Встретимся в раю

— Не особенно, — ответил он, дуя в чашку. — Раза три он помогал устраиваться на Азовском побережье — там пляжи. Ну, и сам… несколько раз наведывался. Последний раз… да, зимой был. Посидели, бутылку приговорили. А потом он как-то быстро исчез. Я ему весной писал, как, мол, насчет отпуска, можно ли надеяться… Не ответил. Наверное, сел.

— А почему вы думаете, что сел? — спросил унтер.

— Потому что глупый, — засмеялся Лимон. — Вечно мечтает о большом бизнесе и вечно попадается впросак.

— Глупый, — задумчиво сказал унтер. — А вы. Кисляев, умный… С какого вас курса поперли?

— Почему поперли? — решил обидеться Лимон. — Сам ушел… С последнего курса. Понял, что романская филология — не то, на что стоит тратить жизнь.

— Да, да, — прищурился унтер. — Жизнь стоит тратить на крыс, мышей, на стрельбу по соседям, на знакомство с торговцами наркотиками…

— Как? — изумился Лимон. — С торговцами наркотиками? Не было у меня сроду таких знакомств!

— А Перевозчиков?

— Что вы говорите! — шепотом сказал Лимон. — Перевозчиков? Просто не верится… Значит, все-таки сидит. Как чувствовал! Меня, наверное, теперь будут к следователям таскать? Но я же ничего не знаю!

— Верю, — сказал унтер. — Вам я верю. Может быть, даже намекну следователю, который занимается делом вашего приятеля. Жуткий человек, доложу… У него дочь подколотая из окна выбросилась. Представляете, господин Кисляев, как он относится к своим клиентам?

Лимон изобразил полнейшее отчаяние. А унтер, глядя в окно, начал жаловаться на трудности службы, на то, что слишком много развелось всяких проходимцев, которые сбивают с пути честных людей. Далее унтер изложил свою точку зрения на проблемы преступности. Алкаши, наркоманы и даже бандиты — не самое страшное зло. Вот он был на стажировке в Америке, так там… Общество обязательно победит подобное зло, рано или поздно. Тут унтер цифирью сыпанул, сослался на пример развитых стран. Гораздо страшнее — растление умов. В России, к сожалению, немало безответственных политиканов, которые не хотят общественного прогресса, выступают против смелых решений правительства. Используя демократические институты, эти политиканы тянут народ к прошлому, к социалистической уравниловке, всеобщей нищете и торжеству бюрократии.

Второй патрульный, оставшийся стоять у двери, изредка кивал башкой и шевелил губами, повторяя слова старшего, как будто молился.

— Вы, господин Кисляев, — осушил чашку унтер, — наверное, помните из курса истории, как наш великий государь Петр Алексеевич поворачивал к новой жизни российскую телегу? Как бояре совали палки в колеса? Сейчас, уверяю, сложилась подобная ситуация. Честные и мужественные люди в правительстве стараются повернуть Россию к новому берегу, но наши бояре… Кстати, а вон они и собираются! Легки на помине.

Унтер поманил Лимона к окну и показал на проходной двор, ведущий в Последний переулок из Большого Головина. У желтого трехэтажного особняка в глубине двора сновали люди. Сходились кучками, что-то обсуждали, некоторые держали свернутые транспаранты и флаги. Даже издали было видно, что люди собираются чистые, не трущобная шантрапа.

— Вот, господин Кисляев, — сказал унтер. — Они называют себя патриотами, а между тем пальцем не пошевелят, чтобы помочь родине в тяжкую годину. Европа решила предоставить нам очередную существенную помощь, для этого и приезжает сегодня председатель Европарламента. А эти… собираются протестовать! Представляете, что о нас подумают за границей? Неблагодарные дикари… Я на вашем месте, господин Кисляев, знал бы, что делать.

— Что? — насторожился Лимон.

— Я бы, — мечтательно сказал унтер-офицер, — подошел бы к этим чистоплюям да и спросил бы: вы против помощи? Хорошо. А чем вы собираетесь помочь мне, рабочему человеку, труженику? До каких пор, мол, буду влачить… И так далее. Интересно, что они скажут?

— Мне тоже интересно, — вздохнул Лимон. — Только думаю, сначала мне по морде дадут…

— Ну, у вас тоже руки есть, — покосился унтер.

— Так их больше…

— Вот тут мы и вмешаемся. Как, Чекалин, вмешаемся?

— Обязательно, — сказал от порога патрульный. — Кучей на одного — непорядок.

— Непорядок, — согласился унтер. — А патрульные для того и нужны, чтобы следить за порядком. Без порядка любое государство развалится. Верно, господин Кисляев? Я уверен, что вы сможете достойно, корректно подискутировать с господами республиканцами. Ну, спасибо за чай. Очень вкусно…

Унтер надел каску, и патрульные вышли на лестницу. Старший наряда уже в дверь сказал:

— А со следователем, господин Кисляев, я переговорю, не сомневайтесь. Зачем тревожить честных людей…

Лимон несколько минут бесцельно слонялся по квартире. Думал. Очень уж не хотелось ему превращаться в провокатора СГБ. С другой стороны, знакомство со следователем, который, конечно же, ведет дело об убийстве Перевозчикова, тоже не вписывалось в ближайшие планы Лимона. Стоит лишь оказаться под колпаком… И тогда вся затея с дачей на Богучарской лопнет.

Он обулся в рабочие ботинки с подковками на носках, потер квасцами костяшки пальцев и вышел во двор. Патрулей уже не было. Жара окатила Лимона удушливой волной, кожа на лице сразу стянулась. Легкий западный ветер нес сладковатую вонь. Лимон перебрался по пружинящим доскам через двор и вошел в гнилой подъезд, где на стенах лохматились струпья отошедшей краски, а под лестницей ворочалась огромная слепая собака.

Жердецов открыл сразу, разглядев Лимона в замочную скважину, и сказал:

— Обижайся? Жора, не обижайся, а денег нету. Не достал. — Он покаянно опустил грязную сивую голову. Залоснившаяся майка свилась на пузе узлом.

— Подожду! — засмеялся Лимон. — Подумаешь, деньги… Товарищи должны друг друга выручать. Верно? Одевайся, сходим тут рядом… Поможешь.

— Прямо сейчас? — спросил Жердецов и покосился через плечо.

— Никуда он не пойдет! — заверещал из-за спины Жердецова высокий женский голос. — Мало ему трех лет? Товарищи… Знаем мы таких товарищей! А потом опять на отсидку, да? А я с ребенком, да?

— Уйди, — тихо попросил Жердецов. — Это ведь Жора…

— Да, это я, Валечка, — подтвердил Лимон. — Ребята попросили кирпич сгрузить — ремонт затевают. Вчетвером мы быстро. Ну, естественно, подбросят мелочишку на чаишко.

— Сейчас выйду, — сказал Жердецов, прикрывая дверь.

Лимон знал, почему Жердецов никого к себе не пускает.

Бедный безумный сын его Васька боится чужих. Как подрос, так и начал забиваться в угол. Жердецов три года в тюрьме сидел, а потом еще столько же Ваську снова к себе приучал — орал парень как резаный, едва отец приближался… Какая-то интоксикация во время беременности случилась у Валентины. А чему удивляться? Что жрали тогда, Господи, страшно вспомнить. Да и теперь чистая пища не каждому по карману. С каждым годом все больше рождается кретинов — радиация, вредные взвеси, кислотные дожди… Потому Лимон до сих пор и не женился. Не хотелось испытывать судьбу.

Пока он думал о дебилах, на лестницу вышел Жердецов — в ветхой клетчатой рубахе и парусиновых брюках.

— Кирпичей-то много? — спросил он в дверях подъезда.

Тут ему Лимон все и рассказал, умолчав, конечно, о тех причинах, по которым он решился последовать хитрому совету унтера. Вопреки его опасениям, Жердецов неожиданно воодушевился:

— Это ты хорошо придумал! Я их тоже спрошу, а чем вы мне собираетесь помочь? Моему сыну? Только митинговать мастаки!

— Не лезь никуда, — попросил Лимон. — Мне просто нужен свидетель.

В относительно чистом дворе у желтого особняка людей уже было довольно много. Лимон украдкой оглянулся, когда входил в покосившиеся, вросшие в землю чугунные воротца. Синий передок «мерседеса» патрулей выглядывал из-за полуразрушенного кирпичного забора. Лимон не слышал, как в «мерседесе» Кухарчук говорил по рации:

— Семьдесят третий? На связи семьдесят второй. У нас все готово. Блокируем со стороны Большого Головина. Вы двигаетесь со стороны Последнего. Корзину рекомендую пустить вперед. Начинаем через три минуты. Как поняли?

Лимон поставил Жердецова под старым дуплястым вязом и настрого приказал:

— Не рыпайся и никуда не отходи. Только наблюдай. Ты мне нужен живым и целым. Иначе Валентина меня достанет…

Потом он немножко потолкался в толпе, взошел на крыльцо особняка и крикнул на весь двор:

— Господа! Минуточку внимания…

Собравшиеся насторожились, разглядывая чужого. Лимон пригладил пух на лысине, откашлялся и продолжил:

— Разрешите представиться: Кисляев Георгий Федорович. Тутошний житель. Рабочий саночистки. Крыс да мышей травим… И узнал я, господа хорошие, что вы затеваете демонстрировать.

— От кого узнал, ты, труженик? — крикнули из толпы.

— Да уж… нашлись добрые люди, — развел руками Лимон. — Не по нраву, выходит, вам господин председатель всего Европейского парламента. Нехорошо, господа! Мы, рабочие, это резко не одобряем.

— У тебя не спросили! — бросил кто-то.

— Да, — согласился Лимон. — Не спросили. И совершенно напрасно. Если вы против визита, то, следовательно, и против новой правительственной программы. Может, у вас есть решение проблем, стоящих перед обществом? Сомневаюсь. Может, вы знаете, как накормить голодных и одеть раздетых? Не верю. Что у вас, господа, вообще за душой, кроме манифестов, заклинаний и тех тряпочек, которыми вы собираетесь сегодня размахивать перед носом нашего доброго гостя из Женевы? Умоляю, господа, от лица трудящихся умоляю: не стойте на дороге прогресса. Он вам отдавит ноги!

— Да это же провокатор! — с веселым любопытством крикнул сочный тенор. — Посмотрите, живой провокатор!

— Переодетый патруль, — веско сказали рядом с крыльцом. — Я его видел на Самотеке вооруженным до зубов.

— Кто сказал, что я провокатор? — загремел Лимон. — А ну, сволота, выйди, покажись рабочему!

На крыльцо неспешно поднялся коренастый молодой человек в кремовой рубашке — мышцы у него под короткими рукавами ходили, как пушечные ядра. Он встал перед Лимоном, усмехнулся и спросил:

— Сам пойдешь или за ручку?

— Ага! — закричал Лимон. — Вы не готовы спорить принципиально! Вы надеетесь только на своих опричников. Стыдитесь, господа!

Выкрикивая все это, он неуловимо перемещался в пространстве, пока молодой человек с крепкими мышцами не оказался у него за спиной. Увидев, что противник показал тыл, молодой человек расслабился и уже руку протянул, чтобы взять крикуна за шиворот. Тут Лимон и врезал ему локтем под вздох, и сразу же выбросил вверх кулак, так что молодой человек, согнувшись от страшной боли, налетел на кулак носом. Из толпы уже набегали другие крепкие молодые люди в одинаковых кремовых рубашечках. Одного Лимон свалил ударом в колено, другого — прямым в горло. Однако нападавших было многовато, и вскоре Лимон, хрипя и шатаясь, закружился по крыльцу. Двух, выкручивающих ему сзади руки, он саданул спинами о перила и на несколько секунд почти восстановил равновесие.

И тут все замерли. Со стороны Большого Головина подъехал патрульный «мерседес», и оттуда выскочили, словно чертики из коробки, трое в синем. Патрули были в полной боеготовности — жилеты, пластиковые щиты, дубинки, автоматы. Толпа хлынула в арку под домом, но и там уже синело. Потом раздался грозный рык тяжелого автомобиля, и арку закупорил металлический фургон с косой надписью: «Перевозка мебели населению».

Из толпы выбрался пожилой мужчина с брезгливыми складками вокруг породистого рта и подошел к старшему наряда:

— В чем дело, унтер-офицер?

— Это я у вас должен спросить, — осклабился Кухарчук, постукивая своим американским батоном по ребру щита. — Вот, спрашиваю: что за массовые побоища в центре столицы?

— Ну, знаете! — возмутился брезгливый. — Он сам начал драку — вот этот, лысый… Мы его впервые видим! Здесь, между прочим, штаб-квартира республиканской партии… А я — функционер Цека!

Лимон подошел поближе — в располосованной рубашке, с царапиной под глазом.

— Эх ты, — сказал он пожилому. — Функционер! Интеллигента из себя строишь! А сам, как сталинский аппаратчик, рот затыкаешь рабочему человеку…

— Разберемся, — утешил всех унтер. — Пожалуйте в фургон. Не толкаться, места хватит.

— Возмутительно! — сказал пожилой. — Скажите же, господа, этому Пришибееву, как было дело!

— Кто тут Пришибеев? — поинтересовался Кухарчук, ловко тыча батоном пожилого под ребра. — Некрасиво… Мы на службе. А вне службы Чехова тоже почитываем, Антона Павловича.

— Сатрапы! — взвизгнули в толпе. — Не подчиняйтесь, господа, это провокация!

— Боюсь, — сказал Кухарчук, — что в этот жаркий день вам придется понюхать весенней акации. Не желаете освежиться? А? Жамкин!

Из-за спины Кухарчука выдвинулся Жамкин: на дуле автомата уже навинчен баллон с «акацией», на лице — респиратор. Унтер-офицер тоже неспешно опустил на лицо черную коробку. Несостоявшиеся демонстранты понуро потянулись к арке. Двое патрульных с семьдесят третьего маршрута, встав у дверей фургона, принялись быстро заталкивать всех в машину.

— Я буду жаловаться! — побледнев, сказал пожилой.

— Ваше право, — пожал плечами Кухарчук. — Так и пожалуйтесь — мол, затеяли обычную ритуальную драчку, как водится у республиканцев, а тут вмешался наряд унтер-офицера Кухарчука. Не забудьте фамилию. Ку-хар-чук!

— Не забуду, — пообещал функционер, скрипя зубами.

— Так нам и надо… Сколько добивались деполитизации органов! Вот, добились. Деполитизировали, так что потеряли всяческий контроль…

— Реферат вы продолжите в участке, — сказал Кухарчук. — У нас среди следователей попадаются очень толковые ребята. Есть даже выпускники бывшей Академии общественных наук. А я на работе философствовать не люблю. Марш в корзину!

Когда во дворе осталось всего несколько человек, Кухарчук повернулся к Лимону и холодно спросил:

— Вам — особое приглашение?

— Я не против съездить в участок и дать правдивые показания, — усмехнулся Лимон. — Только в общей куче не поеду. Боюсь, озверевшие демагоги прикончат… Я ведь — жертва насилия, господин унтер-офицер. Вон свидетель стоит. Он видел, как рабочий человек Кисляев бесстрашно вошел в наэлектризованную толпу противников правительственного курса и так же бесстрашно спросил: с кем вы, мастера культуры?

Кухарчук оглянулся на Жердецова, привалившегося к дереву, и поманил того пальцем.

— Иди, иди, — сказал Лимон. — Господин унтер-офицер не тронет. Он человек справедливый. А где Вася с Колей? Только что были… Неужели сбежали?

— Какие еще, черт возьми, Вася с Колей — прошипел унтер.

— Приятели, — улыбнулся Лимон. — Один — так, ханыга, а другой где-то в газетках шакалит, информацию собирает о разных происшествиях. Курочка, говорит, по зернышку клюет… Да, господин унтер-офицер, совсем забыл! Хочу выразить благодарность — за то, что вытащили меня из озве-ре…

— Заткнись! — сказал багровый Кухарчук. — И пошел вон отсюда… вместе со свидетелем!

— Как прикажете, — пожал плечами Лимон. — А показания не надо давать? Может, надо где-то расписаться?

— Я сейчас… распишусь! — пообещал Кухарчук, помахивая батоном.

Лимон с Жердецовым юркнули в воротца. Через минуту они сидели у Лимона на кухне и хохотали как сумасшедшие.

— Слушай! — кричал Жердецов, хлопая Лимона по плечу.

— Ты был как бульдозер, Жора, как бульдозер, чтоб я сдох!

— Да, — потянулся Лимон, — славно размялись… Хочу только заметить, что я был как умный бульдозер, как очень умный бульдозер! Мы с тобой умыли этого таракана, этого унтеришку. Тоже мне, Штирлиц хренов…

— Он что, еврей? — удивился Жердецов.

— А-а, ну тебя! — засмеялся Лимон, протягивая приятелю измятую сторублевку. — Возьми. Валентина не поверит, что ты кирпичи бесплатно разгружал. Возьми, возьми, сахару парню купишь…

— Нет, — понурился Жердецов. — Я тебе и так три тысячи должен.

— Нашел о чем вспоминать, — отмахнулся Лимон. — Выпить хочешь? Давай выпьем за свободу духа. А унтер пускай до пенсии таскает заблеванных пьянчуг да считает демонстрантам ребра. Тоже хорошая работа — всегда на свежем воздухе.

Мирный атом

Один атом ругался матом.

И за это его исключили из молекулы.

Дочернобыльская хохма

Мария родилась в конце семидесятых, когда в моду снова вошли старые русские имена и значительно потеснили Риен, Анжел и Мариэтт. Мать-библиотекарша не смогла платить за обучение Марии в институте, к тому же еще тяжело заболела. В нищете оказался и дядя, бывший преподаватель научного коммунизма. Поэтому училась Мария за государственный счет, по окончании курса получила госконтракт на срок, равный обучению, и оказалась на Тверской атомной, что само по себе было подарком судьбы, ибо некоторые сокурсники Марии, такие же казеннокоштные студенты, поехали по контрактам в Бодайбо, на полюс холода, на Белоярскую атомную и даже на Новую Землю, где располагался последний в стране ядерный полигон, переданный военными академической науке. Мария же могла дважды в месяц наезжать в Москву, в Орехово-Борисово. Здесь, в запущенной квартире, тихо истлевала мать, а рядом с ней стойко маялся старый холостяк дядя Сергей.