить о силе воображения. — Всем на свете это известно. А уж сам Рив совершенно не терпит несправедливости и ненавидит, когда тиранят и обижают беспомощных и беззащитных. И если его вывести из себя, так он все на своем пути сметет. — Джиллет — может быть, именно потому, что был человеком недалеким, — говорил на редкость убежденно и страстно. Будь он поумнее, он бы уже сообразил, что и так сказал слишком много, но он продолжал: — С твоей стороны, господин мой, было бы куда разумнее пойти вместе со мною в суд и самому признаться в том зле, которое ты причинил этой несчастной женщине. Во всяком случае, судьи обойдутся с тобой куда добрее, чем Рив Справедливый.
Все еще объединенные колдовским воздействием этого имени, вдова и Кельвин воскликнули в один голос:
— Ах ты, дурак! Ты же сам себя приговорил!
А вдова прибавила:
— Теперь он наверняка убьет тебя.
Но Дивестулата возразил:
— Нет, теперь я наверняка оставлю его в живых!
И этими словами совершенно сбил Джиллета с толку: тому почудилось, что своими храбрыми речами он уже спас и себя, и бедняжку вдову; что он одержал верх над Убивцем. Но тут Дивестулата одним ударом сбил его с ног, и счастливым заблуждениям Джиллета пришел конец.
Когда он очнулся — бесконечно страдая от мучительной головной боли, мечтая о глотке воды и чувствуя, что все тело его превратилось в кисель, — то обнаружил, что рядом никого нет. Комната, в которой он находился, была потайной, и сюда никто, кроме самого Дивестулаты и его личных слуг, никогда не входил. Когда-то в родительском доме у Кельвина была точно такая же комната, и он хорошо знал ей цену. Так что вскоре после того, как он прибрал к рукам усадьбу Рудольфа, он устроил эту темницу в подвальном этаже дома, вырубив ее прямо в цельной скале, служившей дому фундаментом. Никто в Предмостье не знал о существовании темницы. Вынутую землю и камень тут же использовали в строительстве других помещений, так что никто ничего и заметить не успевал. Кстати сказать, использовали их в основном для постройки огромных собачьих будок, в которых Дивестулата держал своих мастиффов. Этих страшных псов он очень любил и разводил для охоты — на зверей и на людей. А строителей темницы он затем отправил в далекие края — чтобы теперь служили ему подальше от Предмостья. В общем, придя в себя, Джиллет сразу понял, что здесь кричи не кричи, а никто твоих воплей не услышит, и никто никогда тебя здесь не найдет.
Впрочем, он был слишком слаб, чтобы кричать и звать на помощь. Последний удар Убивца чуть не раскроил ему череп, а к стене он был прикован под таким странным углом, что оковы прямо-таки выворачивали плечи из суставов. Его совсем не удивило, что в темнице горит свет — правда, это была одна-единственная свеча, прилепленная к скамье в нескольких шагах от него. Общее потрясение оказалось настолько сильным, а телесные страдания — настолько мучительными, что такой роскоши, как удивление по поводу присутствия или отсутствия света в темнице, он просто не мог себе позволить.
Тем более что на скамье рядом с горящей свечой сидел, нахохлившись и напоминая в полутьме чернокрылого демона, сам Кельвин Дивестулата.
— Ага, — негромко промолвил Кельвин, — мы открыли глазки! Мы подняли голову! Значит, начинается боль! А ну-ка, расскажи мне о своем родстве с Ривом Справедливым.
Мы уже говорили, что Джиллет особым умом не отличался. Алхимия его подвела, а сила воображения казалась ему сущей ерундой в сравнении с могучими кулаками Дивестулаты. По правде говоря, Джиллет всю свою жизнь только и делал, что плыл по течению, по большей части поступая согласно желаниям, потребностям или даже прихотям других людей. Так что вряд ли он годился для поединка с таким человеком, как Кельвин Убивец.
Тем не менее Джиллета все в Предмостье любили. И главным образом благодаря его природному добродушию или, точнее, благодаря его доброте и открытости. Он не стал отвечать на вопрос Кельвина, а сурово заметил, превозмогая боль:
— Неправильно это! Она такого не заслуживает.
— Она? Кто это «она»? Ты что, имеешь в виду мою жену? — Кельвин как будто даже удивился. — Но сейчас речь совсем не о ней. Мы говорили о твоем родиче, Риве Справедливом.
— Она — всего лишь слабая женщина, а ты вон как силен! — стоял на своем Джиллет. — Неправильно это — так ее мучить только потому, что она тебе сдачи дать не может! Ты же свою душу проклянешь, если и впредь так поступать будешь. Хотя не думаю, чтобы тебя это особенно беспокоило. — Вот тут Джиллет действительно проявил необычайную прозорливость. — Но даже если на душу свою тебе наплевать, все равно тебе должно быть стыдно так подло использовать свою силу против бедной одинокой женщины!
А Кельвин, словно не слыша слов Джиллета, продолжал как ни в чем не бывало:
— Этот Рив — известный любитель совать нос в чужие дела! Все так говорят. По-моему, было бы очень неплохо положить этому конец. И пусть даже это всего лишь сплетни, но и подобные сплетни мне неприятны. Так что я непременно с ними покончу.
— И ничего удивительного, — дудел в свою дуду Джиллет, хотя голос у него уже начинал дрожать от сдерживаемых слез, — что эта женщина не желает выходить за тебя! Скорее уж можно удивляться тому, что она до сих пор себя не убила, предпочтя смерть твоим гнусным ласкам.
— Дурачина! — выплюнул презрительно Кельвин, мгновенно обозлившись. — Она не совершает самоубийства, потому что я этого ей не позволяю. — Он, однако, очень быстро взял себя в руки и продолжал уже спокойно: — А у тебя все-таки была одна не такая уж и глупая мысль: сильный человек, который расходует свои силы только на слабых противников, вскоре и сам становится слабым. Вот я и решил сразиться с более сильным соперником. Да к тому же и пользу принести — избавить мир от этого Рива Справедливого.
А теперь говори, как ты предполагал впутать своего родственничка в это дело, и я, возможно, разрешу тебе его вызвать! — Дивестулата грубо расхохотался. — Уж тогда-то вы оба — и ты, и моя жена — точно будете спасены! Ха-ха-ха!
И тут Джиллет сломался и заплакал, осознав собственное бессилие и глупость. Он ведь так и не понял, что Дивестулата намерен оставить его в живых, тем более вдова Гюшетт сказала, что Кельвин непременно его убьет. Захлебываясь слезами, виня во всем самого себя и взывая к милости Кельвина, он рассказал ему правду.
— Я никакой не родственник Риву Справедливому. Это невозможно. Я заявил о родстве с ним, потому что так мне велел алхимик, у которого я просил всего лишь приворотное зелье, надеясь завоевать сердце вдовы. Но этот алхимик убедил меня, что действовать нужно по-другому…
В эту минуту Джиллет просто не способен был понять, что остался в живых только потому, что Кельвин Дивестулата ему не поверил.
Поделиться книгой: