Помоги проекту - поделись книгой:
Одним из ближайших сотрудников Ордина-Нащокина был проживавший в Москве голландский купец Иоганн ван Сведен. Ван Сведен построил первую в России бумажную мельницу и первую суконную фабрику. В 1665 году Ордин-Нащокин поручил ван Сведену организацию регулярной почтовой службы, а в 1667 году – строительство первого корабля для каспийского флота.[284] Прежде на Каспии плавали допотопные «царские бусы», обшивку которых вязали лыком, без гвоздей, так что эти суденышки годились только на один – два рейса.[285] Теперь же предполагалось завести настоящий торговый флот, и первый корабль этого флота, «Орел», был построен весной 1669 года; он спустился по Волге к Астрахани, но был захвачен здесь казаками Разина. Тем не менее Ордин-Нащокин подписал договор с армянской компанией о транзите персидского шелка через Россию, и со временем эта торговля стала весьма значительной. В правление Софьи князь В. В. Голицын построил два фрегата, которые доставляли шелк из Шемахи в Астрахань.[286]
Вторым лицом в правительстве 1660-х годов был окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, друг царя и ближайший поверенный его личных дел. Как и Ордин-Нащокин, Хитрово был «западником», и говорили, что он получает от голландцев большие деньги.[287] Под влиянием Хитрово царь назначил воспитателем своих детей западнославянского просветителя Симеона Полоцкого, который учил их латинскому и польскому языкам, и даже сочинению стихов. Полоцкий был одним из первых русских церковных философов и поэтов (он писал на церковнославянском языке), одно время он руководил школой в Спасском монастыре, которая знакомила с польской культурой молодых дипломатов и чиновников из Тайного приказа. Полоцкий содействовал также и распространению западной живописи, в это время появились первые царские парадные портреты и пейзажи, которыми украшали не только дома, но и аллеи парков.[288]
После смерти Алексея Михайловича на престол взошел ученик Симеона Полоцкого царь Федор Алексеевич (1676–1682). Молодой царь Федор был женат на польской дворянке Агафье Грушецкой, он знал латинский и польский языки и был поклонником польской культуры. Федор приказал придворным носить польские кафтаны; это был символический акт культурной переориентации с Востока на Запад, и царский летописец Адамов четко передал идейный смысл реформы: «платье народу российскому повелел носить от татар отменное».[289] Новый царь попытался заставить москвичей строить каменные дома, приказал восстановить славяно-латинскую школу в Спасском монастыре и назначил ее руководителем другого ученика Полоцкого, Сильвестра Медведева.[290]
В 1682 году смерть царя Федора, тяжелая болезнь его брата Ивана и малолетство другого наследника, Петра, вызвали кризис самодержавия. На арену снова вышли боярские группировки, начавшие борьбу за власть под видом поддержки царя Петра или царя Ивана. В эту борьбу вмешались московские стрельцы, недовольные злоупотреблениями своих начальных людей и опасавшиеся роспуска стрелецкого войска (стрелецкие полки вне Москвы уже были преобразованы в солдатские).[291] Князь Хованский, возбуждая стрельцов, кричал, что «и вас, и нас отдадут в неволю чужеземному врагу, Москву погубят, а веру православную истребят».[292] Это была
Единственным представителем царской семьи, способным поддержать авторитет власти в обстановке начавшейся анархии, оказалась царевна Софья. Она укрылась вместе с братьями в Троице-Сергиевой лавре, призвала на помощь поместное ополчение и привела стрельцов к покорности. Таким образом, в критический момент монархия нашла опору в дворянстве; другой опорой Софьи стала боярская аристократия. В силу своего положения Софья не могла проявлять самовластие и поэтому искала поддержки знати, в большом количестве раздавая думные чины. Современники свидетельствуют, что Софья правила вместе с боярами.[293]
Бояре, как и стрельцы, не были заинтересованы в сохранении полков «иноземного строя». Правительство было вынуждено пойти на уступки традиционалистам: около четырехсот иностранных офицеров (примерно треть) было уволено, и на службе остались только обрусевшие «немцы», которых принимали «по выбору».[294] С другой стороны, дворянство воспользовалось слабостью центральной власти и уже во время сбора в Троице-Сергиевой лавре предъявило ей свои сословные требования, в первую очередь касавшиеся усиления сыска беглых крепостных. Другой уступкой дворянству был указ 1684 года, установивший, что поместья (даже большие) после смерти их владельца остаются в роду и делятся между наследниками сверх их поместных окладов – несмотря на то, что наследники не выслужили этой прибавки. Указ 1688 года разрешал продажу вотчинных крестьян без земли; указы 1688 и 1690 годов санкционировали право владельцев обменивать как вотчины, так и поместья. К концу XVII века различие между поместьем и вотчиной почти стерлось; поместья передавались по наследству по мужской линии, отдавались вдовам и незамужним девушкам «для прокорму» и иногда даже продавались.[295]
Традиционалистская политика Софьи была вынужденной. Как и ее брат, царь Федор, Софья училась у Симеона Полоцкого; по некоторым сведениям, царевна владела польским языком. После смерти Полоцкого место духовника и наставника Софьи занял другой сторонник сближения с Западом, Сильвестр Медведев.[296] Первым помощником Софьи в государственных делах (и ее возлюбленным) был начальник Посольского приказа известный «западник» князь В. В. Голицын. По свидетельству де ла Невилля, Голицын знал польский язык, он разрешил иностранцам свободный въезд в Россию, позволил дворянам посылать детей на обучение в Польшу, допустил в страну иезуитов и часто беседовал с ними. Ходили слухи, что Голицын намеревался сделать Сильвестра Медведева патриархом с тем, чтобы объединить греческую и латинскую церкви.[297] Эти планы (или слухи о них) вызывали яростный протест патриарха Иоакима, который стал главным врагом Голицына и Софьи.
В 1687–1689 годах, во время войны с Турцией, Голицын был вынужден снова обратиться к найму иностранных офицеров, чтобы доукомплектовать 75-тысячное войско «иноземного строя». Знать (по польскому образцу) была расписана по регулярным ротам во главе с ротмистрами и хорунжими. Протестуя против этих нововведений, князья Б. Ф. Долгоруков и Ю. А. Щербатов явились на смотр, одетые вместе со своими людьми в черное траурное платье. Позже к протесту знати присоединился и патриарх Иоаким, который публично предрек несчастье армии, зараженной присутствием офицеров-иноверцев. Поход действительно закончился неудачей – и патриарх сразу же напомнил о своем пророчестве.[298]
Неудача крымских походов пошатнула положение Софьи и Голицына. Когда в 1689 году вспыхнул конфликт между Софьей и царем Петром, патриарх Иоаким и многие князья (в том числе Долгоруковы и Щербатовы) немедленно перешли на сторону молодого царя.[299] Таким образом – как это ни странно – победа Петра была обусловлена поддержкой традиционалистской партии. По словам М. М. Богословского, царь «в этой борьбе был все же гораздо более символом, чем активно действующим лицом с собственной инициативой».[300] Поглощенный своими потехами, царь не занимался государственными делами, и власть оказалась в руках патриарха Иоакима и традиционалистски настроенных бояр, родственников матери Петра Натальи Нарышкиной. Де ла Невилль писал, что «те, кто радовался падению Голицына, вскоре раскаялись в его погибели, так как Нарышкины, которые управляют ими в настоящее время, будучи необразованны и грубы, начали… уничтожать все, что этот великий человек ввел нового…»[301] Сильвестр Медведев был казнен, иезуитам пришлось покинуть Россию, полки «иноземного строя» были распущены по домам, а большинство иностранных офицеров были уволены.
В конечном счете боярское правление тяжело отразилось на дисциплине дворянства и состоянии полков «иноземного строя». В 1695 году, при первом походе на Азов, в боевой готовности оказалось лишь 14 тыс. солдат; остальное 120-тысячное войско состояло из ратников «русского строя», то есть из стрельцов и поместного ополчения. Впоследствии, в 1717 году, князь Я. Ф. Долгорукий говорил Петру, что его отец устроением регулярных войск путь ему показал, «да по нем несмысленные все его учреждения разорили», так что Петру пришлось почитай все вновь делать и в лучшее состояние приводить.[302]
Таким образом, ослабление самодержавия было обусловлено в основном случайными факторами, но оно открыло дорогу традиционалистской реакции и привело к тому, что результаты второй военной революции были отчасти утрачены.
1.11. Выводы
В какой мере трехфакторная модель может объяснить развитие России в XVII веке?
Социально-экономическое развитие России в этот период определялось главным образом последствиями кризиса и демографической катастрофы времен Смуты. В соответствии с демографически-структурной теорией мы наблюдаем в XVII веке характерные признаки
Специфической особенностью этого периода, казалось бы, противоречащей общей теории, было значительное развитие аренды. Это объясняется тем, что аренда была способом ухода от государственного налогообложения; что же касается размеров арендной платы, то она была низкой (что согласуется с теорией).
В плане динамики экологической ниши наиболее важным обстоятельством была вновь начавшаяся после строительства «Белгородской черты» колонизация черноземных областей. Эта колонизация стала возможной в результате военной революции XVI века, приведшей к созданию вооруженного огнестрельным оружием стрелецкого корпуса, – то есть в результате действия
Р. Крами отметил, что такое поведение цен не соответствует обычным представлениям демографически-структурной теории, которая (по Дж. Голдстоуну) рассматривает лишь случай, когда ресурсы пахотных земель не расширяются.[303] В России, как подчеркивает Р. Крами, посевные площади расширялись за счет освоения плодородного пограничья – следовательно, на наш взгляд, такое поведение цен вполне объяснимо.
Классическая теория демографических циклов делит цикл на три периода: периоды восстановления, Сжатия и экосоциального кризиса. Однако
Обращаясь к демографически-структурному анализу, можно констатировать, что экосоциальный кризис времен Смуты не снял диспропорции между численностью крестьян и численностью дворянства. Этот дисбаланс усугублялся уменьшением ренты, поэтому дворянство требовало предоставить ему возможность повысить ренту путем более эффективного прикрепления крестьян к земле. В конечном счете усиливающееся давление дворянства заставило правительство утвердить крепостническое Уложение 1649 года. Помимо демографического фактора в направлении закрепощения действовал также фактор диффузии – тенденция к перениманию польско-литовских порядков, обусловленная военным превосходством Польши.
С теоретической точки зрения, закрепощение представляло собой
Состояние государства в период после Смуты характеризуется слабостью финансового аппарата, уменьшением налогов и распадом военной организации. При Филарете предпринимается попытка укрепления налоговой системы и перераспределения ресурсов в пользу государства, но она не привела к существенным результатам. Важным фактором, обусловившим тенденцию к укреплению государства, как и в XVI веке, был
Как и во времена Ивана Грозного, новая военная революция требовала проведения финансовых реформ и перераспределения ресурсов для финансирования новой армии. Однако правительство Алексея Михайловича не осмелилось повышать налоги на помещичьих крестьян, поэтому необходимые средства были получены путем введения медных денег, что вызвало стремительную инфляцию и восстание 1662 года. Другим способом финансирования армии стало повышение налогов на черносошных крестьян Севера и Вятки. Между тем Север был регионом, который менее других пострадал во время Смуты, здесь сохранялось высокое демографическое давление, а в середине столетия отмечались явные признаки Сжатия: крестьянское малоземелье, распространение аренды по очень высоким ставкам, отсутствие свободных земель, частые голодные годы и уменьшение населения в отдельных уездах. Налоговое давление государства в условиях Сжатия – так же, как во времена Ивана Грозного, – привело к катастрофическому голоду, бегству жителей и резкому уменьшению численности населения северных земель.
Нужно отметить, однако, что в отличие от катастрофы XVI века новая катастрофа имела локальный характер. В демографическом контексте кардинальным отличием ситуации после Смуты и ситуации XVII века было то обстоятельство, что первая военная революция проходила в период Сжатия, а вторая – в период восстановления экономики, когда свободных земель было достаточно. Кроме того, правительство не решилось на масштабное повышение налогов и проводило реформы постепенно, поэтому в центральных и южных районах сохранялся относительно высокий уровень жизни. Однако продолжение военных реформ делало увеличение налогов неизбежным – и они были радикально увеличены Петром I.
Еще одним следствием военной революции было переформирование дворянского сословия. Как отмечалось выше, военная революция XVI века сопровождалась поместной реформой и введением более тяжелых норм службы «детей боярских». Военная революция XVII века заставила дворян нести службу в рейтарских полках и привела к значительному сокращению численности дворянского сословия. С другой стороны, сокращение численности сословия привело к улучшению материального обеспечения дворян, к увеличению среднего размера поместий и вотчин. В целом военные реформы представляли собой новую трансформацию структуры (вторую в XVII веке) – но эта трансформация затянулась и завершилась лишь в следующем столетии реформами Петра Великого.
В конце столетия в процесс военных реформ вмешались случайные факторы, связанные с внутренней динамикой государства. Ослабление центральной власти ввиду малолетства (или недееспособности) наследников царя Федора открыло дорогу
Большая роль случайных и внешних факторов в социально-экономических процессах XVII века оттеняется сравнительно менее интенсивным влиянием демографического фактора. Это обстоятельство, очевидно, связано со спецификой роли этого фактора в период восстановления. Роль демографического фактора особо значима в периоды Сжатия и перенаселения, когда малоземелье и повторяющийся голод предписывают людям и властям определенную линию поведения. В период восстановления изобилие ресурсов и относительно высокий уровень жизни обусловливают большую свободу поведенческого выбора. В этот период демографический фактор почти не ставит ограничений вмешательству других факторов, в том числе и случайных. В это время действие демографического фактора, не «запрещающее», а «разрешающее»; например, он «разрешает» крепостное право и рабство, которые в условиях перенаселения и избытка дешевой рабочей силы становятся неэффективными и исчезают.
Глава II
Период роста: время этатистской монархии
2.1. Новая военная революция: появление линейной тактики
Начиная с XVI века крупные военные инновации в Европе следовали одна за другой: вслед за появлением первых регулярных корпусов, вооруженных огнестрельным оружием, пришло время баталий и терций, затем появились полковые пушки, а потом – фузея, штык и линейная тактика. Эти инновации можно считать отдельными военными революциями или этапами одной перманентной военной революции – в любом случае механизм их воздействия на общество был один и тот же: они вызывали волну завоеваний и перенимание окружающими странами новой военной техники, создание вооруженных новым оружием регулярных армий, увеличение налогов, часто приводящее к голоду и народным восстаниям, усиление этатистской монархии, перераспределение ресурсов в пользу государства и в ущерб дворянской элите, конфликт между монархией и элитой, а потом – традиционалистскую реакцию.
Очередная военная революция пришла в Европу в конце XVII века. До этого времени технические достижения касались главным образом артиллерии: пехота продолжала пользоваться тяжелыми мушкетами, стрелявшими с сошки. Так как скорострельность была низкой, то огневое воздействие было еще сравнительно слабым, и пехота не могла остановить огнем атаку кавалерии. Для защиты от кавалерийских атак мушкетерам придавались подразделения пикинеров; в нужный момент пикинеры выходили вперед и выставляли навстречу вражеским кавалеристам свои 5-метровые пики. Атаку пехотного строя противника после залпа мушкетеров также проводили пикинеры: они смыкались в передних линиях и атаковали врага примерно так же, как это делала фаланга Александра Македонского.
На поле боя пикинеры и мушкетеры строились квадратной колонной, которую в Германии называли баталией, а в Испании – терцией. По периметру баталии располагались мушкетеры, внутри баталии – пикинеры; в общей сложности баталия насчитывала от 2 до 5 тыс. солдат. Перестроения, связанные с выходом пикинеров на внешний фронт, были достаточно сложными: в некоторых случаях мушкетерам приходилось проползать под опущенными пиками. Эта сложность перестроения требовала длительной подготовки солдат, поэтому армии XVII века состояли главным образом из профессиональных наемников. Голландский полководец Мориц Оранский и шведский король Густав Адольф пытались строить свои войска более мелкими батальонами, вытягивая их в линию с тем, чтобы более эффективно использовать огневую мощь мушкетеров – однако эти паллиативные преобразования не решали главной проблемы взаимодействия пикинеров и мушкетеров.
Новый этап военной революции был связан с появлением двух важных военных инноваций, штыка и кремниевого замка. В 1646 году французские мушкетеры получили на вооружение багинет, клинок 30-сантиметровой длины, узкая рукоять которого вставлялась в дуло мушкета, на время превращая его в копье. Багинет использовался при отражении кавалерийских атак и в рукопашном бою, но это был лишь первый шаг на пути к изобретению штыка. В 1684 году некоторые французские полки получили на вооружение клинок с пустой ручкой, надевавшийся на ствол мушкета. Это дало возможность стрелять, не снимая клинок со ствола, но и в этом варианте заряжать мушкет было невозможно. Наконец, в 1699 году была создана трубка с горизонтальной шейкой, превратившая багинет в настоящий штык.[304]
Одновременно с 1660-х годов происходила замена старого фитильного замка в мушкетах кремниевым ударным замком. Это усовершенствование упростило процесс заряжания мушкета и увеличило его скорострельность с одного выстрела в две минуты до трех выстрелов в минуту. Также был существенно снижен вес мушкета; облегченный кремниевый мушкет получил во Франции название «фюзиль», превратившееся в России в «фузею».[305]
Таким образом, огневая мощь мушкета резко увеличилась, а штык превратил его в комбинированное стреляющее и колющее оружие; это дало возможность отражать атаки кавалерии огнем и штыками. В результате присутствие пикинеров в составе батальонов стало излишним. В 1684 году пика была снята с вооружения в австрийской армии, в 1689 году – в армии Бранденбурга, а в 1703 году – во французской армии. На смену сложным передвижениям мушкетеров и пикинеров пришла линейная тактика: мушкетеры строились в линию из 4–6 шеренг; при приближении к противнику первая шеренга стреляла и становилась на колено, заряжая ружья, затем то же самое делала вторая шеренга, затем третья, и так далее (впрочем, очередность стрельбы могла меняться и в некоторых случаях шеренги не становились на колено, а менялись местами).[306]
Пионером внедрения новой тактики была австрийская армия. Австрийцы первыми пожали плоды этих фундаментальных инноваций: предводимые Евгением Савойским, они в 1697 году разгромили турок в сражении при Зенте, и затем в союзе с англичанами одержали верх в так называемой войне за испанское наследство. В результате этих побед была завоевана Венгрия, Бельгия и часть Италии, территория габсбургской монархии увеличилась более чем вдвое, а Евгений Савойский стал самым знаменитым полководцем того времени. Таким образом, новое фундаментальное открытие породило волну австрийских завоеваний и привело к рождению огромной империи Габсбургов.
Однако к началу XVIII века от пики отказались еще не все европейские армии. Шведы восприняли линейную тактику, но сохранили в своем составе пикинеров, которые составляли треть в каждом батальоне. В силу этой особенности шведы стремились решать сражение быстрой атакой с применением штыков, пик и шпаг. Тактика быстрой штыковой атаки настолько увлекла Карла XII, что он стал уделять меньше внимания артиллерии, за что потом поплатился под Полтавой.[307] Очевидно, что путь прогресса не прямолинеен и даже лидирующая в военном отношении страна может совершать ошибки в своей военно-технической политике – ошибки, которые приводят к утрате лидерства.
Линейная тактика позволила в широких масштабах привлекать в войска «непрофессионалов», рекрутируемых из крестьян. Как отмечалось выше, первым рекрутские наборы начал проводить шведский король Густав Адольф, однако когда после разграбления Германии у шведов появились деньги, они отчасти вернулись к наемной армии. Позднее (в связи с очередными финансовыми трудностями) король Карл XI отказался от вербовки наемников и ввел систему Indelting Werket. Все военнообязанное мужское население было поделено на «роты» по 10 человек, и каждая рота должна была поставлять одного рекрута (всего около 37 тыс. солдат). Этому солдату выделяли ферму, «торп», на которой он со своей семьей жил в мирное время (иногда отлучаясь на учебные сборы). Во время войны «рота» помогала семье солдата в сельских работах, а жалование солдату платило государство. Срок службы составлял 30 лет, и рота обязывалась заменить убитого или состарившегося солдата.[308]
«Индельта» была первой регулярной системой рекрутского набора, но вместе с тем она содержала в себе элементы будущих военных поселений. Система содержания армии, принятая в России при Алексее Михайловиче, в целом напоминала «индельту»: в мирное время многие солдаты жили в своих деревнях, иногда собираясь на учебные сборы. Численность московской пехоты «иноземного строя» в мирное время составляла около 30 тыс. человек (25 полков); на каждого солдата, живущего в своей деревне, община давала поручительную запись, гарантируя его возвращение в полк.[309] Де ла Невилль называет эти войска «милицией», подобно тому, как во Франции существовала провинциальная милиция, пополняемая рекрутскими наборами. Разница, однако, состоит в том, что во Франции основу армии составляли наемники, а милиция была лишь вспомогательным контингентом; служба в милиции в мирное время продолжалась только два года. Милиция существовала и в некоторых германских княжествах, но и там – в отличие от России – она не имела самостоятельного военного значения.[310] Таким образом, первые шаги к массовой регулярной армии, комплектуемой рекрутскими наборами, были сделаны Швецией, и вслед за ней – Россией. Как мы увидим далее, по этому пути следом за Россией пойдут и крупнейшие германские государства, Пруссия и Австрия. Во Франции же рекрутская повинность будет введена только после Французской революции и в форме всеобщей воинской обязанности.
Одной из проблем, вставших перед новой массовой армией, была проблема дисциплины и дезертирства. Естественно, что набираемые насильно рекруты были склонны к побегам, поэтому Густав Адольф ввел суровые наказания (в том числе шпицрутенами) за самовольные отлучки из лагеря и другие нарушения дисциплины. Шведский король создал военные суды и первый военно-уголовный кодекс, который потом лег в основу «Артикула воинского» Петра I.[311]
Таким образом, новые технические инновации, создание облегченной фузеи со штыком и кремниевым замком, породили линейную тактику и массовую армию, которая с течением времени стала комплектоваться путем рекрутского набора и превратилась в регулярную армию, находящуюся на постоянном казарменном содержании. Создание такой армии стало основной целью реформ Петра Великого.
2.2. Механизм диффузионного влияния: пример Петра I
Вокруг реформ Петра Великого уже три столетия ведутся оживленные споры: в то время как одни историки (например, С. М. Соловьев) признают их кардинальным переворотом, «революцией», другие (как П. Н. Милюков) отказываются называть их реформами, ибо «хозяйничанье изо дня в день не представляет собой ничего похожего на реформу».[312] Сложность восприятия петровского времени заключается в том, что в преобразованиях Петра было много внешнего, и такие мероприятия, как принудительное стрижение бород и резание рукавов кафтанов, производили на общество большее впечатление, чем создание новой армии и флота. Будучи определены в своей основе глубинными историческими процессами, преобразования Петра в то же время представляют собой пример действия механизма диффузии, который в конечном счете работает через личные связи конкретных людей и поэтому в некоторой степени зависит от сочетания случайных событий. (Более подробное описание механизма диффузии можно найти в работах Е. В. Алексеевой.[313])
Формирование личности Петра протекало в необычных условиях; волею случая он был отторгнут из дворцовой кремлевской среды, о его образовании никто не заботился, и в результате стечения обстоятельств его воспитателями стали не московские попы и дьяки, а голландские матросы и плотники – такие, как Тиммерман и Брандт. Эти люди сделали из русского царя матроса и плотника; юный Петр перенял у них страстную любовь к морю и плотницкому делу, позаимствовал простонародные манеры, голландскую одежду и страсть к табаку.[314] В то же время он оказался лишен того, что считалось необходимыми качествами русского царя: набожности, православной образованности, уважения к церкви и к национальным традициям. До двадцати двух лет Петр вообще не занимался государственными делами, проводя время в строительстве яхт и в военных потехах. В это время у него появились новые друзья и «воспитатели», офицеры из Немецкой слободы; из их числа выделялись полковник Лефорт, который приучил Петра к неумеренной выпивке и свел его со своей любовницей Анной Монс, а так же генерал Гордон, которому Петр был обязан своей любовью к артиллерии и фейерверкам. Когда Петру было уже 25 лет, царь признался ганноверской принцессе Софии в том, что его настоящей страстью являются мореплавание и фейерверки. «Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек», – отметила принцесса София.[315]
При всей случайности обстоятельств юности Петра, нельзя не признать, что во влиянии, оказываемом на царя его окружением, сказывалась сила технического превосходства Европы. За увлечением артиллерией стояли маневры в Кожухове, на которых Гордон продемонстрировал царю новую линейную тактику в сочетании с применением «полковых пушек». В любви к строительству кораблей проявлялось влияние другого фундаментального открытия Запада – именно тогда, в XVII веке, создание совершенных океанских парусных кораблей, флейтов, заложило основу торгового превосходства Голландии и Англии. Однако юный Петр не отделял главного от второстепенных деталей – и короткие голландские штаны для него были таким же символом превосходства Европы, как океанский корабль.
Голландская одежда Петра, его постоянное общение с иноземцами, пренебрежение официальными и религиозными церемониями – все это вызывало ропот и возмущение в народе. Патриарх Иоаким в своем завещании убеждал царя избегать общения с еретиками-протестантами, отказаться от иноземных одежд и обычаев. Когда после смерти Иоакима вопреки царю Святейший собор выбрал новым патриархом Адриана, Петр создал свой «всепьянейший собор», избравший «князя-папу», и принялся непристойным образом пародировать церковные процессии. Современные историки с недоумением отмечают, что хмельное существование «всепьянейшего собора», созданного, когда царю было восемнадцать, продолжалось до конца царствования Петра – и зрелый человек, ставший уже императором, предавался грубому шутовству, как если бы он был все тот же необузданный юнец.[316]
О том, до какой степени Петр пренебрегал московскими традициями, говорит его поведение после Азовского похода: в триумфальной процессии Петр в одежде голландского моряка шел пешком вслед за роскошной каретой Лефорта – это вызвало ропот в толпе и было расценено как унижение царского достоинства.
После взятия Азова царь решил строить большой флот на Азовском море и послал 50 дворян за границу учиться морскому делу. Весной 1697 года с той же целью в составе посольства поехал за границу и сам Петр; он ехал в Саардам, где были расположены знаменитые голландские верфи. Петр был настолько увлечен своими мечтами, что, подъехав к Рейну, бросил посольство, нанял маленькую лодку и пустился вниз по реке к верфям, даже не остановившись в голландской столице. Царь устроился плотником на верфь в Саардаме, но его инкогнито было вскоре раскрыто, и ему пришлось перебраться на амстердамские верфи, а потом – в Англию, где он строил корабли в Дептфорде. Поведение русского царя многим казалось странным: было очевидно, что он занимается не царским делом. «Он создан природой скорее затем, чтобы стать корабельным плотником, чем великим правителем, – записал после встречи с Петром епископ Бернет. – Овладение этим ремеслом и являлось главным его занятием, пока он здесь находился».[317]
Хотя молодой царь смотрел на мир глазами моряка и плотника – или, может быть, благодаря этому – Амстердам и Лондон произвели на него огромное впечатление. С этого времени в душе Петра поселилась мечта по мере возможности превратить Россию в Голландию, и главное, построить свой Амстердам, город кораблей, каналов и многоэтажных каменных зданий. Во время пребывания Петра в Амстердаме роль гостеприимного хозяина исполнял бургомистр и один из директоров Ост-Индской компании Николас Витсен. Витсен был известным ученым-географом, побывавшим в России и создавшим карту Северной Азии. Очевидно, что его академический интерес подпитывался стремлением компании к поиску новых рынков. Еще в 1690 году Витсен послал царю свою карту и книгу о «Северной и Восточной Татарии» и предложил организовать совместную торговлю с Персией и Индией по волго-каспийскому торговому пути. Видимо, под влиянием Витсена царь стал задумываться о дальних торговых экспедициях и включении России в мировую торговлю. Витсен составил для Петра «культурную программу», предусматривавшую беседы с купцами, посещение порта, мануфактур, мастерских, музеев и лабораторий крупных ученых. Петр некоторое время изучал анатомию и хирургию у профессора Рюйша и учился рисованию у знаменитого Шхонебека. В Англии Петр основательно освоил черчение и необходимые для кораблестроителя элементы математики и механики. Все это существенно расширило кругозор Петра, и он вернулся из поездки с большим багажом знаний.[318]
Петр познакомился и с гуманитарными аспектами европейской жизни. Он побывал в британском парламенте, познакомился с лидером квакеров Уильямом Пенном и некоторое время аккуратно посещал молитвенные собрания квакеров в Дептфорде. О том, что эти собрания произвели на царя глубокое впечатление, свидетельствует высказанная им Меньшикову в 1716 году мысль о том, что всякий, кто сумеет следовать учению квакеров, обретет счастье.[319]
В целом поездка Петра в Голландию и Англию имела своим результатом приобщение русского царя к западной культуре, а точнее, к голландскому культурному кругу, основными элементами которого были мореплавание, дальняя морская торговля и торгово-промышленное предпринимательство.
Когда Петр находился в Вене, гонцы из России доставили ему известия о стрелецком бунте. Осенью 1697 года четыре полка охранявших Азов московских стрельцов получили приказ идти к польской границе. Стрельцы были недовольны: им не платили жалованье и не дали зимних квартир – даже помимо других причин этого было достаточно, чтобы ненавидеть командовавших ими немецких офицеров. Между тем демонстративная дружба Петра с «немцами» уже давно вызывала ропот: «Попутали молодого царя еретик Францко Лефорт и немка Монсова». 6 июня 1698 года стрельцы подняли бунт; вожаки кричали: «Идти к Москве! Немецкую слободу разорить и немцев побить за то, что от них православие закоснело, бояр побить… а государя в Москву не пустить и убить за то, что сложился с немцами!»[320]
Очевидно, это было проявление
Однако преобразования, начатые Петром по возвращении на родину, носили эмоциональный и поверхностный характер. Были изданы указы о бритье бород и запрещении носить русскую одежду, о переносе празднования Нового года на 1 января. Реформы такого рода следуют обычно в заключительной фазе преобразований, после того, как осуществлены главные заимствования, касающиеся техники и общественных отношений. В то же время они наиболее болезненно воспринимаются обществом, потому что символизируют собой отказ от основных жизненных традиций. В 1766 году в аналогичной ситуации в Испании запрет ношения сомбреро вызвал большое народное восстание, и возмущенные толпы едва не взяли штурмом королевский дворец. Указ Петра также вызвал восстание – но не сразу, только в 1705 году против «немецкого платья» вспыхнул большой бунт в Астрахани.
В январе 1701 года протестантские настроения Петра нашли выход в секуляризационной реформе: монастырские и церковные вотчины были взяты под управление государства, которое забирало все доходы, оставляя монахам на содержание по 10 (а потом по 5) рублей в год. Хотя эта реформа официально объяснялась финансовыми соображениями, в действительности она дала государству лишь около 100 тысяч рублей в год – меньше 4 % от всех доходов. Враждебность царя к монахам была такова, что им запретили иметь письменные принадлежности; в случае неуплаты «начетных» денег власти предписывали избивать архимандритов на правеже.[321]
Петр, конечно, понимал, что православная церковь является опорой традиционализма и по мере возможности будет сопротивляться реформам. Стрелец и монах были для него на одно лицо – но в любом случае в этом открытом объявлении войны православию проявлялся иррациональный, юношеский максимализм царя, который наложил свой отпечаток на весь процесс преобразований.
2.3. Военная реформа и вторая северная война
Итак, Петр I усвоил западную культуру, в основном в ее голландском варианте. Однако первостепенные интересы России требовали в первую очередь освоения западных военных инноваций, связанных с развитием артиллерии и линейной тактики. Это были элементы других культурных кругов, австрийского и шведского. Как отмечалось выше, пионером внедрения линейной тактики в конце XVIII века была австрийская армия Евгения Савойского. В 1697 году Петр послал к принцу Евгению майора Преображенского полка австрийца Адама Вейде, который прошел стажировку в имперских войсках и даже участвовал в знаменитой битве при Зенте. По возвращении в Москву Вейде на основе австрийских документов подготовил новый воинский устав под названием «Краткое обыкновенное учение». По этому уставу полк состоял из одних мушкетеров, вооруженных ружьем с багинетом; мушкетеры строились в шесть шеренг и вели стрельбу залпами. В уставе описывались также приемы штыковой атаки; солдаты получали форму австрийского образца («венгерские кафтаны»).[322]
В Россию были приглашены два австрийских фельдмаршала, герцог де Кроа и барон Огильви. По словам К. Манштейна, именно Огильви русские «обязаны первоначальным наведением порядка и дисциплины в русской армии, и в особенности в пехоте».[323]
Решение Петра начать войну со Швецией было связано с проектом Н. Витсена о создании торгового пути с Каспия на Балтику для вывоза в Европу персидского шелка. Царь объяснял Северную войну желанием открыть торговлю с дальними странами, «дабы народ через то облегчение иметь мог».[324] Приобретение балтийских портов и последовавшая затем экспедиция в Персию были частью единого плана – и Витсен приложил все силы, чтобы помочь Петру осуществить его. Когда русские вышли на берега Невы, Витсен сразу же послал к Петру один из своих кораблей – это был тот самый первый корабль, который «царь-лоцман» самолично провел к Петропавловской крепости.[325] По сообщению датского резидента Г. Грунда, Петр полагал, что овладение персидской шелковой торговлей позволит окупить все издержки шведской войны;[326] в 1723 году Петр действительно направил войска в Персию и захватил «шелковую» провинцию Гилян. Хотя казалось бы, все было рассчитано точно, однако оккупация Гиляна не дала ожидаемых выгод. Военные власти оказались неспособны организовать эффективное управление, доходы от шелковой торговли расхищались, войска потеряли боеспособность из-за косившей солдат малярии. В любом случае оккупация могла продолжаться лишь до тех пор, пока в Персии не появится сильный правитель, и с воцарением могущественного Надир-шаха России пришлось вывести свои войска. Таким образом, попытка направить восточную торговлю через Россию в конечном счете закончилась ничем.[327]
С военной точки зрения, нападение на Швецию было связано с большим риском: в России не было качественного железа для производства мушкетов, а единственным поставщиком железа была как раз Швеция. Меди для легких полковых пушек в России также не было, и ее тоже привозили из Швеции.[328] Решиться в таких обстоятельствах на войну можно было лишь при условии голландской поддержки – и эта поддержка была оказана: Н. Витсен через посредство компании Любса в огромных количествах поставлял Петру оружие в самый трудный дополтавский период войны.[329]
Подготовка к войне со Швецией началась в ноябре 1699 года, когда было объявлено о наборе даточных по 1 человеку с 50 дворов и одновременном наборе добровольцев-наемников – причем разрешалось записываться холопам и крепостным. Беря пример с Австрии и Голландии, Петр полагал, что настоящими солдатами могут быть только наемники, которым хорошо платят, поэтому он пытался перейти от набора даточных к вербовке добровольцев.[330] Петровский солдат получал 11 рублей в год плюс кормовые – в общем, на дневную плату в 3 копейки можно было купить 10 кг хлеба – каменщик зарабатывал немногим больше. Кроме того, солдаты получали паек по нормам австрийской армии: два фунта хлеба, один фунт мяса и один гарнец пива в сутки. Не удивительно, что две трети новобранцев 1699 года составляли добровольцы.[331]
К осени 1700 года из новобранцев было сформировано 27 полков. Саксонский генерал Ланген, видевший русскую армию до Нарвы, находил ее превосходной по составу: люди все были рослые, молодые, хорошо обмундированные и обученные стрельбе так хорошо, что не уступали немецким полкам.[332] Среди командиров полков не было ни одного русского, офицерами тоже были преимущественно иностранцы. Однако этот новый офицерский состав был набран наспех, и по отзыву генерала А. М. Головина многие из них были «гуляки великие», некоторые «за мушкет взяться не умели».[333]
Существенные сдвиги произошли и в артиллерии. Новая артиллерия была создана по шведскому образцу и состояла из 3-фунтовых полковых пушек весом в 20 пудов. Производство этих орудий (вместо прежних 2-фунтовых) было освоено незадолго до войны, но они уступали шведским пушкам, которые при немного меньшем весе имели 4-фунтовый калибр.[334] Каждому полку новой армии (так же, как в Швеции) было придано две полковые пушки.[335]
Таким образом, первоочередная задача заимствования фундаментальных военно-технических достижений была решена достаточно быстро, и для этого не нужно было воевать со шведами. Решение этой задачи было облегчено тем, что реформирование армии по шведскому образцу началось еще при царе Алексее Михайловиче, методы комплектования полков «иноземного строя» были уже опробованы, и Петру было достаточно закупить новые мушкеты и обучить рекрутов новой линейной тактике.
После сражения под Нарвой Петр говорил, что новобранцы были плохо обучены: ему нужно было как-то объяснить поражение. Но истинная причина разгрома заключалась, по-видимому, в другом. После указов о брадобритии и запрещении национальной одежды у русских солдат были веские причины не любить своих немецких офицеров. Офицеры чувствовали себя неуверенно, многие из них еще не успели освоиться в новых условиях: стоить вспомнить о том, что австрийский фельдмаршал герцог де Кроа был назначен командующим за день до начала сражения; он не знал своих офицеров и не владел русским языком.[336]
Ни Петр, ни русское командование не ожидали, что шведский король осмелится атаковать вчетверо более многочисленную армию, находящуюся в укрепленном лагере. Однако сражение, разыгравшееся 20 ноября 1700 года, до сих пор приводит в изумление военных историков. Стоило шведам взобраться на земляной вал, как раздались крики: «Немцы изменили!» – и русские солдаты принялись избивать своих офицеров. «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» – воскликнул де Кроа и вместе с другими немецкими офицерами поспешил сдаться в плен.[337] По-видимому, это был единственный случай в военной истории, когда командующий искал в плену спасения от своих солдат. По существу, то, что произошло под Нарвой, было продолжением стрелецкого бунта, проявлением традиционалистской реакции на реформы Петра – этот бунт произошел во время сражения со шведами и обеспечил им победу над многократно сильнейшим противником.
Таким образом, поразительная победа шведов была следствием «обратного порядка» петровских реформ. После битвы приближенные Карла XII советовали королю вторгнуться в Россию, поддержать приверженцев Софьи и воспользоваться недовольством стрельцов и черни, противившихся введению «немецких» обычаев.[338] Карл XII был хорошо осведомлен о глубоком конфликте, расколовшем русское общество, но он не воспользовался открывавшимися перед ним возможностями.
Под Нарвой Россия столкнулась с армией, первой овладевшей новым оружием, армией, победы которой еще недавно олицетворялись с волной завоеваний, порожденной фундаментальным открытием, «полковой пушкой». Своеобразие ситуации, однако, заключалось в том, что в то время волна не угрожала России – шведская агрессия направлялась на Германию и Польшу, где в плане военной добычи война сулила большие перспективы. Россия, вероятно, стала бы объектом дальнейших завоеваний – но Петр сумел позаимствовать новое оружие до того, как его страна подверглась удару волны, и более того, сам напал на потенциального агрессора. Однако «странная победа» под Нарвой создала у гордых обладателей нового оружия обманчивое впечатление о неспособности «русских варваров» заимствовать их достижения.
Как бы то ни было, Россия получила передышку, и Петр смог приступить к восстановлению армии. После нарвского разгрома выяснилось, что Россия была совершенно не подготовлена к войне – не было ни пушек, ни ружей, ни шпаг, ни сукна для солдатской формы. Даже седла, палатки и сапоги пришлось первое время закупать за границей.[339] Под Нарвой была потеряна большая часть артиллерии – 177 пушек и мортир, и Петр решился на поступок, который многие сочли святотатством – он приказал снимать с церквей колокола и переливать их в пушки. «Ради бога, поспешайте с артиллериею, как возможно: время яко смерть», – писал Петр «надзирателю артиллерии» Андрею Виниусу; в ответ Виниус предлагал снять медную кровлю с кремлевских дворцов.[340] Переплавка колоколов дала 90 тыс. пудов меди – это было очень большое количество металла: Англия, лидировавшая в середине XVIII столетия в выплавке меди, производила в год около 230 тыс. пудов. Из колокольной меди в 1701 году на Московском пушечном дворе было отлито 243 полковых пушки; непосредственно отливкой руководил ближайший помощник Виниуса, голландский мастер Иоган Гошке, который ввел проверку качества литья и усовершенствовал пушечные лафеты.[341]
Однако колокольная бронза не могла спасти положения, война продолжалась, и орудий требовалось гораздо больше. Нужно было создавать новую военную промышленность и ускорять строительство заводов на Урале. Осенью 1701 года была пущена первая домна Каменского завода, и вскоре первые пять пушек санным путем, не дожидаясь вскрытия рек, привезли в Москву. Присутствовавший на испытаниях Виниус сообщил царю, что орудия оказались «зело изрядны». В 1702 году было отлито 180 пушек; их доставляли в Москву как можно быстрее, на санях, в подводах. В 1703 году английские мастера Жартон и Панкерст в присутствии Виниуса запустили вторую домну Каменского завода; в этом году было отлито 572 орудия, и проблема с артиллерией была решена.[342]
Одновременно с воссозданием артиллерии решалась проблема производства ружей. В начале войны тульские мастера могли изготавливать лишь несколько тысяч ружей в год; качество было плохим, царю приходилось самому присутствовать на испытаниях; если ружья разрывало, то мастеров били батогами. Между тем по штатам 1711 года для армии требовалось более 170 тыс. ружей. В 1701–1710 годах за границей было закуплено 115 тыс. ружей и ружейных стволов; эти закупки производились в основном голландской компанией И. Любса, тесно связанной с другом Петра Н. Витсеном. Закупки продолжались до 1712 года, когда в Туле был пущен большой оружейный завод; в 1714 году на этом заводе было произведено из уральского железа 14 тыс. ружей. Благодаря естественным легирующим добавкам уральское железо давало превосходный материал для ружейных стволов; австрийский посол Отто Плейер писал, что нельзя отыскать железа лучше, чем сибирское.[343]
В целом за время правления Петра было построено около полусотни металлургических и оружейных заводов, и производство чугуна возросло с 150 до 800 тыс. пудов.[344] Но для армии были необходимы также мундиры; в 1704–1705 годах были построены две большие суконные мануфактуры в Москве и Воронеже, однако они давали лишь пятую часть потребного сукна. В 1705–1710 годах в Англии и Голландии было закуплено 300 тысяч аршин сукна. Петру так и не удалось решить проблему обмундирования, и до конца XVIII века сукно в больших количествах ввозили из-за границы. Для обеспечения армии и флота Петр строил также полотняные, кожевенные, амуничные мануфактуры – в общей сложности было построено около 200 мануфактур, заложивших начало русской промышленности. Большинство рабочих на этих мануфактурах составляли «приписные» крестьяне из соседних деревень – они были обязаны отрабатывать на мануфактурах несколько месяцев в году. Петр стремился привлечь в новую промышленность купеческие капиталы и часто передавал построенные им предприятия (вместе с «приписными крестьянами») компаниям купцов с обязательством поставлять часть продукции казне. Таким образом, к концу царствования Петра большая часть предприятий принадлежала купцам, но деятельность этих фабрикантов строго регламентировалась.[345]
Одновременно с созданием военной промышленности проводились мероприятия по созданию огромной новой армии. В первые годы после Нарвы Петр ограничился восстановлением и доукомплектованием разбитых дивизий «прибором» людей из «старых служб» – главным образом из стрельцов; он по-прежнему не доверял «даточным».[346] Но необходимость создания большой армии заставила царя вернуться к массовым наборам, подобным наборам 1658–1660 годов. В феврале 1705 года был произведен первый большой набор «даточных» (теперь их называли рекрутами) – по 1 человеку с 20 дворов, затем большие наборы повторялись ежегодно до 1709 года. По этим наборам было призвано 118 тыс. рекрутов. К 1708 году полевая армия увеличилась в два с половиной раза, она насчитывала теперь 57 пехотных и 28 кавалерийских полков, 113 тыс. солдат (но кроме того, были еще многочисленные гарнизонные части).[347]
Естественно, подневольные крестьяне, загнанные в армию силой, использовали любой удобный случай для бегства. Во время следования в полк рекрутов заковывали в колодки, тем не менее в 1705 году из партии в 2277 человек бежало 895, в 1710 году из партии в 5715 человек бежало 1669 – таких примеров было множество. Бежали и с поля боя: после сражения при Головчине в 1708 году в дивизии князя Репнина насчитали 113 убитых, 218 раненых и 409 беглых. По указу 1705 года из каждых трех пойманных дезертиров одного вешали, а двух других секли кнутом и отправляли на каторгу – но дезертиров было так много, что армейские власти были не в состоянии всех казнить. В 1712 году для удобства опознания беглых рекрутам стали делать наколку на правой руке в виде креста, в народе ее называли «печатью антихриста».[348]
С точки зрения теории культурных кругов поражение от завоевателей, обладающих новым оружием, («удар завоевательной волны») должно было бы породить спешное перенимание их военной технологии. Такое перенимание действительно имело место: полки русской армии получили организацию шведского образца (они делились на 2 батальона по 4 роты). Комплектование полков (как и в Швеции) стало территориальным: полки носили название того города или области, откуда получали рекрутов, и если солдат погибал или дезертировал, с его деревни требовали нового рекрута. Был введен 4-шереножный строй, и Петр срочно принялся переучивать свою армию с австрийского на шведский вариант линейной тактики; приоритет теперь отдавался штыковой атаке, в армию вернули пикинеров. В действительности Петру не нужно было ничего менять, военная реформа была проведена заблаговременно, перед войной. В дальнейшем оказалось, что австрийский вариант линейной тактики был более эффективным, и в 1730-х годах русская армия вернулась к «стреляющим линиям».[349] Однако одно нововведение тех времен было довольно существенным: багинеты были заменены на штыки, и Р. Хелли полагает, что именно это новшество позволило петровской армии отказаться от прежней оборонительной тактики.[350]
Таким образом, мобилизовав ресурсы страны и резко увеличив налоги, царь смог создать огромную, более чем 100-тысячную полевую армию. Карл XII не верил, что огромная русская армия овладела секретом нового оружия – он самонадеянно бросил свои войска в штыковую атаку под Полтавой, и на большей части фронта шведские линии не успели добежать до противника: они были сметены картечью полковых пушек.[351]
2.4. Трансформация структуры
После реформ Ивана Грозного и Алексея Михайловича реформы Петра I были третьей военной революцией. Каждая военная революция сопровождается трансформацией структуры, качественными изменениями в структуре «государство – элита – народ». Как и во времена Ивана Грозного, трансформация структуры означала создание постоянной армии, что влекло за собой государственную централизацию, перераспределение ресурсов в пользу государства, увеличение налогов и отягощение дворянской службы. Петр I хорошо понимал близость своих задач и задач, стоявших перед Иваном IV. «Сей государь, – говорил Петр Великий о Иване Грозном, – есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел еще в том столь далеко, как он. Глупцы только, коим не известны обстоятельства его времени, свойства его народа и великие его заслуги, называют его мучителем».[352]
Петровская трансформация структуры привела к радикальному изменению положения элиты. Как отмечалось выше, при царе Алексее Михайловиче началось переформирование дворянской элиты в рамках второй военной революции. Этот процесс был остановлен традиционалистской реакцией после смерти царя Федора и возобновился с началом Северной войны. Воздействие технологического фактора было настолько велико, что военная революция меняла не только распределение ресурсов между государством и элитой, но изменяла функции и положение элиты. Как и прежде, одним из основных моментов этого процесса было преобразование поместного ополчения в регулярную кавалерию. После Нарвы началось формирование новых регулярных кавалерийских полков. В 1700–1701 годах комиссия под председательством князя Б. Голицына произвела перепись всех дворян и их сыновей; всего было учтено 27 тысяч человек, и годные к службе были распределены по полкам. При этом существенно, что дворян теперь посылали на службу не в рейтары, а в драгуны; это было вызвано падением значения тяжелой кавалерии в результате усиления артиллерии и широкого применении картечи. Однако служба в драгунах означала умаление престижа дворян и должна была вызвать их недовольство.[353]
Другим направлением преобразования элиты было создание нового офицерского корпуса. Петр полагал, что офицерами новой армии должны быть в основном дворяне – но для того чтобы стать офицером, дворянин должен был сначала получить необходимое образование, а затем в качестве солдата пройти военное обучение в гвардейских частях. В 1714 году было указано всех дворянских недорослей десяти лет определить для учебы в новосозданные «цифирные» школы; это мероприятие было сопряжено с отрывом детей от семьи – ведь школы имелись лишь в немногих губернских городах. Учеба в школах продолжалось до 16 лет, после чего юношей распределяли рядовыми в полки. Отпрыски знатных фамилий обычно служили в гвардии; тех, кто не служил в гвардии и «с фундамента солдатского дела не знает», было запрещено производить в офицеры. Особенно престижно было служить в конногвардейском полку, там числилось около 300 рядовых из князей.[354]
Если раньше дворяне жили в поместьях и собирались лишь перед началом похода, то теперь служба стала постоянной. После окончания Северной войны постепенно установился порядок, по которому в мирное время офицер раз в два года мог получить полугодовой отпуск. Отставку давали только за старостью или увечьем. Правда, можно было записаться на гражданскую службу, но число принимаемых в чиновники было ограничено третью от каждой фамилии, и требовалось соответствующее образование.[355]
Другой указ 1714 года вводил единонаследие поместий и вотчин, нарушенное в правление Софьи; по существу, это было частичное восстановление традиционной системы верстания «в припуск», когда один из сыновей заменял на службе отца. Кроме того, была запрещена продажа не только поместий, но и вотчин. В целом политику Петра I в отношении дворянства можно рассматривать как меры, направленные на реставрацию и усиление поместной системы, со времен Ивана III составлявшей основу российской этатистской монархии.
Отягчение службы, естественно, вызывало недовольство дворян, некоторые не являлись на смотр и скрывались в «нетях». В 1703 году многие дворяне не явились к сроку в стоявший в Пскове корпус Б. П. Шереметева. У «нетчиков» были отобраны поместья и вотчины – причем эти конфискации приобрели массовый характер; за время войны было конфисковано в общей сложности около 3 тысяч поместий.[356] Таким образом, Петр эффективно использовал старый принцип поместной системы, возможность конфискации поместий; благодаря этому царю удалось навести дисциплину среди дворян.[357]
Тем не менее недовольство дворянства оставалось постоянно действующим фактором. Французский эмиссар де ла Ви в 1716 году писал о том, что деятельность Петра крайне непопулярна, что дворянство недовольно. Ганноверский посол Ф. Х. Вебер придерживался того же мнения. Австрийский императорский посол О. А. Плейер сообщал о недовольстве и заговоре в гвардейских полках.[358] Дело царевича Алексея показало, что к недовольным примыкали широкие круги старомосковского боярства, включавшие и часть генералитета – князья Долгорукие, Нарышкины, Апраксины, Голицыны. Следствие не подтвердило наличие заговора, но раскрыло картину широкой оппозиции. Голландский и австрийский послы сообщали, что сторонники Алексея ставили перед собой четыре основные задачи: мир со Швецией, уход из Петербурга, отказ от регулярной армии европейского образца в пользу дворянской конницы и снижение налогов[359] – в основном это были традиционалистские требования.
Однако сила петровского государства была столь велика, что оппозиция не смогла объединиться для сколько-нибудь организованного сопротивления. Более того, в конце своего правления Петр смог приступить к решительной перестройке элиты в духе военно-бюрократического абсолютизма. Царь в большом количестве раздавал офицерские чины недворянам, и к концу Северной войны лишь 62 % офицеров русской армии происходили из русских дворян (в пехоте 52 %), остальные были из служилых людей, из городских сословий, 13 % были иноземцами.[360] В 1722 году была введена «Табель о рангах», установившая лестницу чинов и правила производства. Одно из этих правил имело фундаментальное значение: любой выходец из простонародья, получая чин 14-го ранга (прапорщик или секретарь) становился вместе с тем дворянином. Правда, чиновникам этот ранг давал только «личное» дворянство (без права передачи по наследству), но, дослужившись до 8-го ранга, чиновник становился стопроцентным дворянином. Таким образом, дворянское сословие было открыто для выходцев из низов – это было одно из важнейших проявлений трансформации структуры при Петре I. После реформы российская элита состояла из двух классов, собственно «дворян», то есть помещиков и офицеров, и «чиновников» – тоже дворян, но выслужившихся из народа. При этом дворянина, занимавшего высокий чиновный пост, никогда не называли чиновником. Дворяне неприязненно относились к чиновникам, видя в их возвышении покушение на свои привилегии. Во время событий 1730 года «шляхта» требовала исключить из дворянства петровских выдвиженцев; в 1758 году чиновникам было запрещено владеть крепостными. В середине XVIII века чиновники занимали около половины гражданских должностей, но в армии офицеров, происходивших из недворян, было гораздо меньше – около 1/6 от общего числа.[361]
Другим важнейшим проявлением трансформации структуры было перераспределение ресурсов в пользу государства. Создание новой армии требовало огромных затрат, поэтому также, как и раньше, во время войн Алексея Михайловича, на первый план вышла финансовая проблема. В этой области правительство Петра в основном копировало реформы руководителей правительства царя Алексея Морозова и Милославского, но, учитывая опыт своих предшественников, оно действовало более осторожно. В 1705 году была введена государственная монополия на продажу соли: она стала продаваться вдвое дороже, что давало казне около 200 тыс. руб. в год. В 1705–1710 годах расходы населения на покупку соли составляли 400 тыс. рублей,[362] то есть примерно 4 коп. на человека – сумма, эквивалентная 0,8 пуда хлеба; это была существенная добавка к прямым налогам. Наибольшую выгоду давала монетная регалия: с 1698 года правительство чеканило серебряные копейки в полтора раза более легкие, чем прежде; население заставляли менять старую монету на более легкую, и от этой девальвации казна получала в 1701–1709 годах в среднем 500 тыс. рублей в год. Когда основная часть серебряной монеты была перечеканена, стали во все возрастающих масштабах выпускать медные деньги, которые должны были иметь хождение наравне с серебряными; чеканка медных денег давала в 1710–1718 годах 130 тыс. руб. прибыли в год.[363] Зная о «медном бунте» 1662 года, Петр ограничивал размеры чеканки, и до 1714 года она почти не сказывалась на ценах, но в конце концов началась инфляция: в 1715–1721 годах хлебные цены возросли вдвое.
Морозов и Милославский боялись повышать прямые налоги с составлявших большинство населения помещичьих крестьян – Петр преодолел этот давний страх перед Смутой. Уже в начале Северной войны, в 1701 году, правительство повысило денежные налоги с поместных крестьян до 40 копеек со двора, в хлебном исчислении – с 0,7 до 1,9 пуда на душу; расходы бюджета возросли до 2,3 млн. руб. Но это было только начало, в 1705 году расходы составили 3,2 млн. рублей,[364] были введены чрезвычайные налоги, и в итоге прямые налоги на поместных крестьян в 1707–1710 годах достигли 2,3 пуда на душу.[365] Таким образом, Петр сломал старую государственную традицию, предусматривавшую щадящее обложение крестьян налогами. Именно этот «фискальный скачок» позволил царю резко увеличить армию и создать военную промышленность.
После окончания Северной войны армия не была распущена по домам, как делалось прежде; 210 тыс. солдат были переведены на постоянное содержание. Предполагалось, что полки будут расквартированы по деревням и будут принимать участие в сборе подушной подати, шедшей на их содержание. Крупнейшая в Европе постоянная армия стала основой мощи новой Российской империи; ее содержание было определено Петром I в 4 млн. рублей, но эти цифры были сразу же превышены: в бюджете 1725 года на армию предполагалось истратить 5,1 млн. руб., а на флот – 1,4 млн. В пересчете на хлеб военные расходы были примерно в 2,5 раза больше, чем до Петра. Кроме того, если прежнее войско финансировалось по большей части за счет кабацких и таможенных пошлин, то содержание новой армии обеспечивалось прямыми налогами, введенной Петром подушной податью. Для организации сбора этой подати в 1719–1723 годах была проведена перепись мужских душ. По сравнению с проводившимися в XVI веке кадастрами новая налоговая система была шагом назад: она не предусматривала измерения полей. Однако сопротивление помещиков было настолько значительным, что и подушную перепись удалось провести лишь с большим трудом, угрожая за утайку душ смертной казнью. В бюджете 1724 года подушная подать составила 4,6 млн. рублей, таможенные и кабацкие сборы – по 1 млн., а все доходы – 8,6 млн. рублей; в пересчете на хлеб по высоким ценам тех лет получается 58 млн. пудов – в 2,5 раза больше, чем при царе Федоре.[366]
Подушная подать должна была заменить все существовавшие прежде прямые налоги; с момента своего введения в 1724 году вплоть до 1794 года – за исключением льготных лет – она собиралась по одной и той же ставке в 70 копеек с ревизской (т. е. с мужской) души. Кроме того, при покупке соли крестьяне платили пошлину, которая составляла в 1731–1749 годах в среднем 12 копеек с ревизской души. После стабилизации цен в 30-х годах, подушная подать и соляная пошлина отнимали у крестьян в среднем 3,9 пуда хлеба с души – этот новый уровень налогов был результатом петровских реформ, он обеспечивал содержание постоянной армии и великодержавие России. По сравнению с допетровским временем налоги возросли в 5–6 раз.
Это было масштабное перераспределение ресурсов в пользу государства, более крупное чем то, которое произошло в ходе военной революции Ивана Грозного. Причем перераспределялись не только денежные средства, в рамках трансформации структуры перераспределялись и обязанности сословий. Дворянство было обременено более тяжелой, чем раньше, службой, а народ был вынужден платить «налог кровью» – поставлять рекрутов.
При Петре Россия стала самой милитаризованной из крупных держав того времени. По отношению к численности населения русская армия составляла 1,56 %; австрийская армия во время войны за испанское наследство составляла 1,25 % от населения, для французской и английской армий этот показатель был существенно меньше. При этом нужно заметить, что армии других великих держав сильно сокращались в мирное время, русская армия была постоянной. Преимущество в численности и в относительной дешевизне содержания вооруженных сил было достигнуто за счет того, что Россия первой из великих держав (за исключением Швеции) ввела рекрутскую повинность – однако рекрутская повинность была дополнительным тяжелым бременем для населения.[367]
Принципиальная позиция Петра в вопросе о размерах налогов и повинностей выражена в его регламенте для Камер-коллегии: «… Никакого государства на свете нет, – писал царь, – которое положенную тягость снесть не могло, ежели правда, равенство и по достоинству в податях и расходах осмотрено будет».[368] Соответственно, Петр предписывал следить, «чтобы между великими и нижними, убогими и богатыми» налоги собирались «по препорции». На общину налог накладывался по числу душ, но внутри общины он распределялся крестьянами по прожиточности; это несколько снижало тяжесть налогов для бедняков, но они все равно оставались разорительными.[369]
Одной из важнейших сторон произведенной Петром Великим трансформации структуры было укрепление самодержавия. Согласно теории военной революции, создание регулярной армии приводит к установлению военно-бюрократического абсолютизма. Высшей формой бюрократического абсолютизма, включающей в себя не только самодержавие, но и государственное регулирование социально-экономических процессов, является этатистская монархия. Как отмечалось выше, реформы Ивана Грозного в свое время привели к установлению государственной собственности на землю, что является главным признаком этатистского государства. К периоду правления Петра I относится новый пик этатизма, отмеченный широким распространением практики государственного регулирования. Идеологической основой петровского этатизма было учение о «всеобщем благе» и «регулярном полицейском государстве». Наиболее известным представителем этого учения был немецкий философ Христиан Вольф, которого Петр собирался назначить президентом Петербургской академии.[370] Х. Вольф утверждал, что в целях достижения «всеобщего блага» государство должно регламентировать все стороны жизни граждан: принуждать их к работе, регулировать заработную плату, условия труда, цену товаров, поддерживать правопорядок и нравственность, поощрять образование, науки, искусства и т. д.[371] В конце XVII века теория «регулярного государства» получила широкое распространение, и ее принципами (иногда не вполне осознанно) руководствовались в своей деятельности шведский король Карл XI, «Великий курфюрст» Фридрих Вильгельм I, Людовик XIV и его министр Кольбер. Эту теорию часто отождествляют с европейским «просвещенным абсолютизмом», который отличается от восточного самодержавия тем, что имеет светский характер и руководствуется в своих действиях не религиозным идеалом, а «законами разума» и «общим благом».[372]
Правление Петра I было периодом расцвета этатистской монархии, когда государственное регулирование достигло чрезвычайной интенсивности, и указы регламентировали все и вся. В соответствии с теорией Петр издавал множество указов, посвященных регламентации того или иного вида деятельности, к примеру, предписывалось ткать широкие холсты, а не узкие, выделывать кожу салом, а не дегтем, строить крестьянские избы по приложенному чертежу, хлеб убирать не серпами, а косами. За 1718–1723 годы было выпущено 14 указов, регламентирующих постройку речных судов – и каждый указ сопровождался разъяснениями, зачем и почему. «Сами знаете, хотя что добро и надобно, а новое дело… то наши люди без принуждения не сделают», – такова была принципиальная позиция Петра, стремившегося «вразумить» свой народ.[373] Как отмечает А. Н. Медушевский, в отношении глубины вмешательства государства в жизнь общества империя Петра Великого может сравниться только с «полицейским государством» Иосифа II.[374]
Однако в одном, и самом важном, отношении в государственном регулировании Петра имелся очевидный пробел. В начале XVIII века (в отличие от времен Иосифа II) теория «регулярного государства» уделяла мало внимания регламентации сельскохозяйственной деятельности и отношений между крестьянами и землевладельцами. Между тем прикрепление крестьян к земле давало возможность помещикам отягощать крестьянские повинности; в 1720-х годах появились купчие на крестьян – хотя по закону продажа поместных крестьян не разрешалась.[375] В 1719 году воеводам был разослан наказ, требующий наказания помещиков, которые «своим деревням сами беспутные разорители суть… налагая на крестьян всякие несносные тяготы, и в том их бьют и мучат, и от того крестьяне, покинув тягла свои бегают…». «Разорителей своих имений» предписывалось отдавать под опеку их родственникам.[376] «Обычай был в России, – гласил указ 15 апреля 1721 года, – который ныне есть, что крестьян, и деловых, и дворовых людей мелкое шляхетство продают врознь, кто похочет купить, как скотов, чего на целом свете не водитца… Его царское величество указал оную продажю людям пресечь, а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то хотя бы по нужде и продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь, и о том бы при сочинении нынешнего уложения изъяснить, как Высокоправительствующие Господа Сенаторы за благо рассудят».[377] Действительно, соответствующий закон был включен в готовившееся новое Уложение в форме, запрещающей продажу семей в разбивку и без земли, но после смерти Петра работа над сводом законов была прервана. Однако в целом, как отмечают специалисты, царь уделял положению крестьян гораздо меньше внимания, чем многим другим вопросам.[378]
Основным инструментом всеобщей регламентации и контроля было правильно организованное и четко функционирующее чиновничество (включающее в себя и полицию). Наука об управлении государственным хозяйством и, в частности, о коллегиальной и четкой организации чиновничества составляла часть теории «регулярного государства» и называлась камерализмом. Одним из примеров применения принципов камерализма была реформированная королем Карлом XI административная система Швеции; Лейбниц в письме к Петру сравнивал правильно организованное государство с точным часовым механизмом.[379]
Для старинной русской приказной системы было характерно сосредоточение разных функций в ведении одного приказа или одного воеводы, отсутствие контролирующих инстанций и правильной системы оплаты труда чиновников. Многие дьяки жили «от дел» – то есть существовали на взятки и подношения просителей, и, соответственно, решение вопроса зависело от размера подношений. Петр решил наладить правильную администрацию, но двигался в этом направлении непоследовательно, методом проб и ошибок. В монографии Е. В. Алексеевой дан подробный очерк этих исканий Петра I: сначала царь ввел систему городского самоуправления, затем перешел к губернскому устройству и в конце концов решил полностью скопировать административную систему Швеции.[380] «Увидев ясно беспорядок в управлении и царившее повсюду взяточничество… – писал прусский посол Фоккеродт, – Петр I напал на мысль установить во внутреннем управлении царства, подобно военному делу, такой же порядок, какой был заведен в других европейских землях. Признавая шведов своими учителями в военном деле, он думал, что также точно и их учреждения… можно с таким же хорошим успехом ввести в своем царстве. И до того допустил он собой овладеть такому предубеждению, что, не советуясь ни с кем, в 1716 году тайно послал одного человека в Швецию, дав ему множество денег, чтобы только достать наказы и правила тамошних коллегий…»[381] В соответствии с докладом, представленным ездившим в Швецию советником царя Г. Фиком, в 1717 году был издан указ о создании коллегий, а в 1719 году – указ о введении провинциальной администрации шведского образца. Однако характерно, что на предложение ввести в России местное самоуправление с участием крестьянства (как в Швеции) Сенат ответил: «В уездах ис крестьянства умных людей нет».[382]
М. Богословский отмечал, что почти всем нововведениям Петра можно найти прообразы в допетровской России и «только заимствование иностранной администрации… было действительно новым, оригинальным явлением петровской эпохи».[383] Административная реформа привела к резкому разрастанию штатов центральных и местных учреждений, всем чиновникам которых отныне платили оклады. В проекте бюджета 1725 года расходы на чиновничество (вместе с дворцовыми расходами) составляли 2,5 млн. рублей, в то время как в 1680 году они составляли 250 тысяч; в пересчете на хлеб расходы возросли более чем в 3 раза.[384]
Петр I сумел подчинить и поставить себе на службу даже оплот старых московских традиций, православную церковь. Как считал Б. И. Сыромятников, царь фактически провел реформацию по протестантскому образцу.[385] В 1721 году наряду с другими коллегиями была создана Духовная коллегия или «Святейший Синод» – бюрократическое учреждение, призванное руководить делами церкви. С 1722 года Синод возглавлялся назначаемым царем обер-прокурором, гвардейским офицером, поставленным надзирать за «святыми отцами». «Я им обое – государь и патриарх», – говорил Петр. Священники стали чиновниками на содержании властей, были установлены штаты: на 100–150 дворов прихожан – один священник; «лишних» служителей церкви обращали в крестьян, иногда даже в крепостных. В рамках теории «регулярного государства» Петр считал церковь удобным орудием гражданского воспитания и полицейского надзора. Указы Петра обязывали всех прихожан исповедоваться каждый год, священники в нарушение тайны исповеди должны были доносить о «преступных умыслах» доверившихся им людей.[386]
Поделиться книгой: