Встретимся в раю

В статье же рассказывалось, как общественный экспертный совет буквально на стадии пуска первой очереди АЭС сумел раскопать отрезвляющие документы, провести самостоятельное разведочное бурение и построить профиль местности в районе Удомли. Результаты бурения ошеломили. Карстообразование продолжалось. Оно затрагивало большую часть карбонового поля, на котором поставили станцию. Где-то в глубине земных пластов шла невидимая разрушительная работа — тепло недр и подпочвенная вода точили известняки и доломиты, словно кусок рафинада.

Станция могла провалиться в тартарары, причем сие инфернальное действо развернулось бы на водоразделе России, что привело бы к отравлению радиоактивными выбросами бассейна Волги и других рек.

Выходило, что, не учитывая геофизическую и экологическую характеристики региона, станцию закладывал дурак? Или откровенный вредитель? Отнюдь. Закладывал ее раб, бессловесный мученик науки и системы. Вельможный палец от стен Кремля тыкал в карту России: тут, дескать, будет энергогигант заложен! Потому что надо… Мученик-проектировщик, тварь бессловесная, отправлялся в место тыка, на натуру, так сказать. И нередко убеждался, что строительство энергогиганта под сенью пальца высокого московского прораба невозможно. По всем божеским и человеческим законам невозможно. Однако попробуй докажи пальцу, что он ткнул, мягко выражаясь, не туда. К тому же усердие все превозмогает — давно сказано…

Вот и начиналось… Подчистка профилей, подтасовка объемов, измышления в картине ресурсов, охмуреж местных руководителей. Усердие все превозмогает. Поднимался энергетический гигант, заваривалась в ядерных котлах дьявольская каша, заводился бессрочный часовой механизм в десятках атомных бомб, промышленность получала энергию, вояки — свой стронций для начинки ракет, а народ — большие и маленькие чернобыли.

Напомнив, как задумывалась, проектировалась и строилась Тверская атомная, автор статьи рассказывал о безответственной эксплуатации АЭС по принципу, который когда-то сформулировал одним словом легендарный оператор Самусь: дурдом… Говорилось в статье о бесчисленных внеплановых остановках оборудования, о бесполезных обращениях энергетиков в свое ведомство. Наконец, с сарказмом живописалось последнее посещение правительственной комиссии, скрывшей результаты проверки даже от персонала станции. Однако кое-что всплыло: подсчеты геофизиков показывали, что в районе Удомли образовалась глубокая карстовая воронка, и подвижка почвы — лишь вопрос времени.

«Нельзя допустить, — кончалась статья, — чтобы под самым сердцем России, на водоразделе ее главных рек, под видом энергетического гиганта продолжала работать атомная бомба с часовым механизмом».

Под Тверью застава службы безопасности движения выборочно проверяла машины. Мария уже приготовила было документы и постаралась полегкомысленнее улыбнуться, но усталый взопревший сержант, мельком глянув на лобовую наклейку с ядерным трилистником, только махнул полосатой дубинкой — проезжай!

На мосту через Волгу Мария опустила стекла, и влажный теплый ветер ворвался в машину. Хорошо бы сбежать вниз, к берегу, на рыжий откос, встать по щиколотку в воду и просто постоять, хоть несколько минут… Но Мария подавила это внезапное желание и подняла стекла. Она вдруг представила, как эта спокойная и широкая вода несет радионуклиды, как восходит над волжскими берегами невидимое беспощадное излучение.

Ее дважды останавливали — под Клином и у Зеленограда. Клинский дорожник, моложавый павиан, рыжий и безбровый, начал нахально просить телефончик, и, чтобы отвязаться, Мария назвала номер пожарной охраны АЭС пусть звонит. Зеленоградский патрульный, болезненный и хмурый, пошарил дозиметром под днищем машины и начал зудеть:

— Норма… Но вообще, барышня, машину мыть надо, и почаще. Губы-то красите! Верно? А еще в Москву собрались, и столицу… Кататься все любят, а мыть — не наша вахта… Погазуйте! Вот и дымок у вас… того… Просто не знаю, как быть.

Мария сунула ему сто рублей, и дорожник с достоинством отошел в сторону. Она резко тронула машину, ей стало стыдно, словно этот жердяй в черном комбинезоне увидел ненароком ее белье. И потому Мария заехала в Черную Грязь на мойку и только здесь немного повеселела: мойка — и в Черной Грязи! Выкупанная «хонда» посветлела, засияла ручками и стеклами и совсем резво въехала в столицу, уже накрытую сизой полуденной дымкой.

На улицах Марию поразило обилие застав дорожников, поливальных машин, передвижных клумб, а потом она увидела натянутое над дорогой белое полотнище с синими буквами: «Москва приветствует Мазовецкого!» Мария не знала, кто такой Мазовецкий, но, судя по размаху встречи, он был желанным гостем. В отличие от Марии… Там, где Петроградский проспект сливался с Волоколамским шоссе, дорожники разгоняли машины, идущие к центру, по параллельным проездам. Пришлось пробираться по Петровско-Разумовским переулкам, по Верхней Масловке и улицам Ямского Поля. Наконец она повернула на Садовое кольцо, докатила до Самотеки и поставила «хонду» на стоянку под путепроводом. Пока она делала все, как советовал Шемякин. Посидела немного в машине, готовясь к встрече с человеком, который мог, по уверению Шемякина, рвануть бумажную бомбу. Мог. И теперь оставалось надеяться, что он еще и захочет это сделать…

Самое страшное, додумала Мария мысль, не дававшую ей покоя всю дорогу, что Шемякин в общем-то сообщил ей мало нового. Каждый работник Тверской станции, от оператора до охранника, знал или догадывался, что вокруг АЭС не все чисто. Ветераны помнили выступления в печати начала девяностых годов, когда ненадолго всколыхнулась волна антиядерного движения. Что-то резкое писали в газетах и о Тверской станции. В нынешнем времени тоже хватало поводов задуматься. Для кого, например, была секретом строгая экономия воды, охлаждающей реакторы? Догадывался персонал, почему в озерах Удомли и Наволок нет рыбы, почему там никто не купается. Да что купаться — близко не подходят! Все слышали, что из Удомли уезжают, буквально бегут местные, бросая дома и участки.

Однако эти слухи и случайные сведения скользили по поверхности сознания, ибо все на станции жили и работали в замкнутых, хоть и достаточно комфортных мирках. У каждой службы даже общежития были свои, отдельные. И теннисные корты, и гаражи — у энергетиков свои, у дозиметристов свои…

Раньше, говорят, такого не было. Дружнее жили. Видно, кому-то понадобилось, чтобы люди меньше общались — ведь по одному или двум кускам смальты не представишь всей мозаики. А когда не знаешь, что тебя ждет, — и голова не болит.

Меньше всего работники станции общались с коренными жителями Удомли, да те и сами сторонились ядерщиков, словно прокаженных. Особенное отчуждение наступило после аварии в Курске. Удомляне пытались пикетировать станцию, и это вносило еще больше неразберихи во время дежурств.

И вот теперь в статье Шемякина все отрывочные сведения были суммированы, все слухи подтверждены цифрами, все догадки обращены в факты и проиллюстрированы графиками, освещены холодным светом анализа. Давно, еще студенткой, Мария как-то ездила со строительным отрядом на Алтай. Там, в горах, однажды увидела, как начинается камнепад. Сначала катится один камешек, потом другой… Они сдвигают валун, тот увлекает целую лавину щебня и праха, и вскоре весь склон гудит и курится. Все, что знала Мария, напоминало лишь камешки на осыпи. Шемякин стронул эту осыпь.

Она достала папку и вышла из машины. Одновременно с ней из такой же «хонды», только голубой и мятой, выбрался щуплый человек с резким острым лицом, в поношенной строительной куртке и полотняных рабочих брюках. Он держал под мышкой пластиковый пакет и опирался на тонкую бамбуковую палку. Что-то знакомое в лице этого человека заставило Марию обернуться. Он тоже вгляделся, помахал рукой и улыбнулся:

— Извините, мы, кажется, встречались у вашего дяди? Вы ведь племянница Сергея Ивановича? Ну, точно, на стоянке у него и встречались. И даже знакомились…

— Припоминаю, — неохотно сказала Мария. — Только забыла, как вас зовут.

— Константином! А фамилия — Зотов. Между прочим, вашего дядю сегодня видел. Бодр, здоров… нам по пути?

— Может быть, — сказала Мария. — Хочу немного прогуляться по Цветному. Подышать воздухом Москвы…

— Отравленным воздухом Москвы, — подхватил Зотов.

— Отравленным, но сладким. Могу вас немного проводить, если разрешите. К приятелю собрался.

Они вышли из-под эстакады и вскоре очутились под тополями бульвара. Чтобы отделаться от Зотова, Мария села на первую свободную скамейку и достала сигареты — она сегодня еще не курила. Зотов потоптался рядом и как-то неуверенно сказал:

— А мы с дядей вашим поругались… не на всю жизнь, но поругались. Если увидите сегодня, передайте, пожалуйста, что Зотов, мол, сожалеет.

И он похромал по красноватой гравийной дорожке, пока не затерялся в праздной толпе. Теперь Марии стало почему-то неприятно, что она так холодно обошлась с этим почти незнакомым человеком. Судя по всему, ему плохо…

— Девушка, не позволите присесть? — услышала Мария.

— О-о, мы курим… Что-нибудь вкусненькое? Не угостите?

Мария присмотрелась — на шпика не похож. Потертый московский ловелас — плоская рожа с нафабренными усами, косой пробор, стоячий воротничок с узким галстуком… Прямо с вывески парикмахерской.

— Пошел, козел! Даром не подаю, — сказала Мария нарочито противным голосом.

— Пардон… — квакнул ловелас и исчез.

А Мария докурила, прихватила покрепче папку и пошла в «Вестник», расположенный в здании концерна «Литературная газета». Мощная секретарша в мятом русском сарафане, с приплетенной к белобрысой голове золотистой косой, равнодушно сказала:

— Николай Павлович уехал. Будет не скоро.

— Ничего, — сказала Мария. — Я подожду.

И приказала себе забыть пока о маме.

Под окном возопили трубы, будто начался Судный день. Все, кто был в приемной, посмотрели вниз, на улицу. По Цветному, растянувшись цепью, шли молодые люди в белых хламидах. За плечами у них подрагивали растопыренные крылья из бумаги и перьев. Впереди колонны рычал оркестр.

— Кто это? — не сдержала удивления Мария.

— Стражи Христа, — вздохнула секретарша. — Делать им нечего… Идут Мазовецкого встречать.

— Скажите… А Мазовецкий — кто?

— А черт его знает, — зевнула секретарша. — Носятся с ним сегодня целый день… Кофейку не хотите?

— Хочу, — улыбнулась Мария.

Баррикада на Тверской

Городской штаб СГБ в Газетном переулке (бывшая улица Огарева) хорошо подготовился к встрече высокого гостя. На гигантский дисплей в оперативном зале была крупно выведена вся трасса следования председателя Европарламента из аэропорта Шереметьево. Часть Петроградского шоссе, потом Петроградский проспект, Тверская улица и Манежная площадь. Информация поступала ежесекундно, и на дисплее можно было проследить, как перемещаются патрульные машины СГБ, дорожников и недавно созданных дружин народного ополчения.

Дорожники и ополченцы в этот день поменяли на своем транспорте опознавательные знаки, и господин Войцех Мазовецкий смог бы разглядеть на трассе лишь механизированные толпы московских обывателей, восторженными кликами, флажками и плакатиками приветствующих председателя Европарламента. А то, что эти толпы очень умело блокируют все выезды на трассу, председатель Европарламента не разглядел бы — кортежи, как правило, шли на высокой скорости.

В конце двадцатого века от кортежей было отказались и высоких гостей столицы доставляли с аэродромов в Кремль на вертолетах. Но после того, как во Внукове, едва взлетев, грохнулся по неизвестным причинам на диспетчерскую вышку вертолет с премьер-министром ЮАР, вновь вернулись к старой доброй традиции — гостя сажали в лимузин, а впереди и сзади пускали машины с охраной и мотоциклистов. На земле, оно надежней…

Генерал-лейтенант, командующий подразделениями СГБ города, послеобеденную оперативку провел, что называется, мгновенно и отпустил командиров дивизионов по своим частям. Рассусоливать было некогда: личный самолет председателя Европарламента уже заходил на посадку. Лишь командира восьмого дивизиона генерал попросил задержаться. Седой, по-спортивному подтянутый полковник подошел к генеральскому столу и почтительно замер.

Эта почтительность, по правде говоря, давалась ему с большим трудом. Когда-то они служили на равных, в одном райотделе милиции. Только нынешний полковник тогда регулярно избирался в партбюро, а нынешний генерал сумел схлопотать два партийных взыскания — за незаконные методы дознания и аморальное поведение. Впрочем, эти нюансы в партийных биографиях двух бывших коммунистов на карьере не сказались, просто генерал строил ее нахраписто, ничем не брезгуя — подсиживая начальство, устраивая мелкие и крупные пакости конкурентам. У полковника же сохранились какие-то начатки совести.

Кстати сказать, именно в СГБ, вопреки общей практике, меньше всего обращали внимание на то, что многие руководящие кадры в свое время состояли в компартии. Ведь членство в этой партии раньше было непременным, совершенно обязательным для офицеров армии, милиции и комитета госбезопасности. В душе они могли разделять или не разделять коммунистические догматы, но в любом случае обязаны были им подчиняться. Если общество, формируя правоохранительные органы, не нашло бы в их структурах места бывшим коммунистам, то в СГБ попросту некому было бы работать, и кадровый костяк нынешней службы гражданской безопасности целиком состоял из офицеров всех подсистем старого репрессивного аппарата, из специалистов сыска, правоведов, то есть профессиональных охранителей устоев. Для общества в них это и было главным — профессионализм.

— Садись, Денис Вячеславович, садись, — благодушно сказал генерал. — Твои ребята, судя по последней сводке, опять отличились?

— Так точно, Вадим Кириллович… Патрульные с семидесятого маршрута задержали подозрительного, который укрывался в переходе под Триумфальной площадью. Обнаружена самодельная пластиковая граната.

— Сволочь какая! — нахмурился генерал. — Кто таков?

— Студент филфака университета. Отец — гласный городской думы, зубной врач на Знаменке.

— Н-да… — пробормотал генерал. — Отцы из кожи вон лезут, чтобы детки, значит, образование получили, а детки… Водички не хочешь, Денис Вячеславович? День сегодня — просто на удивление жаркий.

Он наполнил из сифона с ледяной водой два стакана и, пристанывая от наслаждения, выпил свой.

— Ладно, — сказал генерал после некоторого молчания.

— Раз папаша — зубной врач, тогда все в порядке. Думаю, он сможет помочь сыну… после следствия!

И генерал рассмеялся собственной шутке, демонстрируя великолепные зубы. Полковник натужно похихикал. Тут басом квакнул сигнал срочной связи:

— Господин генерал! Докладывает дежурный по городу штабс-капитан Пахомов. Самолет только что благополучно приземлился. Телевизионщики уже ведут репортаж. Хотите взглянуть?

— Потом, штабс-капитан, потом, — буркнул генерал. — Ладно, рассказывай дальше, Денис Вячеславович.

— На семьдесят втором и семьдесят третьем маршрутах совместными усилиями нарядов ликвидирована попытка сбора республиканцев. По агентурным данным, хотели демонстрировать.

— Ого! — сказал генерал с неодобрением. — Теперь неприятностей не оберешься… У этих говнюков, у республиканцев, есть заручка в Государственной думе. Вот и пойдет писать губерния. Надеюсь, твои орлы действовали… не очень шумно?

— Напротив, — чуть прикрыл глаза полковник. — Необыкновенно деликатно. Ни одного пострадавшего. Арестовано больше полусотни человек. Очень грамотно действовал старший наряда унтер-офицер Кухарчук. Он после курсов повышения квалификации, Вадим Кириллович:.. Сегодня, думаю, выдержал главный экзамен.

— В твоем изложении, Денис Вячеславович, все очень приподнято звучит, романтично, я бы сказал. Даже пострадавших нет. А как же все-таки он их ущучил, этот малый? Республиканцы — господа серьезные, не то что возрожденцы, даже нецензурных выражений себе не позволяют. И порядок не нарушают.

— Нарушили, — развел руками полковник. — Драку затеяли.

— Драку? — удивился генерал. — Не может быть!

— Не может, — согласился полковник. — Но затеяли. И Кухарчук на законных основаниях закатал их всех в участок. Ничего, вечером выпустим. Возьмем подписку отработать по пять суток безвозмездно по муниципальной линии и выпустим. Пусть знают, что общественный порядок нарушать накладно. А в городскую думу направим частное определение по поводу деятельности республиканской партии.

Генерал помолчал, почесывая переносицу, а потом сказал:

— Молодец этот… Кухарчук. Пять кредитов премии от моего имени. Инициативу, сметку надо поощрять. Пусть люди растут.

— Слушаюсь, Вадим Кириллович, пять кредитов… Спасибо!

Снова заквакал вызов. Штабс-капитан Пахомов доложил:

— Первый пост сообщает, господин генерал: церемония встречи закончена, кортеж покинул аэродром.

— Ну и хорошо, — сказал генерал и повернулся к полковнику. — Вообще-то, Денис Вячеславович, я с тобой о сыне хотел переговорить… Понимаешь, надоела парню штабная работа, рвется к настоящему делу. И я его понимаю. Сам таким был… Я тут прикинул: у тебя же нет заместителя по спецподготовке. Нет? Вот видишь! А парень хороший, это я не как отец, а как начальник говорю, поверь… Инициативный, смелый, чемпион России по боевому пятиборью. Лучшего наставника для своих орлов не найдешь. Что скажешь, Денис Вячеславович?

А что полковник мог сказать? Он все уже решил, слушая монолог генерала.

— Буду рад помочь сыну… старого товарища, — осторожно улыбнулся полковник.

— Спасибо, брат! — сказал генерал. — Я так и думал: Денис не подведет. Сам понимаешь… Не могу парня отдать абы кому. Разговоры пойдут — жмет, мол, старая перечница, пользуется служебным положением. Начнут еще на мальчишке отыгрываться! Демократия, брат, и нас достала, никто никого не боится.

— Понимаю, Вадим, — серьезно сказал полковник. — Поэтому и расцениваю твою… просьбу как знак дружеского доверия.

— Правильно! — подхватил генерал. — Одно дело — приказать, другое — попросить. Дети — грехи отцов… Тебе со своими девками проще. Как они, растут?

— Растут, — усмехнулся полковник. — Обе замужем…

— Ну, елки! — чуть сконфузился генерал. — Действительно, растут…

Положение спас Пахомов — врубился в неловкое молчание двух старых товарищей и доложил, что кортеж приближается к Большому кольцу.

— Слушай, Денис! — оживился генерал. — Может, тяпнем по наперстку? Для тонуса? У меня «смирновская» есть. Холодненькая, сволочь!

Он было пошел к большому финскому холодильнику в углу просторного кабинета, но тут в интим опять влез штабс-капитан:

— Срочное сообщение, господин генерал! Наряд с семьдесят второго маршрута обнаружил на Тверской баррикаду!

— Что? — заорал генерал. — Какую, к черту, баррикаду?

— Даю наряд, — сказал Пахомов. — На связи начальник управления. Повторите ваше сообщение, старшой!

— На связи старший наряда унтер-офицер Кухарчук, господин генерал! — донеслось из динамика громкой связи, и полковник вцепился в подлокотники кресла. — Докладываю. В четырнадцать сорок восемь проследовал по Страстному до пересечения с Тверской, чтобы в четырнадцать пятьдесят занять позицию согласно расписанию постов, для контроля за прохождением объекта «альфа». Напротив магазина «Академкнига» обнаружил опрокинутую машину службы безопасности движения. Четыре самосвала с маркой фирмы «Шроттер-бау» уже высыпали на проезжую часть строительные блоки и железобетонные балки. Это «татры», господин генерал, большой грузоподъемности.

— Объяснения потом! — рявкнул генерал. — Короче!

— Слушаюсь… Самосвалы попытались прорваться на Большую Бронную. В этой обстановке я приказал наряду открыть огонь. Двое водителей убиты. Один самосвал загорелся, водитель арестован. Одна машина ушла.

— Почему не организовали преследование? — севшим голосом спросил генерал.

— Посчитал необходимым, господин генерал, организовать расчистку завала.

— Пахомов! — позвал генерал. — Где кортеж?

— На подходе к окружной железной дороге.

— Так… Кухарчук! Что вы сделали для расчистки?

— Снял со стройплощадки на Малой Дмитровке два панелевоза, господин генерал, автокран и бригаду монтажников. Они цепляют блоки к машинам и растаскивают их по обочине. Делают что-то вроде парапета… Просто чудо, господин генерал, что мы сегодня проезжали мимо этой стройплощадки… Вот сразу и вспомнили.

— Отставить лирику, — выдохнул генерал. — Помощь нужна?

— Какой у нас резерв времени?

— Не больше трех минут…

— Постараемся управиться сами, господин генерал.

— Постарайся, Кухарчук! — попросил генерал. — Успеешь — ты подпоручик! Понял?