Зайнаб

Без отца, его напутствий Зайнаб потерялась так, что она опустила руки перед реалиями жизни. Для нее день превратился в бесконечную ночь. В сакле слепого ашуга больше не звучит животрепещущий чунгур, не слышен милый голос Зайнаб. Если жители села давно привыкли к жестоким условиям военного времени, для Зайнаб эта война только начиналась…

После гибели слепого ашуга, фанаты, почитатели таланта Зайнаб, устами жадно ловящие ее песни, стонущие, трепещущие перед ее неподражаемым голосом, вдруг исчезли, растворились. Никто из них, даже ради приличия, не поинтересовался, как живет их кумир, чем ей помочь.

Перед трудностями, которые стеной стали перед Зайнаб, единственный Муслим не сдался, не растерялся. Он не испугался угроз, козней тайных врагов, не ощутил ступора поражения. Он поклялся отомстить убийцам дяди Рустама. Он предположительно знал, где могут прятаться убийцы дяди Рустама. И он, вооруженный двустволкой, в окрестностях селения днем и ночью рыскал по глухим лесным массивам. Месть была делом его чести, она была делом чести Зайнаб.

В одно время Муслим убедился, что напал на след убийц ашуга Рустама. Он несколько дней шел по их пятам, настиг, жестоко отомстил. Но их предводитель, самый жестокий и коварный враг, избежал кары. В тот момент, когда Муслиму показалось, что захлопнул капкан, главарь чудом спасся и скрылся в лесах соседнего района.

В день, когда Муслиму исполнилось восемнадцать лет, он отправился в военный комиссариат района за повесткой на фронт. Ему дали такую повестку. Оставалось подготовить мать к разлуке с сыном. С Зайнаб тоже предстоял тяжелый разговор.

Разве от чуткого сердца матери что-нибудь утаишь? По горящим глазам сына мать почувствовала, что сын вернулся с районного центра с важной новостью для нее. Она ждала, чтобы сын первым начал разговор. Сын не выдержал выжидательного взгляда матери, обнял ее за плечи, прижался щекой к ее щеке и во всем признался. Мать поняла, раз сын решил, значит, так и будет. Она без лишних слов, без слез обняла сына, пожелала ему удачи. Мать только сейчас обратила внимание, как сын похож на своего отца: лицо, глаза, разлет бровей, прямой нос, чуть припухшие губы, даже созвездие Большой медведицы, которое запечатлелось у него на шее.

— Мама, пойми, я должен выполнить свой долг перед Родиной… Даже этот губошлеп Мурсал отправился на фронте. Хотя маловероятно… И поговори, пожалуйста, с Зайнаб. У тебя такие разговоры хорошо получаются.

— Сынок, Зайнаб умная девушка, она поймет тебя… Храни тебя Бог… Теперь за дело: надо подготовиться к твоей отправке. К тому же вечером на твои проводы придут друзья.

Друзья Муслиму устроили трогательные проводы. Они на дорогу собрали ему деньги, теплые вещи, пожелали удачи и разошлись по саклям.

Муслим, как только разошлись друзья, на условленное место отправился на свидание с Зайнаб. После восхода луны на их заветное место, у ясеня за селом, пришла Зайнаб. Она тихо обняла Муслима, щекой прижалась к его груди. По тому, как она порывисто дышит, как дрожит, было понятно, как волнуется, переживает за него. Она внешне держалась спокойно: ни слезинки на глазах, ни всхлипов, ни причитаний. Она крепилась, чтобы перед разлукой не ранить сердце Муслима. Вдруг из-за белесых облаков выглянула луна. У Зайнаб на прядях волос, которые выбились из-под платка, бровях, ресницах заиграли ее лучи. Ей надо было уходить, при лунном свете ее могли увидеть с мужчиной.

— Береги себя, Муслим, — одними губами прошептала Зайнаб. — Мы с твоей матерью будем молиться за тебя.

Это были единственные слова Зайнаб, которые Муслим услышал со дня гибели ее отца. Она приподнялась на цыпочках, холодными губами прильнула к его щеке, что-то мягкое и теплое сунула ему в руку и быстро растворилась в туманной дымке.

— Я вернусь, Зайнаб, — дрогнул его голос, — обязательно вернусь! — он взглядом сопровождал ее до тех пор, пока она не скрылась за бугром.

***

Муслим с утренней зарей на колхозной лошади тронулся в окружной ценр. В шести километрах от селения, на развилке двух дорог, том, где в расщелину скалы все путники закидывают камешки удачи, раздался одиночный ружейный выстрел. Муслим вздрогнул, пошатнулся, лицо стало бескровным; на черкеске, с левой стороны груди, образовалось темное пятно. Руки, ноги — все тело стало свинцовым. Глаза помутнели, он грудью упал на луку седла, накренился на бок и свалился под ноги коня. Он не понял, что предательская пуля, пущенная с макушки скалы, оборвала его жизнь…

Когда до Зайнаб дошла страшная весть о гибели Муслима, она на месте застыла с прижатыми руками к груди. На место преступления на арбах, конях отправились все сельчане. Его тело привезли на колхозной арбе и на черной бурке занесли в саклю тетушки Сельминаз. Мать, как увидела застывшее тело сына, потеряла сознание. Зайнаб как села у изголовья любимого, глядя ему в лицо немигающими глазами, так и оцепенела. Причитания-хоры, устроенные родными и близкими у изголовья покойного, проходили мимо ее сознания. Она, как принято, не голосила, не царапала лицо, на голове не рвала волосы, даже не издала единого стона. Она на коленях опустилась перед Муслимом, неосознанно качалась из стороны в сторону. Иногда ему давала ласковые имена, звала в горы, на их любимые с детства места; упрекала, что в последнее время не часто заглядывает к ним в саклю, не слушает ее песни; обещала, что к следующему его приходу сочинить новую песню, посвященную ему… Только, когда под общую молитву улемов тело покойного стали выносить из комнаты, она повисла на носилках, умоляя, чтобы его оставили. Она с округлившимися от немого вопроса глазами висела на нем как живая мумия. Но когда до подсознания дошло, что ее любимый должен найти покой на кладбище, она без слов отпустила носилки, ни на кого не глядя, направилась к порогу комнаты. У порога в пояс поклонилась покойному и тихо вышла наружу.

В день похорон Муслима из районного центра в село прискакали важные чиновники в мундирах. Они посетили место гибели Муслима, делали какие-то замеры, что-то записывали в блокноты, спорили, опять мерили. Потом отправились в сельский Совет, туда вызывали тех, кто первым наткнулся на убитого, друзей Муслима, спрашивали, что-то записывали и отправились в районный центр. На следующий день за селом, в лесу, раздались пулеметные очереди, ответная пальба. А вечером к административному зданию сельского Совета на колхозных арбах привезли несколько трупов убитых бандитов, пленных. Среди пленных находились несколько жителей этого населенного пункта. А среди убитых бандитов находился и Мурсал…

Зайнаб несла траур по отцу и Муслиму как предопределенность небес, как долг дочери перед загубленным врагами отцом, как память перед предательски убитым женихом. Стресс, полученный от этого удара, притупил ее сознание, чувства. Горе растворило время и временные границы, они стали необозримыми. В ее сердце никак не умещалась мысль, как таких людей могли лишить жизни. Она никак не могла уразуметь, как случилось так, что она находится по одну сторону мира, а отец с Муслимом — по другую сторону. Но когда в один из дней туман, повергший ее сознание во тьму, растаял, паутина черной вдовы, стесняющая движения ее тела, расплелась, над ее головой неудержимым грузом нависло страшное ощущение невосполнимой утраты. До нее только теперь стало доходить, какое горе и невосполнимая утрата настигли ее и ее семью. От этой мысли боль, сосущая внутри, тупая, сводящая с ума, ломающая сознание, оглушила ее. Перед глазами завертелись черные круги, бессильно подкосились ноги, она упала на пол. Сознание помутнело.

Зайнаб, когда очнулась, не помнит, сколько времени она пролежала в бессознательном состоянии. Вокруг нее беспомощно суетились братья, кто брызгал ей на лицо воду, кто плакал, кто в ужасе забился в угол комнаты и вылупился на нее. Первая мысль, которая пришла к ней, когда очнулась — с ней рядом нет ни отца, ни Муслима. Ее сознание пронзал ужас, сердце — опустошение.

Ужас одиночества, горькая боль потери дорогих людей страшно оглушили ее. Она все время молчала. На вопросы братьев, родных отвечала двумя краткими словами: «да», «нет». Она не знала, как жить дальше, без опоры, без знания жизни, без надежды.

А некоторые недоброжелатели даже в ее молчании искали какой-то горделивый шарм. Она несла траурное одеяние, к которому привыкла, как к ежедневной привычке рано утром вставать, будить братьев, кормить их завтраком, ночью ложиться в опостылевшую постель.

Траурное одеяние не портило ее былую красоту. Своим умением носить даже траурные наряды она приводила в изумление сельских красавиц. В скором времени все девушки, молодые женщины села стали подражать Зайнаб в одеянии. Только одна Зайнаб, находящаяся в мире грез и воспоминаний, вокруг себя не замечала никаких перемен.

Она редко выходила из дома и почти ни с кем не общалась. Рано утром с зарей, пока все сельчане спят, вечером, когда они закроются за створками дубовых ворот, она с кувшином шла на родник. Она забыла, что такое петь. Ее песни умерли вместе с отцом, любимым, разбитым чунгуром и оборванными на нем вражеской рукой струнами. Ее песни превратились в слезы, застывшими ледяными крупицами в израненном сердце. Нет, иногда она, поглощенная в думы, напевала что-то очень тихое, печальное, вызывающее у случайного слушателя спазму в горле, дрожь в теле. Но это была не песня, не жалоба, не причитание, оно было что-то неземное, туманящее сознание, щемящее душу. В такие минуты душевного излияния сестры братья замирали, тихо садились в соседней комнате и глотали горькие слезы.

Зайнаб понимала, что она обязана держать себя в руках, выстоять перед ударами судьбы. Она обязана не только выстоять, но и придать силы тетушке Сельминаз, не дать скиснуть младшим братьям. Теперь она кормилица семи голодных ртов, восьмой была тетушка Сельминаз.

Враги хотели видеть ее растоптанной, униженной, доведенной до отчаяния, от одного двора к другому двору ходящей с протянутой рукой. Они не могли понять, почему она до сих пор не сломалась, где она черпает силы, кто поддерживает ее с таким достоинством бороться с терзаниями жизни. Они были в гневе. Они для нее стали придумывать такое наказание, под тяжестью которого она вряд ли поднимется.

В одну из темных туманных ночей, какие в начале весны в горах бывают часто, враги разобрали плоскую крышу их коровника. Они на веревках подняли на крышу и увели последнюю корову, кормилицу семьи. Но в тот же день тетушка Сельминаз отправила Зайнаб двухгодовалую телку, которая к весне принесет приплод.

Зайнаб и этот предательский удар врагов стойко выдержала. По крайней мере, в селении из ее уст никто не услышал ни одного слова жалобы на судьбу, на ее глазах не увидел ни одной слезинки. «Не дождетесь!» — она в упор смотрела врагам в глаза. «Не дождетесь!» — шептали ее твердо сомкнутые уста. В ее царственной осанке, горделиво приподнятой голове, печально притупленных за пушистыми ресницами огромных глазах было столько неподдельной стойкости, грации, презрения к врагам и завистницам, что они были сражены ее стойкостью.

Знали бы недруги, какая чистая, пылкая натура таится за этим неприступным взглядом, за крепко сомкнутыми губами, какое нежное естество, какая хрупкая, незащищенная натура прячется за этой, казалось бы, непреступной стеной. Видели бы они, какие страсти скрываются за тенью длинных ресниц этих огромных глаз, какие бури взвевают в ее горделивом сердце, какой огнедышащий вулкан мщения созревает в ее узкой девичьей груди.

Зайнаб является сильной натурой, она от недругов искусно скрывает свои чувства, страсти, страхи, слабости. Она держит сердце в накрепко сжатых зубах, нервы намотаны на веретено со стальными спицами. Она по жизни к трудностям идет напролом, допускает немало ошибок, но не отступает, не унижается ни перед кем.

Братья накормлены, одеты, обуты, выстираны не хуже соседских детей. В ее семейном очаге не затухает огонь, сакля, двор держит в чистоте, скот ухожен, везде и во всем сохраняет согласие и порядок. Зайнаб в таком же состоянии держит и саклю тетушки Сельминаз, ее хозяйство, огород. Она с братьями-подростками от зори до зори, а в лунные ночи и по ночам, трудится в колхозе. Они безотказно выполняют все, что им поручает бригадир: на волах пашут землю, сеют семена, собирают хлеб, обмолачивают, засыпают в колхозные закрома, заготавливают на зиму корма. Так уходят годы: один, два, три, пять…

***

Закончилась долгожданная война. Домой один за другим стали возвращаться фронтовики. В сердца многих сельчан закралась надежда. А жизнь Зайнаб осталась мрачной и тусклой. Она, как в годы войны, от зари до зари работала на колхозном поле, а после до глубокой ночи была занята хозяйственными делами. Она жила одной мыслью в сердце — мыслью неотомщенной мести. За эти годы ее глаза не видели белый свет, сердце — тепла. Но она осталась непоколебимой, уверенной в том, что убийцы его любимого будут наказаны. Она темными ночами в постели придумывала самые невероятные способы мщения, представляла, как убийца Муслима валяется у ее ног, плача и прося прощения.

Сумерки. Ночь, мрак. Эти отрезки времени были главными спутниками Зайнаб. Когда наступали сумерки, а потом мрак поглощал все село, она на скорую руку стряпала ужин, кормила братьев, отправляла их спать. С этого момента начинались ее мучения. Она становилась рабыней своего одиночества, своей одинокой постели, необузданных страстей. Она ворошилась в постели, с головы до ног обливалась горячим потом. Вставала, в спальне отмеряла расстояние из угла в угол. Когда становилось невмоготу, раздевалась догола, становилась в тазик, обливалась холодной водой. Нервы были расшатаны так, что без причины то плакала, то смеялась, то в одной ночной рубашке выбегала во двор и до чертиков в глазах, отупения мозгов вглядывалась в ночное небо.

Так проходили темные ночи. Ее жизнь была похожа на дождливые безлунные ночи. Они были тусклы, бесконечны, как горные тропы зимой, как снежные бури, как волчий вой в степи сквозь дремоту. Они пугали ее, а сердце лишали покоя. Они чередой повторялись как туманные зимние ночи. Они шелестели как мертвые листья на ветвях деревьев в зимнем саду. Они уносились как студеные воды горной реки, закованной в ледяной панцирь.

Она сроднилась со своей холодной, горькой жизнью, сиротливой постелью так, как сродняются лед и звон ручья, как шелест морской волны и безответный песчаный берег, как одинокая гора и ее седеющая вершина, как вол и ярмо. Она свыклась со своей участью как орлица со сломанным крылом. Она за темным горизонтом перестала видеть другой горизонт.

Зайнаб парою гордилась своим одиночеством, стойкостью своего сердца, несгибаемой волей, способностью выдерживать неимоверные тяготы жизни. Она видела, что она ни на кого их женщин в селении не похожа, что она значима, неповторима. Быть может, эта есть та высшая цель, которую определили ей свыше?

Эта хрупкая девушка траур по отцу и жениху носила как символ преданности и стойкости горянки, как знак, нанесенный на нее небесами. Она к своему трауру привыкла, как молящий к молитвеннику, как обыкновенный человек привыкает к смене дня и ночи, как горянка к водоносному кувшину. Траур по убитым близким стал неотъемлемой частью ее сущности и бытия.

Раннее утро. Зайнаб спокойна и невозмутима. С ее сомкнутых губ не сорвешь ни единого слова. Ее движения размеренны, поступь свободна, сердце работает ритмично, огромные глаза под чадрой густых ресниц широко распахнуты, к себе притягивают веющие сердце мысли. Вешний ветер треплет ее щеки, густые волосы с головы многочисленными ручьями стекают на спину, плечи, грудь. Солнечные лучи облизывают кожу ее лица. Она стоит в кругу сельских девчат, хохочущих по любому поводу и без повода. Она не замечает их шалостей, игривых словоблудий. Она смотрит на внешний мир бесстрастно, не выражая к нему эмоций.

Сегодня 1 Мая — праздник весны и труда. Молодежь села на центральном майдане собирается устраивать пляски под гармошку и барабаны. Правление колхоза с аксакалами села сегодня утром решили устроить перегон колхозного и сельского скот на летние отгонные пастбища. Поэтому село еще с утренней зари гудело пчелиным роем. Скотники были заняты своими хлопотами; одни ротозеи, любители острых ощущений собрались к месту выгона сельского скота за селом, другие — у колхозных коровников. Вездесущий дядя Гамид, сельский мулла, зыркая тусклыми слезящимися глазами, перебегал с одного места любопытствующих на другое место. Любители острых ощущений увлеченно обсуждали предстоящие бычьи бои. В это время недалеко от взрослых детвора пыталась травить друг на друга молодых бычков. Они спорили, заключали пари, выясняли, чей бычок сильнее. Все собравшиеся за околицей села были в приятном ожидании предстоящих боев матерых племенных быков.

По пожеланию активистов колхоза председатель правления колхоза на праздничные мероприятия пригласил знаменитых зурначей из селения Улуз. С самого утра с сельского майдана были слышны звучные трели зурны, ритмичная дробь барабанов. Лихие джигиты, восклицая «Асса!», один за другим пускались в пляс. Их, увлеченно хлопая в ладоши, поддерживали джигиты, обрисовавшие праздничный круг. Каждый из них с нетерпением ждал своей очереди танцевать. Недалеко недавно женатые мужчины по прямой дороге, идущей в соседнее село, на огнеметных скакунах устроили джигитовку. Со всех концов огромной поляны слышен свист, гомон детворы, гоняющейся верхом на прутьях, бешеный топот, храп разгоряченных и взмыленных скакунов; хохот победителей конных забегов и горькие возгласы разочарования побежденных; веселый визг девушек-хохотушек.

Немаловажные баталии разворачивались и на другой части поляны. Когда на арену боя вышли племенные быки, на поляне поднялся такой шум и гвалт детворы, что не вытерпели даже самые ярые любители музыки и танцев. Они на время бросили танцевальную площадку и побежали смотреть драки быков. Чувствуя настроение окружающей среды, особенность дня, быки зычно ревели, копытами нетерпеливо рыли землю. Одни быки с налившими кровью глазами, снизу вверх крутя могучими рогастыми головами, делая круги, сближались на драку. Другие трубно ревели, острыми отточенными рогами и передними копытами рыли землю, резкими толчками забрасывали ее себе на бока и спины. Третьи в сопровождении сельской детворы, преследуя друг друга, носились по сельским переулочкам. Четвертые, выискивая себе соперника для драки, нетерпеливо ревели, от выступов поляны, террас рогами отламывали небольшие куски дерна и забрасывали вверх; над их головами пыль стояла столбом.

В летней колхозной базе коровы, годовалые телята, одурманенные весной, прося наружу, звучно мычали. Наиболее нетерпеливые коровы, бодая рогами, годовалых телят подталкивали к деревянным запорам. Вдруг под напором стаи коров деревянные запоры лопнули, и они, сметя на своем пути все заграждения, вырвались наружу.

Этой праздничной суматохе больше всего радовалась детвора. Они, неугомонные, босоногие, поднимая над собой столбы пыли, за скачущимися на взмыленных конях всадникам гурьбой носились по сельским переулкам. Мычание коров, тревожная возня овцематок и ягнят, потерявших друг друга, нескончаемые бои быков, их поражения и победы, веселый хохот, обиды хозяина проигравшей стороны — все это подзадоривало детвору и молодежь на самые суматошные игры и приключения.

Солнце поднялось над горизонтом, с майдана снова раздались трели зурны и тревожная дробь барабанов. Праздник весны набирал свои обороты. Этого дня больше всего ждали неженатые ребята и девчата на выданье. Девушки на выданье с начала весны тайно от матерей, вездесущих вредных младших сестер и братьев готовились к празднику весны. Шили, заказывали новые платья, у кого нет отреза для платья, перекраивали старые платья, приводили в порядок обувь. Они в волнении провели предстоящую празднику ночь, еле дождались утра, чтобы с кувшинами наперевес пуститься на родник, и поделиться с подружками, накопившимися за вечер, новостями.

Неженатые парни, водрузив на головы каракулевые папахи, разодетые в парадные черкески, подпоясанные узкими кожаными ремнями, инкрустированными серебром и золотом, обутые в скрипящие при ходьбе хромовые сапоги, важно прохаживались в сторону сельского майдана. У каждого из них на правом боку висел короткий кинжал, у джигитов из наиболее знатных семей в — серебряных или золоченых ножнах. У некоторых за плечом висел ружье. Когда группа ребят приблизилась к девушкам, смущенно выжидающим их на сельском майдане, девичий гомон на мгновение прекратился. Все засмущались. Одни девчата стыдливо отвернулись, другие спрятались за спинами подружек.

Напряжение молодежи, как всегда, снял сельский балагур Ярахмед. Он вдруг куда-то исчез, незаметно вышел с тыльной стороны девушек; на голову нахлобучил папаху, вывернутую наизнанку, исподтишка подкрался к ним, высунул голову из-за кустов и заржал. И все девушки сперепугу завизжали. Напряжение как рукой снялось. Кто-то из парней бросил острую шутку, другой подхватил его. И разом снялось общее смущение. Все растаяли, расцвели.

Сегодня помолвленные девушки получили возможность пообщаться со своими сужеными, а ребята и девчата, не успевшие познакомиться, обзавестись любимыми, даже пригласить их станцевать лезгинку. Один огненный взгляд, брошенный в сторону приглянувшей девушки или парня, один жест, одно элементарное движение руки меняло настроение, судьбу молодых на всю жизнь.

В то время, когда девчата, собравшись на майдане, секретничали между собой, одни молодые ребята под кустами, в кругу друзей, пропускали стаканчик сухого вина, делились впечатлениями сегодняшнего дня, вторые на роднике выцеливали невест, третьи чистили ружья, объезжали коней, устраивали борцовские состязания.

В этот день и правление колхоза не ударило лицом в грязь. Оно ударникам труда вручило подарки, грамоты. На праздник зарезали быка. За майданом, под навесом, устроили походную кухню. На треножники были поставлены огромные казаны, там варилось, парилось, жарилось мясо. Запахи готовящегося мяса распространялись по всему селу. На запах мяса подтягивалась взрослая часть населения села, за ними и вездесущие собаки.

Теперь вся молодежь собралась на танцы. Ребята в праздничном кругу стали смелее, девушки непринужденнее. По указанию распределителя праздничного мероприятия зурначи заиграли лезгинку. На танец вышел сельский балагур Ярахмед, за ним вторая, третья пара… И пошла, завертелась огненная пляска. В кругу одна пара сменяла другую, музыканты играли азартно, вдохновенно. Из-за кустов вездесущие мальчишки строили рожицы, дразнили влюбленные пары, стараясь их вывести из себя. Девушки рдели от проделок липучих к ним проказников, смущенно отворачивались, прятали глаза. Из-за этих проказников они стеснялись смотреть на своих суженых, стояли так, что не знали, куда себя девать. Находились и смелые девушки, которые не обращали никакого внимания на проделки мальчишек. Они, кто робко, кто кокетливо, старались держаться рядом со своими избранниками, оказывая им допустимые приличием знаки внимания.

Лупоглазые мальчишки больше всего измывались над заносчивыми, напыщенными парнями. Они без придирок не оставляли и тех, кто в обычной жизни были тише воды, а сегодня от выпитого вина вдруг осмелели.

Влюбленные взгляды девушек, украдкой бросаемые в сторону группы ребят, огнедышащие стрелы, ломающие у их сердец, румянец на щеках, «охи», «ахи», взмахи в танце рук, легкость движений… Так сердца открывали свои тайны, губы расцветали в бутоне роз, в глазах вспыхивали искрометные огни…

Молодежь своей энергией заразила и женатых взрослых мужчин. После изрядного количества выпитого вина они тоже вспомнили свою молодость. Включились в танцы, на быстроходных скакунах на спор устраивали скачки, настоящую джигитовку. На скаку вскакивали в седла, бросали в воздух шапки, по ним открывали пальбу, фехтовали на шашках, под трели зурны пускали скакунов в пляс. А потом с диким гиканьем и свистом наперегонки носились по кривым переулкам села.

В это время сельские и колхозные пастухи, чабаны вместе с прикрепленными к ним ребятами перегоняли сельский и колхозный скот в сторону летних отгонных пастбищ…

***

На зеленой лужайке резвились телята, ягнята, козлята. Над ними, почти касаясь земли, с пронзительным щебетом неслись ласточки, стрижи. Стайка сельских воробьев, нахохлившись, рядом устроили потасовку. Козлята стремительно носились по тонким тропам, проложенным вдоль террас, над поляной. Они на бегу резко останавливались, поднимались на задние ноги и с треском ударяли друг друга тонкими рожками.

Дурманящие запахи весны, присутствие красиво разодетых девушек кружили головы молодым ребятам. К кульминации праздника многие девушки видели, что ребята, опьяненные весной и любимыми, так увлеклись общим весельем, что они становились ручными.

В это время за селом, на небольшой поляне, творилось что-то невероятное. Там в небольшую группу собрались отбитые от колхозной стаи молодые быки. Одни, налитые корью глазами, бешено ревели, вызывая на бой соперников, другие у небольшой глинистой террасы рогами, передними копытами рыли глину, ошметками вскидывали себе на спины. Третьи страшно бились между собой. Их подбадривала восторженно орущая ватага детворы. На крики детворы туда побежали ребята постарше. Победивший в поединке бык, долго гоняясь, выталкивал из общего круга побежденного, потом возвращался на арену, вызывая на драку очередного соперника.

За спинами ребят, глазеющих бой быков, промелькнула серая тень. Она подкрадывалась к группе девушек, стоящих в стороне от майдана, в тени молодых грушевых деревьев. Это был хромой мулла Гамид. Он был легок и резв, будто на днях не отмечал семидесятилетие. А что же его привело сюда? Что он интересного нашел в женском обществе?

На роднике среди вездесущих сельских сплетниц ходят слухи, что хромой мулла охоч до сладких женщин, не прочь лакомиться и молодой костью. У него на лице умиротворенная улыбка; одной льстиво улыбнется, другую из кармана черкески одарит горсточкой конфет, третью по спине погладит узкой чумазой рукой. Он готов вылупиться из кожи, чтобы из молодых женщин на него обратили внимание. Некоторые девчата, пугливые и брезгливые, от него неприятно отворачиваются. А неробкого десятка из них затевают с ним разговоры, даже шутливо приглашает на танец. Умудренные опытом жизни женщины, шушукаясь между собой, цыкают на глупышек, бросая на него непонимающие взгляды, боком отстраняются.

Хромой мулла, расправив высохшие, как жерди плечи, выпятив худую грудь, между женщин важно ступает на длинных скрипучих костлявых ступнях. Чувствуется, что он с трудом справляется с волнением. Не скудоумный же, что бы ни понимать, что он перешел недозволенную для мужчины границу, тем более границу, определенную для человека его положения и возраста. Он, прибадрываясь, когтистыми чумазыми клешнями нервно расчесывает длинную седую козлиную бороду, бряцая висящим на тонкой кадыкастой шее серебряным колокольчиком. Он старается быть смелым, важным, значимым, как уважаемый в селении человек, и величественно прохаживается среди сельских красавиц.

Гамид гноящимися хитроватыми глазами украдкой заглядывает в глаза то одной вдове, то другой. Он пытается испытывать их терпение: одной из-под черкески показывает отрез для платья, другой — шелковый китайский платок. Под колдовские чары искусителя женских сердец в основном попадали вдовы, семьи которых военная разруха довела до гибельной черты. Он обхаживал женщин до тех пор, пока кто-нибудь из них не попадала в его силки. Испытанный жизнью змей-искуситель среди молодых женщин безошибочно выискивал именно ту, которая сама шла ему в силки. От такой жертвы он просто так не отвяжется.

Но почему-то он сегодня не следовал испытанным годами правилам. Сегодня змей-искуситель охотился за давно намеченной им жертвой в лице Зайнаб. Это была опасная игра умудренного жизненным опытом змея с сильной, волевой, своенравной девчонкой. Зайнаб в кругу молодых женщин бесстрастно слушала ничего незначащий женский лепет, не упуская из-под вида хромого Гамида. Она всем своим видом показывала, что она не замечает хромого Гамида, что он ей противен. Он ей как человек никогда не нравился, она презирала его. И сейчас она не могла вынести его угнетающего взгляда, сверлящего ей спину. Неожиданно глаза Зайнаб встретились с глазами этого неприятного ей человека. Он глазами впился в нее, загипнотизировал ее взглядом. Она на мгновение замерла. Нет, она не испугалась его магнетических чар, не отвела взгляда, а ему в лицо презрительно усмехнулась.

Зайнаб представляла, что за человек хромой Гамид. Отец был тонкий знаток людей, очень хороший рассказчик. Он ей рассказывал о характерах, нравах разных людей. А когда он начинал рассказывать о диких животных, обротнях, змеях, перед глазами Зайнаб становились холодные, немигающие глаза хромого Гамида.

Как-то Зайнаб за окном своей сакли заметила плетущегося по переулку хромого Гамида. Он был похож на серого ползущего змея, выискивающего добычу. Находясь на сельском переулке, она еще издалека чувствовала его холодный колдовской, крадущийся взгляд, вонючий запах, исходящий из его рта, скрежет чешуи о мелкие придорожные камешки. Он так был неприятен ей, что она сразу же переходила на другой переулок.

Сегодня у нее было совершенно другое настроение, такое, будто в нее вселился бес. Она была в ожидании чего-то важного, неминуемого события, которое ей переменит всю жизнь. Вдруг она позади себя увидела хромого Гамида. Вместо того чтобы отвернуться, покинут его, она, не задумавшись о последствиях, заговорила с ним:

— Дядя Гамид, ты такой смешной! — рассмеялась ему в лицо. — Что ты за мной скребешь своими чешуйками, как старый змей? Раз мой жених погиб, некому меня защитить?! Ты подумал, меня можно заинтриговать, за мной можно безнаказанно увиваться? Ты не так уж прост, как на первый взгляд кажешься! Ха-ха-ха, — заразительно рассмеялась Зайнаб. — А, может, как на старого быка в стае коров, на тебя подействовала весна? И в твоем дряхлеющем сердце весна разожгла жалкую кровь? Может, ты среди сельских наседок почувствовал себя петушком с золоченым гребешком? Или, скажем, увидел себя молодым орлом, пикирующим с высоты небес на беззащитную куропатку? Может, на тебя весна подействовала, как куст рододендрона на козла в гурте сельских коз?

Певуче растягивая слова, она так искусно заиграла наивными глазами, из-за длинных густых ресниц на него бросала такие искрометные взгляды, что тот задрожал от похотливой нетерпеливости. У него сладострастно отвисла нижняя губа, открывая пару кривых коричневых зубов, с которой на подбородок тонкой струей противно потекла слюна.

— О, красавица, не говори обидные слова, ранящие сердце… Я не петух среди наседок, и не орел, пикирующий на куропаток, и не козел в гурте сельских коз. Я всего лишь вековой дуб, отогревающий свои бока под лучами весеннего солнца. Я всего лишь странник, любующийся красивым цветком, растущим на лугу среди диких цветов и трав. Он благоухает передо мной, он свой красотой затмевает всех остальных цветов. От ее вида и запаха, как в молодости, я теряю покой, в сердце закипает кровь, тело бросает в дрожь, в глазах зажигается огонь!

Его похотливый взгляд блудливо ползал по ее высокой груди, открытой лебединой шее, а шлепающие, как раскатывающее тесто, губы противно складывались в трубочку. Создавалось такое впечатление, дай возможность, и они как пиявки вопьются в ее сочные алые губы, и, пока вдоволь не насытятся ее кровью, не отлипнут.

Сердце Зайнаб сжалось от отвращения к этому мерзкому созданию. Что-то отталкивающее, одновременно загадочное, манящее было во всем его облике, сладострастном взгляде. Вдруг она поймала себя на мысли, что этот взгляд не просто взгляд старого похотливого человека, а в нем есть что-то большее, липкое, вызывающее в ней огонь, бурю и протест одновременно. Ей показалось, что эти глаза ее не только бессовестно раздевают, а заглядывают за грань дозволенной черты, куда кроме ее самой, не имеет право заглядывать. Этот мерзкий человек переступает грань, которую не дозволительно переступать никому из мужчин.

От этого похотливого взгляда отмирающего самца у нее по всему телу, начиная с кончиков пальцев ног до макушки головы, пробежала противная дрожь, а промеж лопаток образовалось липкая влага, и она по позвоночнику потекла струей. От стыда, что он вдруг у нее внутри распалил огонь, она не знала, куда глаза девать. Зайнаб машинально потянулась к голове, нервными движениями рук сдвинула край белой шелковой шали на глаза. Ноги задрожали, в бедрах, выше них загорелся такой огонь, от которого ее лицо покрылось стыдливой пурпурной краской. Она почувствовала, как наливаются ее груди, крепчают соски. От этого у нее в глазах потемнело, сердце учащенно забилось. Она зашаталась, не помнит, как на непослушных ногах в сторону сделала несколько шагов. Благо, что перемены в ее лице, скачки сердца, кроме этого змея-искусителя, никто из девчат, увлеченных собой и общим весельем, не заметила. Иначе ей в селе колкостей интриганок, язвительных шуток острых на язык женщин не избежать.

Гамид обладал такой невероятной магической силой, речи его были так сладки, паутина, завиваемая им, была так искусно сплетена, что многие женщины, попавшие в эту сеть, там находили свой конец. И сельчанам, в силу нужды, приходилось обращаться к нему по многим вопросам: приворотам, отворотам, заговорам, заклинаниям, за волшебной бумагой от сглаза. Им приходилось занимать у него деньги, брать в долг зерно, муку до осеннего урожая. Многие в условленное время не могли расплатиться с долгами и попадали ему в кабалу. Мужчины становились его черной рабочей силой, а женщины его домработницами, наложницами.

О его слабостях, алчной натуре знали активисты села, но молчали. Они его преступные деяния, в силу некоторых причин, утаивали от уполномоченных представителей района. Потому что сами во многом от него были зависимы. Все его боялись, почти всех сельчан он держал в кулаке. Одни знали о его могуществе и связях с «лесными людьми», другие боялись его мести, предательской пули, пущенной в спину.

Этот хитрый змей-искуситель, сколько бы зла не приносил, сколько бы неприятностей не делал, в глазах многих мужчин и женщин оставался непререкаемым авторитетом села, чистым, святым. Он против Зайнаб, какие бы уловки не придумывал, какие бы козни не строил, не смог запугать, покорить себе. Она перед ним была непреклонна как скала, недоступна как звезда. В ней была такая несокрушимая сила, такая непоколебимая воля, что он засомневался, покорится ли она когда- нибудь его воле.

***

Зайнаб отрешилась от многих наслаждений жизни. Она почти ничего не ела, пила лишь одну воду или айран. Сон давно покинул ее. Но перед какими бы трудностями, перипетиями судьбы она не стояла, ее молодой организм от жизни брал то, что ему надлежало. Он развивался независимо от ее желания жить. Как бы она не закрывалась, ее растущий организм тянулся к солнцу, свету, а сердце находилось в поисках жизненных троп.

Этой весной Зайнаб так похорошела, что мужчины села от нее не могли оторвать глаза. Ее душевная и телесная красота, изумительные формы тела, нежность, огонь в глазах сводили с ума всех мужчин. Глаза ее стали ярче, глубже, цвет лица намного светлее, мягче. Стремительный взлет бровей, изгиб лучей ресниц, рисунок прямого с трепетными и узкими ноздрями носа, алые сочные губы — у Гамида по ночам перед глазами стояли все эти прелести, лишали его сна и покоя. Эта богиня, сошедшая с небес, дьяволица воплоти, дева редкой телесной красоты зажгли в дряхлеющем сердце старца страстный огонь. Чем бы он не занимался, где бы не находился, перед его глазами маячило лицо этой девушки-искусительницы.

В последнее время жизнь Гамида превратился в сплошной кошмар. Каждый раз, как закроет глаза, он видел один и тот же сон. Он видел, как Зайнаб в лунную ночь заходит к нему в спальню, раздевается догола, ложится в постель и крепко прижимается к нему животом. Она просила, чтобы он сорвал с нее запретный цветок, обнимал ее так крепко, чтобы от удовольствия у нее трещали ребра. Она умоляла, чтобы он терзал ее плоть так, что от неги она стонала… В темные ночи со всех углов спальной комнаты на него соблазнительно глядели ее глаза. Он от избытка чувств, выпирающих из него, бессилия перед ней впадал в нервный припадок, в изнеможении катался в постели, больно дергал бороду, рвал ее в клочья.

Люди иногда по ночам замечали крадущуюся тень за домом Зайнаб. По селу поползли самые нелепые слухи, подогреваемые сплетницами и завистницами Зайнаб. За ее спиной, нет-нет, стали раздаваться обидные смешки. Люди, знающие Зайнаб, заступали за нее, все, что задевало ее честь, отвергали. Они догадывались, кто стоит за распускаемыми грязными слухами, и кто хочет запятнать Зайнаб. Они понимали, среди тех, кто свел счеты со слепым ашугом и Муслимом, был и Гамид. Не Гамид ли, пользуясь тяжелым материальным положением семьи Зайнаб, хочет закабалить ее? В селении знали, если Гамид заинтересовался какой-либо женщиной, он не останавливался ни перед какими преградами.

Свадьбу молодого красноармейца сельчане ждали с большим нетерпением. Сегодня с раннего утра все жители села заняты приготовлениями к свадьбе. Готовят свадебные кушанья, подготавливают места для танцев, джигитовки, навесы для угощения. Подружки невесты наряжают невесту, друзья — жениха.

Хромой Гамид, вместо того чтобы находиться на части, отведенной для мужчин, вдруг появился на стороне женщин. Он позабыл о своем сане, возрасте, этике поведения горца. Зачем он оказался на запретной для мужчин части, догадаться было не сложно — в их среде находилась жертва его тайных вожделений.

Посмотришь на Гамида — старая рухлядь. А сколько в нем козлиного упрямства, петушиной напыщенности! Зайнаб в кругу девчат держалась предусмотрительно. Зная о коварстве хромого Гамида, она пыталась предвосхищать все его хитрые маневры. А этот шайтан не собирался отступать. Зайнаб делала огромные усилия, чтобы не развернуться и не дать ему по щеке увесистую пощечину. Сегодня Зайнаб оказалась расторопнее Гамида. Стоило ему на минуту отвлечься, как она незаметно ускользнула из толпы женщин.

Чем больше Зайнаб ненавидела хромого Гамида, тем больше он становился навязчивым, неотступным. Когда Зайнаб переигрывала его, он всю свою злость вымещал на тщедушной козлиной бородке, дергая ее и выдергивая из нее пучки седых засаленных волос.

Казалось, сегодняшний весенний день привел в движение все уголки земли. В ее глубине все кипело, все бурлило. Энергия земли по ее артериям передавалась в горные вершины, покрытые вечными ледниками, с которых в низины скатывались многочисленные клокочащие родники, ручейки, реки. Горные вершины, луга, леса одевались в бархатистую зелень. Вся природа была настояна запахами цветов, свежестью молодых побегов деревьев, оживлена жужжанием пчел, других насекомых.

Вместе с природой преображались и люди. Казалось, весна не коснулась одной Зайнаб. Признаков весны не виднелось ни на ее мраморно-белом лице, ни в ее ушедших в свои печальные мысли глазах. Ей, похоже, приятно оставаться рабыней своих страданий, осколком разбитого сердца, сгустком растрепанных нервов. О другой судьбе, отличной от нее, она и не мечтала. Она предположить не могла, что даже на короткий отрезок времени может стать другой. Она, как цветок, созревший осенью, прозябала под бесконечными холодными дождями, ее нежные лепестки увядали без солнечного тепла. Так прошли шесть бесконечных, беспробудных лет.

Зайнаб ходит с высоко поднятой головой, чуть приподняв красиво выточенный подбородок. Только крепко сомкнутые губы, сдвинутые к переносице брови, недоверчивые огни в глазах говорят о том, насколько ей тяжко.

Когда Зайнаб во всем черном с кувшином за плечом собирается на родник, все девушки на выданье прилипают к оконным рамам своих саклей. Это их матери заставляют наблюдать за Зайнаб, как она ходит, как одевается, как разговаривает со встречными. А потом эти наивные создания целый день с сестрами копируют мимику, походку, жесты Зайнаб.

За годы траура в психологии Зайнаб произошли необратимые процессы. Кто ее знал шесть лет назад, мало кто сегодня ее узнал. Она была молчалива, замкнута, отчужденна. Ее внутренний мир находился в бесконечной борьбе с ней. Ее внешняя красота была ее проклятием, ее мучительницей, ее инквизитором. Она поникла как подстреленная лебедь, более сильной соперницей выкинутая из гнезда и прозябающая под дождем. Ее взгляд всегда был притуплен, мало кто видел жизни в ее спрятавшихся за длинными пушистыми ресницами глазах. Под натянутыми стрелами бровей ее глаза не ласкали, а ошпаривали любопытный взгляд. В ее глазах затаилась неотомщенная обида. Только, когда она одна оставалась со своими думами, под чадрой ресниц иногда вспыхивал неожиданный огонь. Как раньше, в них отражалась неподдающаяся сила и непоколебимая воля. Порой, отвлекаясь от грустных дум, они, как глаза затравленной орлицы, горделиво впивались в пики гор, тающих в мареве горизонта.

Село окутало вечерние сумерки. Зайнаб сидит перед небольшим квадратом окна сакли. На подоконнике едва тлеет керосиновая лампа. У нее глаза неожиданно зажглись огнем, губы растянулись в улыбке. Перед ее глазами ожила животрепещущая картина из прошлой жизни. Они с Муслимом в сумерках любила встречаться за их сеновалом, окруженным со всех сторон старыми грушевыми деревьями. Там можно было прятаться от самых любопытных глаз. Они сидели, обнявшись, строя планы на будущее. Он говорил ей волнующие слова, признавался в любви, давал ей имена разных цветов, сравнивал ее красоту с красотой солнца, луны. Это были такие счастливые мгновения из их жизни, что от огромного счастья она рассмеялась. Это был первый смех Зайнаб за последние шесть лет. Тогда она со свидания пришла далеко за полночь уставшая, но счастливая, наполненная счастьем. Отцу объяснила, что задержалась на девичнике у подружки. Отец не отчитал ее, только попросил впредь быть более рассудительной. Она, благодарная отцу, не успела раздеться и лечь в постель, как заснула крепким сладким сном.

Тогда знала бы Зайнаб, что злой рок разлучит ее с Муслимом, она бы в ту ночь его на спине увезла за тридевять земель.

***

На востоке еле заметно забрезжила утренняя заря. За темными окошками сакли, в свете тускло мерцающего огня очага, редкие прохожие видели тень Зайнаб, которая отражалась на противоположной стороне стены. Зайнаб вздрогнула и шерстяная турецкая шаль, подарок Муслима, соскользнула с головы на плечи. Руки плетьми лежат на оттекших коленях. На ее уставшем лице мерцал еле заметный язычок пламени. Под глазами видны резко выделяющиеся на бледной коже лица темные круги. Они припухли от слез. Ее истерзанное сердце давно не получало элементарного человеческого тепла. Она в последнее время от тоски и одиночества стала очень нервной, издерганной. Она, как лодка застигнутая бурей далеко в море, из последних сил выбиралась из всепоглащающей воронки. Если сейчас же не успокоится море, она ее засосет в свои глубины и больше никогда не всплывет.

Все, кто хорошо знает Зайнаб, единственный выход из создавшегося положения видели в ее замужестве. Они ей предлагали то одного, то другого жениха. Но Зайнаб не соглашалась. Она не верила тому, чтобы кто — либо из мужчин с семью голодными братьями на шее согласится на ней жениться. Она в своем решении была непреклонна. Ее, застигнутую в такие тяжелые грани жизни, никто из доброжелателей не видел со слезами на глазах или упрекающую свою судьбу. «Лучше умру, — думала она, — чем кто-либо из недругов увидит меня униженно плачущей, беззащитной».

Знали бы доброжелатели, как ее изо дня в день после полночи начинают терзать муки одиночества. Она, чтобы не пугать братьев, закрывалась в коровнике и плакала. Знали бы ее друзья и недруги, какие мысли мучают ее. Ее причитания, вытягивающие душу, были бесконечны, как завывания ветра в горах в зимнюю стужу, как проливные осенние дожди. От этого одиночного плача в ночи жуткая дрожь пробегала по телу. Только самые выносливые сельчане выдерживали ее стенания. Они затыкали уши, чтобы ее не слышать, чтобы не ужасаться. В причитаниях она звала к себе отца и жениха, жаловалась на свою тяжелую судьбу, боль сердца, одиночество. Ее причитания, жалобы были нескончаемы, как вой одинокой волчицы в зимнюю стужу, как завывания ветра над бурлящими водами Седого Каспия.

Ее ночные причитания, стоны истерзанного сердца, слова, как молитвы, как заговоры, хватали за душу. Сердобольных, слабовольных женщин они доводили до исступления. А когда к ее вою присоединялись все дворовые собаки села, от их магического воздействия замирало все живое в селении. Этот импровизированный оркестр, устроенный человеком и собаками, переворачивал души людей. Она своими стенаниями разбивала сердца людей как ледяные осколки. Эти причитания западали им в сердца, они воспринимались ими как молитвы. Они, как песни-причитания страждущей девушки по любимому, запоминались людьми, передавались с языка на язык.

Горькие были эти плачи, горше плачей всех женщин на свете! Она в своих причитаниях жаловалась, как враги ее слепого отца, виртуозного чунгуриста, ашуга, казнили темной ночью; как горячая пуля, пущенная из-за угла, лишила жизни суженого; как ее глаза слепнут от горя; как дрожат ее целомудренные губы; как теряют цвет, красоту ее бархатистые щеки; как лишается свежести ее лебединая шея. С некоторых пор ее песни-плачи, как молитвы, как символы стойкости, преданности горской девушки любимому по округу передаются от влюбленной к влюбленному.

Дни и ночи пролетали череда за чередой, осень сменялась на зиму, зима на весну, весна на лето — так уходили годы. Она не успела заметить, как выросли братья, как одна за другой вышли замуж ее сверстницы, как у них появляются, взрослеют дети. Только Зайнаб оставалась одна, она всегда молчалива, неизменна, холодна. Она жила, забитая горем, покинутая любимым. Она стала узницей судьбы, холодным туманом, затерянным в бескрайних прикаспийских низинах. Она не видела выхода из мрака тумана. Ей казалось, за этим туманом сгущается другой туман, он намного холоднее и плотнее первого. Она стала похожа на струну, каким-то образом одиноко сохранившуюся на чунгуре, по ночам на ветру издающую душераздирающие стоны, похожа на горькую песню, замершую на кончике клюва лебедя, похожа на одинокую звезду, сошедшую со своей орбиты…

На первый взгляд казалось, что Зайнаб навсегда замкнулась в себе, что она забыла человеческий язык, что ее сердце замерло, что она стала бесчувственной, безразличной ко всему. Знали бы люди, какие страсти, какое пламенное, трепетное сердце бьется в ее груди! Нет, она казалась холодной, дерзкой только тем, кто ее не знал, бесчувственной только тем, кто не любил, потерявшей интерес ко всему, только тем, кто никогда по-настоящему не жил. Видели бы они, когда она на проселочной тропе случайно столкнется с молодым мужчиной, как вздрагивает ее сердце, как оно начинает скакать. Тогда у нее где-то там, внутри, в животе, пониже живота, вспыхивала противная дрожь; она постепенно поднималась по утробе, через кровеносные сосуды передавалась по рукам, ногам, поднималась выше, закрадывалась под сердце, тревожа его, бурля в нем кровь. Она подползала к сердцу, ударяя ее током, от него по всему телу передавался непонятный волнующий огонь, раздуваемый всколыхнувшими в жилах многочисленными искорками. Она назвала эту силу, волнующую ее плоть, змеем-искусителем. Она расползалась по всем разветвлениям кровеносных сосудов. Вздрагивая от каждого удара, свирепея, змея проталкивалась по кровеносным сосудам, проложенным во все направления тела: в ноги, в живот, повыше живота, будоража и воспламеняя ее. Она острыми и ядовитыми клыками впивалось в ее плоть, стараясь больнее ужалить. Она извивалось тугими кольцами, проталкивалась вперед, стараясь выбраться на грудь, хватая алчными устами ее две трепещущие вершины с острыми коричными сосцами. Она обвивалась вокруг ее талии тугими кольцами, впивалась в сосцы и высасывала из них то, чего она страшно стеснялась. Вот сейчас, она грубо схватит ее за волосы, повалит на землю, затаскает на тавлинский тулуп, лежащий у очага, подомнет под собой и будет ласкать до утра, до потери пульса.

Зайнаб могла не осознать, что к этой весне она созрела как женщина, что она попала в кабалу своих природных желаний? Она могла не понимать, что ей нужен мужчина, что от нее природа требует то, что требует от созревшей для продолжения рода женщины. Она была виновата тем, что молодость, ее перезревшая плоть добиваются всего лишь элементарного удовлетворения природных потребностей, испытания счастья материнства.