Помоги проекту - поделись книгой:
Из данных таблицы 4.4 с очевидностью следует, что величина естественного прироста была самым тесным образом связана с величиной надела. При этом существенно, что увеличение прироста с увеличением надела отмечалось и при сравнительно больших наделах, подобных тем, которые были у государственных крестьян черноземных губерний в середине столетия (наделах в 3–5 десятин на ревизскую душу). Вполне можно ожидать, что связь между величинами надела и естественного прироста должна отмечаться и в 1850-е годы. Действительно, для этого периода коэффициент корреляции между земельными наделами государственных крестьян и их естественным приростом составляет 0,79.[1020] Связь оказывается слабее, чем в последующий период, но все же величина надела определяла динамику роста на 62 %. Это позволяет утверждать, что падение естественного прироста в 1834–1858 годах было вызвано, главным образом, уменьшением величины надела, то есть это был результат действия основного мальтузианского механизма.
4.9. Положение дворянства
Демографически-структурная теория уделяет большое внимание динамике материального положения элиты. Ухудшение материального положения в связи с ростом численности элиты и дроблением поместий служит классическим объяснением повышения недовольства дворянства и увеличения давления элиты как на народ, так и на государство. Как отмечалось выше, в XVIII веке доля дворянства в общей численности населения постоянно возрастала. Как следует из данных, приводимых В. М. Кабузаном и С. М. Троицким (таблица 4.5), эта доля продолжала возрастать и в начале XIX века. Число крепостных на одного дворянина за 1782–1816 годы сократилось в 1,6 раза; соответственно уменьшились и доходы дворянства, что до некоторой степени объясняет недовольство дворян и последовавшее в 1816–1820 годах увеличение ренты (хотя, конечно, это была не единственная причина).
В численном отношении преобладающую часть дворянства составляли мелкие дворяне, но все вместе они владели лишь малой частью крестьян. Правительство было обеспокоено ростом «дворянского пролетариата», и по указу Николая I была проведена «чистка» дворянства. Был организован перевод разорившихся дворян в однодворцы и в государственные крестьяне, поэтому число беспоместных и мелкопоместных дворян в 1838–1858 годах существенно уменьшилось (таблица 4.6). На территориях, находившихся ранее в составе Речи Посполитой, положении было иным: здесь имелось огромное количество малоземельной польской шляхты. Если в 1795 году в собственно России имелось 112 тыс. дворян мужского пола, то на присоединенных территориях их было 251 тыс.; на одного дворянина (включая детей и женщин) здесь приходилось только 14 крестьян, в то время как в собственно России – 64.[1022] Мелкая шляхта в массовых масштабах отнимала у крестьян землю и переводила их на «месячину» – голодные месячные пайки. Малоземельные помещики отправляли крестьян на работы в Россию, отрывая их на многие годы от семьи и хозяйства, так что Государственный совет был вынужден запретить помещикам отсылать на работы более половины своих крестьян.[1023] Последние десятилетия перед освобождением получили у белорусских крестьян название «Время смолы», потому что тогда исполнилось знаменитое пророчество монаха Белеуша: «Придут к вам хозяева. Они будут из вас смолу гнать, а вы будете их панами называть».[1024]
Среди обычаев польской шляхты было спаивание своих крестьян. «Богатые помещики выкуривают огромное количество вина, употребляя на это весь свой хлеб, – докладывал витебский ревизор, – и часто отбирают хлеб у собственных крестьян, которых после, вместо скота, кормят хлебом из винной барды… Потом открывают продажу этого вина по самой наидешевейшей цене… а крестьяне, как помещичьи, так и казенные, совершенно предавшись пьянству, проживают все свое состояние, деньги, хлеб, скот и даже одежду».[1025]
«Нищета помещичьих крестьян превосходит всякое вероятие… – говорилось в докладе Министерства внутренних дел от 7 февраля 1853 года. – Крестьяне, особенно у мелкопоместных владельцев, находятся в бедственном и угнетенном положении… Крестьяне нисходят до последней степени нищеты и нравственного унижения…».[1026] Характеризуя положение крепостных на Украине, Ю. Ф. Самарин писал: «Требования помещиков непомерны; средства истязания развратили народ и сделали его бесчувственным. В имении, которым управляет Т., ежегодно секли от 40 до 60 баб, в том числе и беременных».[1027] Сам Николай I в резолюции на рапорте виленского генерал-губернатора признавал, что западные губернии находятся в «страшном состоянии», которое невозможно исправить, действуя лишь законными мерами.[1028]
Рост численности дворянства был не единственной причиной усиления его давления на народ. Как отмечалось выше, вестернизация привела к деформации дворянского менталитета и формированию комплекса престижного потребления, который психологически давил на дворян, подталкивая их к непосильным расходам.
В 1850-х годах – отчасти под влиянием крестьянских волнений – отмечается некоторое уменьшение крестьянских повинностей. Это породило среди историков споры о рентабельности крепостного хозяйства. Согласно марксистской историографии, крепостное хозяйство «изжило себя» и приходило в упадок. Вопрос о том, имело ли место «изживание» крепостничества, имеет существенное значение в контексте неомальтузианской теории: дело в том, что увеличение численности населения приводит к удешевлению рабочей силы, и в условиях избыточного предложения свободного труда рабство и крепостничество действительно могут стать невыгодными. О том, что такое развитие событий вполне возможно, говорят некоторые исторические примеры, в частности, исчезновение категории крепостных крестьян в Китае в эпоху Цин.[1029] Связь между рентабельностью крепостничества и плотностью населения не была секретом и для государственных деятелей эпохи Николая I. «Крепостное право падет само собой, – писал адмирал Н. С. Мордвинов, – … когда население будет соответствовать пространству земли…».[1030] Министр внутренних дел Л. А. Перовский также отмечал, что опыт отдельных губерний показывает, что там, где нет недостатка в рабочих руках, хозяйствовать вольнонаемным трудом выгоднее, чем крепостным.[1031]
Е. Домар и М. Мачина[1033] на основе экономико-математической модели изучили вопрос о рентабельности крепостного хозяйства в различных регионах России. Вывод этих исследователей сводился к тому, что с ростом населения рентабельность действительно уменьшалась, однако в 1850-х годах владение крепостными в России было еще достаточно выгодным. Недостаточная рентабельность наблюдалась лишь в Литве, где отношение стоимости крепостного к цене зерна (то есть к затратам на его прокормление) было существенно ниже, чем в других регионах (см. рисунок 4.8).
V-P – Вятка – Пермь; VO – Волжский регион; CA – Центральное Черноземье; LR – Малороссия; CI – Центрально-промышленный район; LA – Петербургский район; SW – Северо-Западный район; Wr – Белоруссия; NR – Новороссия; LI – Литва.[1034]
Таким образом, в целом уровень прибыли крепостных хозяйств оставался еще достаточно высоким. «Барщинное хозяйство в момент своей ликвидации было наиболее производительной организацией земледельческого труда, и объективно, и в особенности с точки зрения получения прибавочной стоимости, – писал П. Б. Струве. – Владение крещеной собственностью могло тяготить русских помещиков только в перенаселенных местностях, то есть в малоземельных имениях. Но мы не имеем указаний на то, чтобы помещики этих мест настолько тяготились своими крестьянами, чтобы стремиться от них избавиться. Иначе мы бы видели массовый отпуск крестьян на волю…»[1035]
«Поскольку можно заключить из многочисленных в тогдашней литературе вычислений… а также из факта все еще широкого распространения барщины, – отмечал известный экономист П. И. Лященко, – крепостное помещичье хозяйство… было все еще выгодно, как сравнительно с оброчным, так и с вольнонаемным хозяйством».[1036] Мнения о том, что крепостное хозяйство было достаточно прибыльным, придерживаются также многие современные исследователи.[1037] Можно привести много примеров высоко рентабельных барщинных хозяйств. Известно, например, о громадном превышении доходов над расходами в тульских и рязанских вотчинах Юсуповых.[1038] Петровское имение Гагариных в Тамбовской губернии насчитывало 3,2 тысячи ревизских душ и приносило в 1856–1859 годах в среднем по 35 рублей с души или в хлебном эквиваленте по 28 пудов хлеба. В этом имении на душу приходилось 1,2 дес. пашни в барском поле и 1,4 дес. в крестьянском поле. Из-за большой барщины крестьяне не успевали вспахивать свои поля, они имели большую задолженность, жили впроголодь и понемногу вымирали – тем не менее помещик получал свою прибыль.[1039]
Если у помещика не хватало земли, то, конечно, начинались проблемы. Граф Шереметев в 1846 году был вынужден отпустить крестьян своей тульской вотчины на оброк, и они платили по 10 рублей серебром с ревизской души;[1040] по тульским ценам 1846–1850 годов этот оброк соответствовал 18 пудам хлеба с человека.
Существенное влияние на прибыльность барщинных хозяйств оказывала и рыночная конъюнктура. Расширение барщинных хозяйств в 1820-х годах имело своим следствием перепроизводство хлеба и падение цен; цена ржи на Черноземье уменьшилась с 34 коп. серебра за пуд в 1831–1835 годах до 25 коп. в 1851–1855 годах; уменьшение прибылей вызывало многочисленные жалобы помещиков. Вдобавок цены стали резко колебаться: в голодном 1840 году цена достигла 74 коп. за пуд, а в 1844 году упала до 13 коп. Периодические падения цен почти до нуля объяснялись спецификой крепостного хозяйства: помещики «не знали» цены произведенного даровым трудом хлеба, «не знали», с каким трудом обеспечивается его перевозка в крупные города, и, чтобы поддержать свой уровень престижного потребления, могли продавать хлеб по любой цене.[1041]
Высокая прибыльность барщинных латифундий объясняет и медленное внедрение сельскохозяйственных новаций: зачастую в них не было необходимости. «Помещик хорошо знал, какие улучшения вводятся в сельском хозяйстве других стран, – писал В. О. Ключевский, – но ему эти улучшения не были нужны при дармовом труде; машины и т. п. оставили бы без работы часть его крепостных… „Введу я эту машину, – говорит помещик, – а мои бабы что будут делать зимой?“»[1043] Внедрялись лишь те новации, которые давали быструю и очевидную отдачу, такие, как новые сорта зерновых, простейшие молотилки и веялки, крытые тока и т. п. Что же касается более глубоких усовершенствований, то, к примеру, известный рационализатор Н. И. Шишков был вынужден признать, что они не дают существенного увеличения дохода. Более прибыльным вложением денег было приобретение новых поместий с крепостными – и большинство землевладельцев предпочитало покупать не машины, а крепостных: рабы были дешевле машин.[1044]
С вопросом о рентабельности барщинного хозяйства тесно связан вопрос о росте задолженности помещиков. Дворянская монархия пыталась помочь правящему сословию, в том числе через организацию льготного кредитования. В 1759 году по инициативе П. И. Шувалова был создан Медный банк, выдававший кредиты такого рода. Канцлер граф М. И. Воронцов предупреждал, что получившие ссуды дворяне растратят деньги впустую. «Уже сейчас, – отмечал канцлер, – многие дворяне, заложив свои имения, тратят деньги в заграничных путешествиях». Действительно, получившие ссуды представители высшей знати практически ничего не вернули банку, и вскоре он прекратил свое существование.[1045] Тем не менее в конце XVIII века система государственных банков была создана; эти банки давали кредиты под залог поместий на очень большие сроки (до 24 лет) и под очень низкий процент (до 1831 года – 6 %, а затем – 5 %).[1046]
Задолженность помещиков быстро росла, и к 1859 году было заложено 7,1 млн. душ – 66 % их общей численности. Условия кредитов были настолько выгодны, что помещики часто брали ссуды, чтобы передать эти деньги в долг купцам под больший процент. В то же время они не торопились отдавать кредиты, постоянно добиваясь новых пролонгаций и облегчения условий возврата. Банки не решались применять к помещикам жесткие меры и продавать поместья за долги. В Петербургской сохранной казне к 1859 году было заложено 8453 поместья, из них за 1849–1859 годы было назначено к продаже 404 и меньше 100 были действительно проданы. В Тульской губернии было заложено три четверти всех крестьян, но из 3 тыс. заложенных поместий за 1854–1858 годы было продано только 20.[1047] В 1866 году министр финансов М. Х. Рейтерн докладывал, что за 1831–1865 годы помещикам было роздано в ссуду не менее 400 млн. рублей и «за малейшей частью все остальное пропало бесследно для народного хозяйства».[1048]
В то же время масштабы дворянской задолженности не следует преувеличивать. На Черноземье помещики могли получить в виде займов до 70 рублей на ревизскую душу, но фактически задолженность была вполовину меньше, и с 1842 года она не увеличивалась. По некоторым оценкам, стоимость только недвижимого имущества помещиков в 1859 году составляла 2,1 млрд. руб., а все их долги исчислялись в 425 млн. руб. Такое соотношение долга и собственности отнюдь не считается чрезмерным.[1049]
С другой стороны, те же самые государственные банки, которые выдавали кредиты помещикам, принимали от них вклады. До 1820-х годов объем вкладов был невелик, но затем он начал стремительно расти – намного быстрее, чем объем долгов (см. таблицу 4.7). К 1850 году российские дворянские банки (мы не учитываем здесь вклады купеческого Коммерческого банка) имели на хранении огромные средства, в несколько раз большие, чем все банки Лондона.[1050] Откуда взялись эти деньги? Очевидно, это были аккумулированные крестьянские оброки, те самые колоссальные суммы, которые стали получать помещики после тройного увеличения оброков в 1820-х годах. Банки давали 5 % по вкладу, и в стране, где практически не было акций, это был самый простой и выгодный способ хранения и преумножения денег.[1051] Таким образом, огромный рост вкладов говорит о росте богатства дворянского сословия.
Что же касается роста задолженности, то отсутствие связи между задолженностью и разорением помещиков отмечалось еще современниками. Так, в 1856 году министр внутренних дел С. С. Ланской писал, что на богатых саратовских помещиках числилось почти столько же долгов, сколько на помещиках нищей Витебской губернии.[1052]
Таким образом, суждения о «кризисе» крепостного хозяйства выглядят преувеличенными и не объясняют последовавшей в 1861 году отмены крепостничества. Крепостное право было ликвидировано сверху, и отмена крепостничества была результатом воздействия новой диффузионной волны, вызванной европейской промышленной революцией.
4.10. Выводы
Анализ развития России в контексте трехфакторной модели показывает, что события царствования Александра I определялись, в основном, действием
Анализ распределения ресурсов в структуре «государство – элита – народ» позволяет существенно дополнить эту картину. После убийства Павла I баланс сил в борьбе за распределение ресурсов вновь изменился в пользу дворянства. Ограничив претензии государства, дворянство приступило к неслыханному до тех пор увеличению оброков и барщин крепостных крестьян. В контексте теории эта экспансия отчасти объясняется непропорциональным ростом численности дворянства и уменьшением числа крестьян, приходящихся на одно дворянина, однако в данном случае существенную роль сыграло также влияние диффузионного фактора – проявлявшегося еще в правление Екатерины II стремления жить «по-французски».
В результате резкого перераспределения ресурсов в пользу элиты крестьянам был оставлен лишь минимум жизненных средств. Это привело к хроническому недоеданию среди крепостных, в годы неурожаев превращавшемуся в голод, сопровождаемый эпидемиями.
В рамках демографически-структурной теории назревающий конфликт между монархией и элитой объяснялся также и конкуренцией за ресурсы. Дворянство вело борьбу за ресурсы не только с крестьянством, но и с государством, и в частности, оно не допускало увеличения прямых налогов на крепостных крестьян. Государство, стесненное в своих финансовых возможностях, выходило из положения с помощью повышения косвенных налогов, увеличения оброков государственных крестьян, а во время войн – путем печатания бумажных денег. Крымская война вновь поставила вопрос о недостатке средств и о взрывоопасном положении в тылу армии – о «пороховом погребе под государством». Как утверждает демографически-структурная теория,
Глава V
Начало модернизации
5.1. Европейская промышленная революция
Как было показано ранее, до начала XIX века диффузионные процессы на Европейском континенте инициировались в основном военно-техническими открытиями и протекали по схеме, описываемой теорией военной революции. На протяжении 1620–1820 годов имели место четыре военных революции: первая из них ознаменовалась созданием легких полковых пушек, вторая – изобретением штыка и фузеи, третья – усовершенствованием линейной тактики Фридрихом II, четвертая – созданием подвижной полевой артиллерии и тактики колонн. Каждая крупная военная инновация порождала волну завоеваний, и соседние страны были вынуждены перестраиваться по образцу завоевателя, заимствуя его военную технику, политические и культурные институты. Как показывает теория военной революции, политико-социальной системой, соответствующей данному уровню военной техники, было военно-бюрократическое «регулярное государство» или, как его назвали иначе, «просвещенная монархия».
Однако технические открытия делались не только в военной области, одним из важных достижений эпохи было создание совершенного океанского парусного корабля, флейта. Это голландское изобретение породило особый культурный круг, главными элементами которого, помимо флейта, были морская торговля и торгово-промышленное предпринимательство, а в политической сфере – правление купеческой олигархии. Однако более или менее полная трансформация по голландскому образцу произошла только в Англии; в других странах голландские элементы не были преобладающими: хотя Франция во времена Кольбера создала торговый флот и торговые компании, она осталась военной монархией. В условиях постоянных войн на континенте могли существовать лишь военные монархии; купеческая Голландия вскоре потерпела поражение в этих войнах и была жестоко разорена войсками монархий. Значительная часть голландских купцов эмигрировала в Англию, которая стала новым центром голландского (теперь англо-голландского) культурного круга. Английские корабелы создали многопалубные линейные корабли, и эта техническая инновация окончательно утвердила британское господство на морях.
Поскольку морская торговля дала английскому купечеству огромную финансовую силу, то оно вступило в борьбу с королем и вынудило его и землевладельческую аристократию поделиться властью. «Билль о правах» 1689 года закрепил всю законодательную власть за парламентом, однако избирателями могли быть только богатые собственники, и реально властью владела олигархия купцов и землевладельцев.
Богатства Англии и «свободы» английской аристократии вызывали зависть у дворянства и буржуазии континентальных стран. Диффузионное влияние англо-голландского культурного круга стимулировало попытки введения олигархических конституций в разных странах, в частности, в Швеции. Английское влияние сказывалось и в России: в олигархической попытке 1730 года, в конституционных проектах Н. И. Панина в начале царствования Екатерины и в попытках ограничить самодержавие после убийства Павла I.
Однако философы и политики тех времен хорошо понимали, что олигархическому правлению свойственна внутренняя слабость, происходящая от постоянной борьбы между различными аристократическими группировками – ярким примером такой борьбы было польское «безнарядье». С другой стороны, олигархия не могла опереться на поддержку народа и вручить ему оружие – поэтому армии в таких странах были наемными и, следовательно, малочисленными; они не могли сопротивляться огромным армиям военных монархий. Как известно, Россия поддерживала олигархическое устройство Швеции и Польши именно с целью не допустить усиления этих стран; эта логика присутствовала и в решении сохранить конституцию во Франции. Англия с ее парламентом и слабой наемной армией могла существовать только в условиях островной изолированности. Поэтому, хотя олигархические режимы были привлекательны для аристократии, они не получили распространения в Европе XVIII века; Польша была в конце концов поделена между тремя военными монархиями, а Швеция была вынуждена ввести абсолютистское правление.[1053]
Таким образом, английское влияние в XVIII веке было обусловлено не военными, а финансовыми и торговыми преимуществами; оно распространялось не войнами, а деньгами и примером – то есть постепенным, диффузионным путем. Правда, Англия сумела завоевать значительную часть Индии, но этот успех был следствием общего военного превосходства, которого добились к тому времени европейские народы, и результатом того, что, господствуя на морях, Англия могла реализовать это превосходство в отдаленных регионах. Необходимо отметить также, что английские войска в Индии состояли из наемников-сипаев, и победа была обеспечена английскими деньгами в той же степени, что и английскими мушкетами. Этот невоенный механизм распространения английского культурного круга необходимо иметь в виду при рассмотрении последствий промышленной революции.
Начавшаяся в конце XVIII века промышленная революция породила грандиозную диффузионную волну, намного превосходившую диффузионные волны прошлого. Промышленная революция означала рождение новой культуры и новой цивилизации, это был процесс, полностью изменивший жизнь людей, социальную структуру общества, производственные и социальные отношения. Технический фактор вышел на первый план и стал обусловливать течение многих социально-экономических процессов, постепенно все более расширяя сферу своего влияния. Как отмечалось выше, процесс трансформации общества под воздействием промышленной революции называют
В основе промышленной революции лежала техническая революция, начавшаяся в Англии во второй половине XVIII века. Эта революция началась с механизации прядения хлопка, с создания в 1760-х годах механической прялки «Дженни» и ватерной машины Аркрайта. Затем революция распространилась на другие отрасли промышленности, в 1769 году Джеймс Уатт взял первый патент на свою паровую машину, а в 1785 году Генри Корт изобрел способ производства чугуна на каменном угле. Уже вскоре после появления паровой машины начались попытки создания пароходов. В 1807 году американец ирландского происхождения Роберт Фултон построил пароход «Клермонт», и через девять лет в Америке было 300 пароходов, а в Англии – 150. Одновременно со строительством пароходов делались попытки создания паровой повозки. В 1830 году Джордж Стефенсон завершил строительство первой большой железной дороги между городами Манчестер и Ливерпуль; по сравнению с гужевым транспортом скорость перевозок увеличилась примерно в 4 раза при четырехкратном уменьшении их стоимости.[1054] В 1832 году была пущена первая железная дорога во Франции, немного позже – в Германии и США; локомотивы для этих дорог изготовлялись на заводе Стефенсона в Англии.
Появление железных дорог означало «великую транспортную революцию», которая повлекла за собой многочисленные и чрезвычайно важные последствия. Прокладка железных дорог сделала возможной доставку грузов из районов, удаленных от морского побережья, и многократно расширила обороты мировой торговли.
Первым экономическим последствием промышленной революции стало создание фабричной текстильной промышленности. Фабрики давали фантастические прибыли – не 5 и не 10 % в год, как при обычном вложении капитала. «Счастье Ланкашира составили сотни и тысячи процентов прибыли», – скажет позднее один английский политик.[1055] Владельцы капиталов торопились вложить их в строительство фабрик; в 1785 году было выпущено только 40 млн. ярдов хлопчатобумажных тканей, в 1830 году – 2025 млн. ярдов! В результате огромного расширения производства цена продукции уменьшилась в 10 раз, но прибыль, хотя и снизилась, еще оставалась высокой – порядка 50 % на производстве одного фунта пряжи.[1056]
«Текстильный бум» означал появление новых промышленных городов, таких, как Манчестер, с его «сотнями пяти– и шестиэтажных фабрик, увенчанных каждая огромной трубой с султаном черного дыма».[1057] Тысячи рабочих уходили из деревни в города. Другой стороной этого процесса было разорение ремесленников, не выдерживавших конкуренции с фабриками. Ремесленники голодали и устраивали бунты, в 1830–1840 годах численность ручных ткачей сократилась вдвое. Движимые отчаянием ткачи составляли самый решительный отряд чартистского движения.[1058]
Промышленная революция дала Англии не только дешевый текстиль, на английских заводах производились разнообразные машины и станки, прежде всего паровозы и пароходы. Развитие судостроения позволило Англии сосредоточить в своих руках более половины тоннажа мирового флота и подавляющую часть морских перевозок. К 1840-м годам Англия превратилась в «мастерскую мира», на ее долю приходилось более половины производства металла и хлопчатобумажных тканей, основная часть производства машин. Население стекалось к фабрикам, и фабричные поселки превращались в огромные мегаполисы; в 1844 году в Лондоне было 2,5 млн. жителей.
Символом нового индустриального общества стал «Хрустальный дворец» – огромное здание, в котором размещалась промышленная выставка 1851 года. Впечатление, которое производили выставки 1851 и 1862 года на людей из другого мира, почти не затронутого промышленной революцией, было огромным. «Да, выставка поразительна, – писал Ф. М. Достоевский. – Вы чувствуете страшную силу… вы сознаете исполинскую мысль, вы чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа торжества».[1059]
Промышленная революция принесла с собой кардинальные перемены в социальной структуре Англии. Если прежде Англия была аграрной страной, то к 1840 году доля занятых в сельском хозяйстве сократилась до 22 % населения. Основную часть населения теперь составляла новая социальная группа – фабричные рабочие; другой новой группой была промышленная буржуазия. Производственные и социальные отношения нового общества еще только складывались, и их первоначальные формы были далеки от оптимальных. Чтобы адаптироваться к новым условиям, английскому обществу предстояло пройти длительный путь развития, и поскольку следом за Англией этим путем (с возможными вариациями) шли и другие страны – в том числе Россия – то представляется важным хотя бы вкратце отметить основные этапы английской социальной модернизации.
Государство поначалу практически не вмешивалось в отношения между рабочими и хозяевами, трудового законодательства не существовало. Это приводило, в частности, к широкому использованию труда детей и женщин: рабочий день продолжался в среднем 14 часов, причем часть рабочих выходила в ночную смену. Жизнь в грязных рабочих казармах, скученность и антисанитария негативно отражались на здоровье и физическом состоянии населения.[1060]
В начале XIX века основную часть рабочего класса составляли недавние выходцы из деревни, как правило, неграмотные и еще не освоившиеся в новом мире. Но со временем массы рабочих адаптировались к новым условиям и осознали единство своих целей; процент грамотности среди населения постепенно повышался и к 1850 году достиг 70 %. Происходившие время от времени экономические кризисы приводили к массовым увольнениям и понижению заработной платы, они активизировали рабочих и побуждали их бороться за свои права.[1061]
Другой новой социальной группой английского общества была промышленная буржуазия. В 1820 – 30-х годах центром притяжения разбогатевшей буржуазии стала партия вигов (впоследствии принявшая название либеральной партии). Доктриной вигов стал либерализм, главным принципом которого был «laissez faire» – принцип невмешательства государства в экономическую деятельность граждан, прежде всего, в свободу торговли.[1062]
Еще одним элементом новой социальной структуры был новый образованный средний класс. Специалисты отмечают, что в 1820-х годах число студентов в английских университетах, на протяжении предыдущего столетия остававшееся стабильным, внезапно возросло вдвое. Этот скачкообразный рост численности лиц с высшим образованием был одним из проявлений процесса модернизации: новому обществу требовались люди с образованием. Но этот рост был также и следствием того, что образование стало более доступным – прежде всего, в результате технической революции в книгопечатании. В 1814 году инженер Фридрих Кениг создал автоматическую печатную машину, дававшую 1000 оттисков в час; после этого книги и газеты стали массовым товаром, доступным широким слоям населения.[1063] С другой стороны,
Новый образованный класс впитывал в себя новые научные и технические знания, новые философские и социальные теории в конечном счете обязанные своим развитием научно-технической революции. Обладание этими новыми знаниями придавало образованному классу новые качества, и прежде всего, уверенность в том, что он играет особую роль, что он является представителем «прогресса», представителем нового мира фабрик и железных дорог, уверенность в том, что ему принадлежит будущее. В 1830 – 40-х годах «прогрессивный» образованный класс в Германии и Франции называли
Радикализм был политическим течением, зародившимся в конце XVIII века, его главным лозунгом было всеобщее избирательное право и уничтожение привилегий правящей элиты. Политическая система Англии была наследием допромышленной эпохи, когда власть и влияние принадлежали двум классам, составлявшим основу партии тори, крупным землевладельцам (лендлордам) и торговой буржуазии. Избирательная система была архаичной: в конце XVIII века насчитывалось 220 тыс. избирателей, но при этом половину парламента выбирали 11,5 тыс. избирателей, и имелось много округов (так называемых гнилых местечек), где число избирателей было меньше десяти. Коррупция и контроль над гнилыми местечками обеспечивали сохранение власти в руках сравнительно немногочисленной и замкнутой торийской аристократии. Радикализм отрицал привилегии власть имущих, поэтому он, с одной стороны, поддерживал амбиции образованной молодежи, а с другой стороны, выражал интересы стремящихся к улучшению своего положения рабочих. В 1816 году лидер радикалов Уильям Коббет опубликовал в специальном номере издаваемой им газеты «Письмо к поденщикам и рабочим», в котором доказывал, что единственным средством для улучшения положения рабочих является борьба за всеобщее избирательное право. Тираж этого «Письма» составлял 200 тыс. экземпляров – это была первая массовая листовка, первое использование нового метода политической пропаганды.[1065]
Традиционные английские политические свободы, неприкосновенность личности, свобода печати, митингов и демонстраций облегчали политическую трансформацию старого общества. Огромные митинги, собиравшие до 100 тыс. человек, стали основным средством давления на правительство.[1066] В конечном счете правящая аристократия была вынуждена пойти на уступки. Закон 1832 года ликвидировал гнилые местечки, понизил избирательный ценз и расширил контингент избирателей до 670 тыс. человек (13 % взрослого мужского населения). В результате реформы промышленники и новый средний класс получили избирательные права; к власти пришла партия вигов. Что же касается рабочих, то они остались за бортом избирательной системы и продолжали свои выступления в рамках движения чартистов, сторонников «Народной хартии», требовавшей всеобщего избирательного права. Однако новый либеральный парламент отверг Хартию, были произведены массовые аресты, и движение чартистов было разгромлено. Таким образом, в Англии была впервые реализована описанная Э. Хобсбаумом
С середины XIX века вигов стали называть либералами, а радикалы составляли левое крыло либеральной партии. Постепенный рост грамотности и сознательности рабочих привел к распространению социалистических теорий. Как известно, отцом «английского социализма» был Роберт Оуэн, предлагавший создание коммун-ассоциаций, которые, существуя рядом с капиталистическими предприятиями, убедили бы людей в своем экономическом превосходстве, распространяли бы новую коллективистскую мораль и в конечном счете вытеснили бы капиталистическое предпринимательство.[1068] Однако главную роль в борьбе рабочего класса сыграло не распространение социалистических идей, а усиление профсоюзов (тред-юнионов), превратившихся в сплоченные организации, основанные на дисциплине и взаимопомощи. В 1867 году радикалы при поддержке тред-юнионов вновь подняли вопрос о расширении избирательного права и после месяца митингов, демонстраций и ожесточенных столкновений с полицией добились решающих уступок: круг избирателей был расширен примерно до трети взрослого мужского населения. После этой реформы профсоюзы получили возможность влиять на исход выборов и играть на противоречиях либералов и тори (которые стали называться консерваторами). В 1870–1880 годах были приняты законы о всеобщем начальном образовании, о 10-часовом рабочем дне для мужчин, о расширении прав профсоюзов. В 1885 году новая избирательная реформа расширила контингент избирателей до двух третей мужского населения. Под натиском забастовочной борьбы предприниматели были вынуждены идти на уступки, и к концу XIX века рабочий день на многих фабриках уменьшился до 8 часов, а реальная заработная плата по сравнению с серединой столетия возросла примерно вдвое.[1069]
Таким образом, процесс приспособления социальной системы к новым техническим и экономическим условиям был достаточно длительным и продолжался более столетия. К концу XIX века он привел к формированию демократического общества, сочетавшего свободу частного предпринимательства с определенными социальными гарантиями и достаточно высоким уровнем жизни рабочих. Поскольку на протяжении долгого времени Англия была лидером мировой модернизации, то эта модель служила образцом для других стран. Практически в каждой европейской стране были свои либералы, радикалы и социалисты, бравшие за образец своих английских собратьев и искавшие у них поддержки. Англия оказывала финансовую и дипломатическую поддержку либеральным и радикальным партиям. «Пальмерстон всячески поддерживал либеральное движение в Италии и других странах, – писал Джорджо Канделоро, – пытался направить его на путь реформ и конституционных преобразований, и старался вовлечь средние и мелкие государства европейского континента в орбиту английской политики и экономики…»[1070]
5.2. Процессы диффузии и модернизации в первой половине XIX века
Фундаментальные открытия в технической сфере сделали Англию центром распространяющегося
Прежде всего, техническая революция в Англии породила стремление к перениманию английских технических новшеств. Вывоз машин из Англии был запрещен, однако они вывозились контрабандой. В 1771 году французский инспектор мануфактур Холпер привез из Англии прялку «Дженни» и, скопировав несколько экземпляров, разослал их по провинциям в качестве образцов. В 1785 году английские механики Вуд и Холл построили в Лувье первую французскую прядильную фабрику; в этом же году английский металлург Вилькинсон наладил на заводе в Нанте выплавку чугуна с использованием каменного угля. Революция и наполеоновские войны на время прервали процесс заимствований. В 1828 году при поддержке французского правительства близ Компьена была создана образцовая хлопкопрядильная фабрика с лучшими английскими машинами, и описание этой фабрики вместе с чертежами машин распространялось среди французских предпринимателей. К этому времени во Франции и Бельгии было налажено копирование станков по нелегально ввезенным английским образцам, и такие станки вывозились в другие страны, в частности, в Россию, однако копии были дорогими и плохого качества.[1071]
В России распространение английской техники было связано с деятельностью шотландского механика Чарлза Берда, который в 1792 году основал в Петербурге первый механический завод. На этом заводе до 1825 года было изготовлено 140 паровых машин, в том числе паровые машины (и токарные станки) для тульских оружейных заводов. Русское горное ведомство и горнозаводчики приложили немало усилий, чтобы постоянно получать сведения о новых конструкциях машин; для этой цели в Англию и в другие европейские страны регулярно отправляли способных инженеров. Англичане хранили в тайне чертежи машин, тем не менее в 1821 году гениальный механик Е. А. Черепанов, вернувшись из поездки в Англию, составил список из десяти аппаратов, которые он мог восстановить, не имея чертежей, по внешнему виду – в числе этих аппаратов была паровая машина и токарный станок. В 1834 году Е. А. Черепанов вместе с сыном построили первый русский паровоз.[1072]
С момента появления первых европейских железных дорог отношение к ним в России было неоднозначным. В 1830-х годах существовала придворная партия, скептически относившаяся к западным техническим новшествам. Министр финансов Е. Ф. Канкрин и главноуправляющий путей сообщения граф К. Ф. Толь утверждали, что строительство дорог обойдется слишком дорого и может привести к «уравнению сословий», поскольку сделает население «более подвижным». Учитывая военно-стратегические потребности, Николай I принял решение о постройке линии между Петербургом и Москвой, но, уступая консерваторам, отказался от строительства других дорог. Поскольку царь исходил из примата ведущей роли государства в регулировании экономики, то строительство Николаевской линии велось на государственные деньги. Консерватизм и недостаток государственных средств привели к тому, что масштабы строительства дорог в России были намного меньше, чем на Западе. В 1850 году Россия имела лишь 381 км железных дорог, в то время как Англия – более 10 тыс. километров.[1073]
Запрет на вывоз английских машин задержал промышленную революцию на континенте, и по оценке Дж. Голдстоуна, в середине XIX века Франция в развитии промышленности отставала от Англии на 30 лет, а Германия – на 40 лет. До отмены запрета в 1842 году машинное хлопкопрядение помимо Англии в значительных масштабах существовало только во Франции; в остальных европейских странах предприниматели использовали в основном дешевую английскую пряжу, которой они снабжали местных ручных ткачей. После 1842 года на континенте начался бум строительства хлопчатобумажных фабрик, причем большую роль играли английские фабриканты, которые предоставляли капиталы, машины и инженеров. В Англии к этому времени образовались значительные избыточные капиталы, которые искали своего применения; с другой стороны, англичан привлекали дешевизна рабочей силы и широкие возможности для сбыта продукции на континентальных рынках. Англичане строили не только фабрики, но и железные дороги: большинство железных дорог в тот период строилось английскими инженерами; все оборудование, паровозы и рельсы ввозились из Англии. Ввозился и капитал, в 1848 году одна треть капитала французских железнодорожных линий принадлежала англичанам.[1074]
В середине XIX века уровень модернизации стран Европы сравнительно с Англией был еще невысок. В 1850 году на хлопкопрядильных фабриках Англии имелось 21 млн. веретен, на фабриках Франции – 4,6 млн. веретен, в Австрии – 1,4 млн., в России – 1,1 млн., в Германии – 0,75 млн. Еще большим был разрыв в использовании паровых двигателей: в Англии на душу населения приходилось 33,3 л. с., во Франции – 2,6 л. с. В то время как в Англии в сельском хозяйстве было занято лишь 22 % населения, во Франции и Германии – более 60 %; континентальные страны еще оставались по преимуществу традиционными аграрными обществами.[1075] Тем не менее техническая модернизация и развитие промышленности постепенно приводили к изменениям в социальной структуре в том же направлении, что и в Англии. Прежде всего, расширилась и приобрела большую финансовую мощь торгово-промышленная буржуазия. Богатства буржуазии позволили ей претендовать на власть, и она начала наступление на монархию, требуя права на участие в управлении. Значительно вырос класс наемных рабочих, вскоре заявивший о своих интересах. Наконец, появилась интеллигенция – образованный средний класс, непосредственно связанный с распространением новой техники и новых знаний, и так же требовавший права на участие в управлении.
С одной стороны, эти социальные изменения были неизбежным следствием распространения английской техники и промышленной революции, но с другой стороны, они постоянно подпитывались диффузионным процессом, не ограничивавшимся областью техники и распространившимся на социальную сферу. Буржуазия стремилась к власти не только потому, что она стала богатой и сильной, но и потому, что ее побуждал к этому пример Англии. К тому же интересы английских капиталистов, вкладывавших свои средства на континенте, переплетались с интересами местных предпринимателей, и Англия зачастую оказывала прямую поддержку буржуазным партиям в других странах. Аналогично интеллигенция во многих странах (в том числе и в России) боролась за участие в управлении не только потому, что она многократно численно возросла, но и потому, что ее воодушевляли успехи английских радикалов – и английские радикалы (а иногда и правительство) оказывали ей определенную помощь.
Необходимо, однако, отметить, что процессы диффузии на Европейском континенте имели мирный характер: Англия, несмотря на промышленное могущество, не обладала достаточной военной силой, чтобы навязать свою волю и свою социальную систему европейским монархиям. Процесс диффузии в социальной сфере первоначально проявлялся в появлении политических группировок, боровшихся за установление конституционного строя по английскому образцу. В 1820-х во Франции сформировалась политическое объединение, члены которого называли себя «либералами» (это имя затем приняли и английские виги). Эта партия состояла преимущественно из богатых буржуа; она требовала предоставления гарантий политических свобод в рамках конституционной монархии, причем избирательные права должны были принадлежать (как в торийской Англии) узкому кругу богатых собственников. Один из лидеров либералов, известный историк Ф. Гизо, использовал свою кафедру в Сорбонне для пропаганды английского государственного строя и английской «славной революции» 1688 года.[1076]
Во Франции имелась и другая политическая группа, члены которой называли себя «независимыми». «Независимые» требовали широких избирательных прав и были близки по духу английским радикалам. Как отмечает Э. Хобсбаум, распространение радикальных движений на континенте (как и в Англии) было связано с ростом образованного класса, который не мог найти приложения своим силам в рамках «старого режима».[1077] Помимо радикалов во Франции существовали и социалисты; социалистическое учение Ш. Фурье появилось немногим позже учения Р. Оуэна и в некоторых отношениях представляло собой его развитие: коммуны Ш. Фурье (которые он называл «ассоциациями») были устроены сложнее, чем коммуны Р. Оуэна, и в них предполагалось вознаграждение в зависимости от вложенного капитала.
В России также появилась партия либералов-«западников», которая требовала введения гражданских свобод, независимого суда, представительного правления и местного самоуправления. Либералы выступали за отмену крепостного права – но на условиях, не ущемляющих имущественные интересы дворянства. Выразителями интересов этой фракции на страницах печати были известные университетские профессора К. Д. Кавелин и Б. Н. Чичерин. К. Д. Кавелин не скрывал, что он исходит из признания «необходимого неравенства людей», и утверждал, что «значение и влияние должны принадлежать не толпе, а образованнейшему и зажиточному сословию».[1078]
Либеральные группы конституционалистов существовали также в Испании и Италии, причем в Италии они приняли типичный для этой страны характер тайных союзов. Самым влиятельным из этих союзов было общество карбонариев; оно представляло собой иерархическую систему строго законспирированных ячеек, «вент». Карбонарии распространили свою сеть на армию и сделали ставку на военное восстание. В 1820 году либералы подняли военные восстания в Испании и Италии, но потерпели поражение в результате интервенции держав, входивших в «Священный союз». Англия пыталась противодействовать этой интервенции, и, не добившись успеха, вышла из «Священного союза».[1079]
После революций 1820 года общество карбонариев по итальянскому образцу было создано и во Франции, однако мятежи французских карбонариев были неудачны, и общество распалось на несколько тайных союзов. Когда в 1830 году король Карл X предпринял попытку абсолютистского переворота, тайные союзы возглавили восстание в Париже; рабочие и ремесленники, страдавшие от экономического кризиса, поддержали восставших, а многие офицеры, недовольные уменьшением жалования, перешли на сторону народа. В результате победы революции 1830 года была принята новая конституция, расширившая права Законодательного собрания; по этой конституции контингент избирателей, хотя и увеличился, но составлял лишь 2,2 % от взрослого мужского населения. Таким образом, программа либералов была отчасти реализована, и политическая система Франции приблизилась к политической системе торийской Англии. «Независимые» радикалы, однако, не были удовлетворены результатами революции, и их тайные общества продолжали инициировать восстания.[1080]
Одним из знаменитых вождей тайных обществ 1830-х годов был Огюст Бланки. Бланки заимствовал у карбонариев сопровождаемые страшными клятвами ритуалы посвящения, раздельное существование «вент», состоящих из 10 человек, из которых только руководитель был связан с вышестоящей «вентой», и так далее. Основанное Бланки «Общество времен года» вербовало членов среди озлобленных парижских безработных и ставило своей целью уничтожение «всякой аристократии». Главная идея Бланки состояла в том, чтобы с помощью небольшого, но хорошо организованного и подчиненного железной дисциплине тайного общества начать восстание – а затем к нему, само собой, присоединятся толпы голодающих парижских бедняков. Сигналом к восстанию должно было стать убийство короля Луи-Филиппа, и в июле 1835 года бланкисты совершили покушение на короля с помощью «адской машины» из нескольких десятков ружей; было убито и ранено сорок человек, но король уцелел, и выступление было отложено. В мае 1839 году шестьсот бойцов «Общества времен года» внезапно захватили парижскую ратушу; они бегали по окружающим улицам и призывали парижан присоединиться к восстанию, но не встретили той поддержки, на которую надеялись. Восстание было подавлено, однако тактическая идея Бланки – создание тайного общества, инициирующего восстание террористическими методами, была взята на вооружение многими революционерами. В политическом отношении бланкисты причисляли себя к коммунистам, но их программа была довольно расплывчатой. После победы революции они собирались установить «диктатуру Парижа», упразднить Национальное собрание, запретить буржуазную печать и некоторое время в целях «воспитания народа» править автократическими методами.[1081]
Одним из новых факторов социальных отношений первой половины XIX века был подъем национальных движений. Как полагает Э. Хобсбаум, национализм был следствием численного роста образованных элит. В прошлом малочисленные элиты владели международными языками, такими, как латынь и французский; с ростом элит появилась литература на национальных языках, и эти языки стали использоваться в университетах, в администрации, в судах и т. д. Этнический маркер разделил образованную элиту многонациональных монархий на национальные группы, и по мере обострения внутри-элитной конкуренции национализм стал одним из ее проявлений.[1082]
В XIX веке националисты были союзниками либералов и радикалов в борьбе с абсолютизмом. Оформившийся союз отразился в понятии «национально-освободительная борьба», которое включало в себя борьбу не только за национальное освобождение, но и за политические свободы. В качестве примеров либеральных теорий прав наций исследователи приводят идеи И. Г. Гердера, Дж. С. Милля, В. С. Соловьева, В. Вильсона, Т. Г. Масарика; в этом ряду особое место занимает Джузеппе Мадзини, бывший не только теоретиком, но и практиком национально-освободительной борьбы.[1083] Идеи и деятельность Дж. Мадзини иллюстрируют конкретный механизм действия диффузионного фактора; они раскрывают механизм революционного процесса, который имел международный характер и происходил не только в странах Западной Европы, но и в России.
С точки зрения идеологической преемственности, Дж. Мадзини был наследником карбонариев 1820-х годов; в молодости он был членом одной из карбонарских «вент». Программа карбонариев была сочетанием национализма и диффузионных либеральных идей, она ничего не обещала народу и не обращалась к нему за поддержкой. Дж. Мадзини научился у карбонариев искусству конспирации, умению организовывать «пятерки» и налаживать между ними связь с помощью шифров и симпатических чернил. Однако вскоре он понял, что заговоры в узком кругу революционеров обречены на провал, и для успеха борьбы надо привлечь к ней народ. Обстановка порожденных Сжатием малоземелья и нищеты итальянских крестьян внушала Дж. Мадзини уверенность, что народ всегда готов к восстанию, что ему не хватает лишь вождей. Таким образом, родилась теория «революционной инициативы» (или «хождения в народ»): образованная молодежь, прежние заговорщики-карбонарии должны были идти в народ и поднимать его на борьбу. «Почему… не идете, неся огненный крест (символ восстания –
Чтобы поднять народ на борьбу, молодежь должна была обещать простолюдинам равноправие сословий и всеобщее избирательное право.[1085] Но Дж. Мадзини не обещал народу хлеб и землю. «Начало ее движения было непосредственное… – писал В. Г. Белинский о революционной буржуазии, – тогда она не отделяла своих интересов от интересов народа… ее ошибка была в том, что она подумала, что народ с правами может быть сыт и без хлеба».[1086] В 1831 году Дж. Мадзини создал из итальянских эмигрантов во Франции и Швейцарии организацию «Молодая Италия». Идея «революционной инициативы» завоевала популярность, и в 1834 году была создана «Молодая Европа», включавшая «Молодую Францию», «Молодую Германию», «Молодую Польшу» (в 1840-х годах появилась и «Молодая Венгрия», а в конце XIX века – «Молодая Босния», «Молодая Турция» и т. д.). Большую роль в революционной агитации играли личные качества Дж. Мадзини – он олицетворял образ вождя, пламенного революционера. «Когда он впервые появился в Марселе, – вспоминал один из сподвижников Дж. Мадзини, – с лицом бледным, аскетичным, но точно озаренным божьим светом, он увлекал своей вдохновенной речью, своим неотразимым энтузиазмом тех, кто его окружал». «Он тем более опасен, – говорилось в донесении полиции, – что неподкупен, фанатичен, готов на любую жертву».[1087] Этот образ позднее был воспроизведен в «Катехизисе революционера» С. Г. Нечаева и в романе Э. Л. Войнич «Овод»; он вдохновлял многих – в том числе и русских – революционеров.
После неудачи первого организованного им восстания Дж. Мадзини в 1837 году приехал в Лондон и при поддержке английских радикалов создал здесь базу для подготовки новых выступлений. В этот период своей деятельности итальянский революционер познакомился с идеями Р. Оуэна и Ш. Фурье о производственных ассоциациях и включил их в свою социальную программу; он писал также о необходимости введения прогрессивного налога и об ограничении права наследования. Однако главного требования крестьян – конфискации и раздела помещичьих земель – в программе Дж. Мадзини не было; он не мог идти на разрыв с либералами, имевшими сильные позиции в освободительном движении.[1088]
В период лондонской эмиграции Дж. Мадзини освоил новый метод революционной борьбы: руководство из заграничного центра посредством тайной шифрованной переписки, а так же ведение пропаганды в Италии с помощью издаваемого в заграничном центре журнала, который тайно доставлялся на полуостров. Таким образом, Дж. Мадзини первым
В 1846 году начался экономический спад, вызванный чередой неурожаев; в 1847 году во многих городах Италии прокатилась волна голодных бунтов и демонстраций. Эти события совпали с активизацией английской политики, Англия стремилась вытеснить из Италии австрийцев и – под лозунгом свободы торговли – захватить итальянский рынок. В сентябре 1847 года Пальмерстон отправил в Италию миссию лорда Минто, который, опираясь на военно-дипломатическую поддержку курсировавшего вдоль итальянских берегов английского флота, побуждал итальянские правительства пойти по пути либеральных реформ. Не без влияния со стороны миссии Минто в начале 1848 года в Палермо началось восстание сицилийских сепаратистов; в обстановке голода оно было поддержано населением, и неаполитанский король Фердинанд II был вынужден принять конституцию по образцу французской конституции 1830 года. Это вызвало цепную реакцию, под давлением народных манифестаций (и английской агитации) монархи северной Италии были вынуждены принять конституции, а затем объявить войну Австрии. Так начались европейские революции 1848 года.[1090]
5.3. Европейские революции 1848 года
Диффузионное влияние Англии было одним из главных факторов, обусловивших волну европейских революций 1848 года. Сторонники теории модернизации рассматривают революции 1848 года как важнейший этап модернизации – начало периода, когда власть в странах континентальной Европы переходит к «модернизаторскому руководству».[1091]
Влияние технической модернизации сказывалось, в частности, в появлении промышленного пролетариата – нового класса, сыгравшего большую роль в революции, охватившей в первую очередь промышленные столичные города. В конкретной ситуации 1848 года большое значение имел процесс разорения ручных ткачей, вызванный созданием в 1820-х годах усовершенствованного ткацкого станка. Именно разорение ткачей привело к лионским восстаниям 1830-х годов, к восстанию 1844 года в Силезии и к волнениям в Берлине и Праге.[1092]
Фактор диффузии (помимо своего влияния на развитие промышленности) проявлялся, прежде всего, в той роли, которую сыграли в революционном кризисе либеральные и радикальные группировки. Как отмечает Э. Хобсбаум, все революции 1848 года «имели что-то общее». По Хобсбауму, это общее заключалось в том, что революцию начинали либералы и радикалы, увлекавшие за собой рабочих. Этот союз быстро добивался успеха, и весной 1848 года почти все монархи Европы были вынуждены даровать своим подданным конституции. Достигнув своих целей, либералы переходили от союза с радикалами и рабочими к союзу с консервативными монархическими силами, создавая «партию порядка». Но рабочие были не удовлетворены достигнутым, им нужна была не конституция, а «право на труд» и высокая зарплата, и они продолжали свое наступление, грозившее превратиться в «социальную революцию». Это проводило к столкновению с «партией порядка», и рабочие терпели поражение. Когда опасность со стороны низших классов уменьшалась, «партия порядка» распадалась, консерваторы собирались с силами, разгоняли либеральные парламенты и отнимали у либералов большую часть конституционных гарантий. В итоге монархия возвращалась к власти – но в обновленном и реформированном виде.[1093]
Как мы увидим далее, эта общая схема реализовалась и в русской революции 1905 года, поэтому представляет интерес вкратце описать, какое воплощение она получила в европейских странах. Необходимо, однако, отметить, что как в европейских революциях 1848 года, так и в русской революции 1905 года, диффузионный фактор действовал вместе с демографическим фактором. Анализ европейских революций 1848 года с позиций демографически-структурной теории был дан Дж. Голдстоуном.[1094] Акцентируя роль демографического фактора, Дж. Голдстоун указывает, прежде всего, на рост населения, которое увеличилось во Франции в 1800–1851 годах на 31 %, а в Германии в 1815–1845 годах на 40 %. Сельскохозяйственное производство повсюду (кроме восточной Германии) росло медленнее, чем население, что нашло свое выражение в постепенном росте цен и уменьшении реальной заработной платы. Рост населения привел к измельчанию крестьянских наделов и уходу крестьян в города, где они пытались заработать на жизнь ремеслом или работой по найму. Численность городского населения во Франции увеличилась вдвое, а его доля возросла с 9,5 до 14,5 %. Хотя промышленное производство росло, индустриализация еще только начиналась, и к примеру, в Германии фабричные рабочие составляли только несколько процентов от всех работников, поэтому фабрики не могли обеспечить излишнее население работой.[1095]
Чрезвычайно важно, отмечает Дж. Голдстоун, что в условиях напряженной продовольственной ситуации в Европе (как и в России) неурожайные годы приводили к значительным колебаниям цен и реальной заработной платы. Во Франции фазы падения заработной платы приходились на 1828–1832 и 1845–1848 года, и эти периоды голода и нищеты были важными экономическими предпосылками революций 1830 и 1848 годов.[1096]
С другой стороны, численный рост элиты привел к увеличению числа претендентов на чиновные и другие доходные места. Число учащихся лицеев во Франции в 1816–1848 годах увеличилось в 3 раза, в такой же степени возросло число студентов германских университетов. Администрация, армия, суды не могли дать работу массе новых выпускников. Во Франции в 1820-х годах жалование офицеров было сокращено вдвое. Уменьшение жалования и недостаток доходных мест вызывали массовое недовольство средних классов общества, прежде всего молодежи. Это недовольство было питательной средой для либеральных и радикальных группировок.[1097]
Начало французской революции характерно с точки зрения методов, которые использовали революционеры для возбуждения масс (эти методы использовались и в начале русской революции). В первые месяцы 1848 года радикалы развернули так называемую «банкетную кампанию», в ходе которой устраивались якобы «частные» банкеты с сотнями и тысячами участников, на которых подписывались петиции с требованием расширения избирательных прав. Когда назначенный на 22 февраля банкет был запрещен, начались демонстрации; толпа, подошедшая к резиденции главы правительства (а им был лидер либералов Ф. Гизо), была остановлена солдатами; внезапно из толпы стали стрелять в солдат, те ответили залпом – было убито более 20 человек. Демонстранты погрузили тела убитых на телеги и двинулись по парижским бульварам, крича, что расстреливают народ. Во Франции свирепствовал кризис, и в Париже было множество голодающих безработных; народ стал строить баррикады. Войска, направленные на подавление бунта, вследствие неудачных распоряжений вошли в соприкосновение с толпой, были сразу же разагитированы и многие батальоны перешли на сторону народа. Вооруженные инсургенты двинулись к Тюильри, и король был вынужден бежать.[1098]
Восставший народ ворвался в здание Национального собрания, большинство депутатов разбежались, но радикалы остались и, приветствуемые народом, сформировали временное правительство. Временное правительство провозгласило Францию республикой и объявило о созыве Учредительного собрания на основе всеобщего избирательно права. Рабочий день в Париже был ограничен 10 часами (11 часами в провинции), было объявлено «право на труд», и, в духе социалистической программы создания ассоциаций, были основаны национальные мастерские. Количество рабочих в этих мастерских уже в мае достигло 100 тыс., и для их содержания пришлось увеличить прямые налоги на 45
После подавления восстания республиканское правительство провело новый избирательный закон, вводивший ценз оседлости и лишивший голоса 29 % избирателей – в основном рабочих, которые в поисках работы часто меняли место жительства. Сохранив высокие налоги и отказавшись ограничить ростовщичество, республиканцы вскоре лишились поддержки крестьян. Страдавшие от малоземелья крестьяне ничего не получили от революции; простой народ имел все основания воспринимать республику как власть богачей – это породило стремление вернуться к пекущейся о благе народа монархии. Воплощением этой «наполеоновской легенды» стал племянник императора Наполеона I, Луи-Наполеон. 10 декабря 1848 года состоялись президентские выборы, и крестьяне шли к избирательным урнам, восклицая: «Долой налоги, долой богачей, долой республику, да здравствует император!».[1100] Таким образом, в контексте диффузионистской теории восстановление Империи было тесно связано с традиционалистской реакцией на распространение англо-голландского культурного круга, на экспансию либерализма и частнособственнических отношений.
Поделиться книгой: