Золотая жаба Меровингов

— Да, это было моей обязанностью.

— Понятно, что это было вашей обязанностью. И что вы скажете об этом досье?

— По-моему, — честно признался Турофф, — там много подтасовок.

Гюискар прервал его, резко ударив кулаком по столу.

— Это не подтасовки, а псевдо-биография молодой особы, которая сразу по окончании средней школы перешла к жизни в притонах, и к торговле своим телом за наркотики. В финале – смерть от передозировки фенобарбитала после платного секса с несколькими случайными партнерами. Нечего расследовать. Никто не будет всерьез рассматривать версию о групповом изнасиловании и казни путем смертельной инъекции. Не так ли?

— Мне, — ответил Турофф, — трудно с вами согласится. Как я уже сказал, в досье полно подтасовок и, если бы это зависело от меня, то я бы открыл дело об убийстве.

— Это непроверяемое утверждение, Отто. Ведь от вас ничего не зависит.

— Мартин, вы напрасно так думаете. И, если вы намерены вывести убийц на чистую воду, чтобы добиться открытого суда, то я обещаю вам помочь.

— Фу, — Гюискар скривился, — что за ерунду вы говорите? Какой открытый суд, если казни студентов из клуба франко-дзен были одной из мер по укреплению молодого новейшего порядка в Европе, после принятия закона Ван дер Бима? Хотя, этот слизняк Ван дер Бим только внес закон, а настоящих инициаторов мы выявим в нашем эксперименте.

Вот теперь Турофф понял всю картину. Январские зачистки ни для кого в полиции не являлись тайной. Но, выглядело все так, будто мишени — только студенты-мусульмане, состоящие в клубах салафитского толка. Ходили слухи, что жертвами зачисток порой становились студенты из других «анти-христианских» религиозных клубов. Что ж, это значит, что слухи возникли не на пустом месте. Турофф кивнул и тихо произнес.

— Значит, клуб франко-дзен…

— Вы удивились, но не сильно, — заключил доктор Гюискар.

— Да, — сказал майор, — но, все-таки, я уверен, что можно добиться суда.

— А смысл, Отто? Какой смысл?

— Смысл? – переспросил Турофф, — Ну, как минимум, наказать виновных.

— Вот, — сказал Гюискар, — еще один философский вопрос: что такое вина? На кого она ложится в случае, если криминальные акты негласно инициируются партией власти?

— Это не философский вопрос, — возразил майор, — есть Нюрнбергский прецедент. Вина ложится, во-первых, на всю партию, а во-вторых, на отдельных деятелей.

— Знаете, Отто, выводы Нюрнбергского процесса как раз поднимают тот философский вопрос. В Нюрнберге победители, оккупировавшие Германию, судили побежденных. Процесс был политическим, а итог был заранее ясен. Побежденный всегда виновен.

— Мартин, не мне тягаться с вами в полемике. Но скажите: чего вы добиваетесь?

— Ничего. Ведь я теперь не субстанциональная персона, а всего лишь демон, временно присутствующий в испорченном бытии, в функциональном качестве орудия кармы.

Тут майор Турофф вспомнил, что имеет дело с Ганнибалом, и даже удивился, что так надолго (почти на час) мог забыть об этом. А тем временем, приближался следующий гротескный акт шоу с политиками-заложниками во Дворце Европы.

…

Как и следовало ожидать, для ответа оказался выбран лидер Фракции Народа Европы (христианско-консервативной партии, имеющей большинство в евро-парламенте).

Обычный надутый индюк-чиновник лет 60, по имени Иоганн Зеештейн.

— У вас готов ответ? – спокойно поинтересовался Гюискар.

— Да, у меня готов ответ, и я хочу уточнить: это общая позиция все фракций.

— Тем лучше, мистер Зеештейн. Начинайте, я вас слушаю.

— Прежде всего, — произнес глава фракции большинства, — я хочу напомнить, какая была обстановка в Евросоюзе на протяжении двух десятилетий, до принятия закона о защите европейской цивилизации. Народы Европы, отравленные пропагандой толерантности и мультикультурализма, неоязычества, неомарксизма, неошаманизма, легких наркотиков, интернет-порнографии, и сексуального промискуитета, включая гомосексуализм, были близки к необратимой гибели – сначала духовно-культурной, потом демографической. Европу наводнили орды исламских фундаменталистов, а коренные европейцы иногда боялись выйти на улицу. Среди европейцев критически упала рождаемость. Молодежь, получив образование, зачастую мигрировала в Америку. Но, перед лицом катастрофы, здоровое ядро европейской нации, объединенное христианской религией, нашло силы сплотиться вокруг церкви, и провести спасительные реформы. Закон Ван дер Бима был важной, и одной из первых ступеней таких реформ, которые сразу же дали результат и продолжаются при поддержке народов в обновленном общеевропейском доме, откуда изгнаны чужеродные силы исламского фундаментализма и левацкого неомарксизма. В начале наш путь к свободе и к реставрации исконной культуры труден, и враг надеется посеять смуту в наших рядах. Каждую нашу ошибку враг стремиться представить, как преступление, а каждого, кто случайно оказался обижен – сделать своим агентом. Но, освобожденные народы Европы полны решимости двигаться по избранному пути, а парламент Единой Европы готов разъяснять свою позицию всем, кто спросит. Даже предубежденным людям, таким как вы, мистер Гюискар. Я закончил. Благодарю вас.

Иоганн Зеештейн собрался было сойти с трибуны, но доктор Гюискар остановил его короткой решительной фразой.

— Вернитесь назад мистер Зеештейн, у меня есть вопросы по вашему выступлению.

— Да? Ладно, — глава фракции вернулся к микрофону, — спрашивайте, мистер Гюискар.

— Спрашиваю. Судя по вашим словам, инициатором было (я цитирую) «здоровое ядро европейской нации, объединенное христианской религией». Но, это фигура речи, за которой должны стоять конкретные имена. Прежде всего, имена лидеров. Обычно в объединениях такого рода — один лидер. Реже – два, три, или чуть больше. В любом случае, это небольшое число людей, которых можно назвать поименно. Назовите их.

Этот вопрос не вызвал затруднений у парламентария. Он спокойно перечислил людей, которые и так были известны публике, поскольку были коллективным лицом коалиции парламентского большинства. А себя Зеештейн скромно поместил в конце списка.

— Очень хорошо, — произнес доктор Гюискар, — с вас-то и начнем. У меня перед глазами полный текст вашего выступления на сентябрьской сессии Европарламента. И там я не увидел ничего про катастрофу. Наоборот, вы говорили о крупных успехах обновленной политики мультикультурализма, о ходе интеграции трех поколений мусульман в нашу европейскую культуру, и о ценностях религиозного равноправия. А тех, кто говорил в сентябре то, что вы говорите сейчас, вы клеймили как неонацистов, прикрывающихся флагом христианской церкви, каковая церковь, кстати, вела тогда доброжелательный диалог с мусульманскими лидерами, чтобы прийти к общему взгляду на роль религии в обществе, и на этические правила добрососедства между христианами и мусульманами. Соответственно, у меня вопрос: что произошло между сентябрем и ноябрем, когда вы внезапно стали бороться за закон Ван дер Бима? Может, с небес снизошло озарение, и посетило всех перечисленных вами персон – будущих лидеров здорового ядра? Или, в прозаичном варианте, вас кто-то настойчиво и убедительно попросил перекраситься? Я задавал исходный вопрос, рассчитывая узнать это. Вы готовы объяснить сказанное?

— Э-э… — растерялся лидер фракции, — …Я не думал, что вам интересны процедурные детали парламентской политики. Если вы… Э-э… Настаиваете, то, мы очень быстро подготовим вам… Э-э… Исчерпывающую справку по интересующему вопросу.

Мартин Гюискар утвердительно кивнул ему с экрана.

— Да. Я настаиваю. Одна попытка вами потеряна. Осталось две. Надо отметить, что вы недостаточно серьезно отнеслись к вопросу. Чтобы настроить всех вас на деловой лад, придется показать вам документальный фильм о взрыве колледжа Церковного права. Я провел этот взрыв сегодня днем. Это сравнительно маленький взрыв, эквивалент около полтонны по тротилу, но результаты, я думаю, заинтересуют вас. Я напомню: та бомба, которую я приготовил для этого шоу, имеет эквивалент полтораста тонн. Фильм будет короткий, а после него мы поговорим о вашей второй попытке.

…20 минутный фильм произвел на собравшихся парламентариев сильное впечатление. Когда Гюискар вернулся на экран, лица в зале выглядели бледно, а разговоры звучали шепотом. Отметив эти факты, как признаки деловой обстановки, террорист объявил:

— Как и было обещано, при второй попытке делается штрафное расширение вопроса. Я призываю вас к вниманию. Расширение такое: КАКИМ образом Совет Европы создал общественную поддержку закона Ван дер Бима в январе, если по опросам, лишь около четверти избирателей высказывались за повышение политической роли церкви? С этим расширением вам предстоит ответить на первый вопрос. Я даю вам 2 часа. Вы можете проголосовать за нового отвечающего, если мистер Зеенштейн вам не понравился. Но, постарайтесь быть внимательнее. Если вы провалите вторую попытку, то ваша жизнь повиснет на волоске. Я оставляю вам на экране скриншот взрыва колледжа. Мне это кажется хорошим стимулом. Таймер включен, я жду ответ через два часа.

…

Доктор Гюискар выключил микрофон, и спросил у майора Туроффа:

— Хотите еще чашечку кофе с абсентом?

— Просто крепкий черный кофе, если нетрудно, — попросил майор.

— О, да, разумеется, — и террорист подошел к бару, впрочем, продолжая, разговор, — мне показалось, Отто, что у вас на языке вертится вопрос: чего добивается этот шизоидный ученый от десятка говорящих овощей, которые считаются верхним слоем европейского публичного истеблишмента? Я угадал?

— В общем, угадали, — подтвердил Турофф, — только я бы добавил еще вопрос: почему не освободить тех заложников, которые явно не при чем? Для вашей сверхзадачи это даже полезно. Ведь, если вы отпустите женщин и детей, проживающих в отеле на проспекте Европы, и в комплексе служебных вилл в Оранжери, то отношение зрителей к вам сразу улучшится. А впечатление от ваших актов возмездия не ослабнет из-за такой мелочи.

— Эх, Отто, — тут Гюискар улыбнулся, — вы все еще пытаетесь поговорить со мной, как с человеком. Пусть шизоидным, но человеком. А я всего лишь демон кармы.

— Хорошо. Мартин, я готов признать, что вы демон, и что с точки зрения кармы все, кто проживает в Комплексе Евро-Администрации должны разделить судьбу лидеров. Но, я совершенно не понимаю, почему такую судьбу должны разделить жители микрорайона малоэтажной застройки между проспектом Левант и площадью Бордо. Разве случайная городская география выше кармы? Если так, то карма выглядит не очень убедительно.

— Это красивый эмоциональный риторический прием, — оценил террорист.

Отто Турофф пожал плечами:

— Считайте, как хотите, но я сказал то, что думаю.

— На самом деле, мысль любопытная, — произнес Гюискар, — возьмите вот с этой полки ноутбук, и покажите мне на карте этот микрорайон. А лучше сразу обведите его каким-нибудь контрастным маркером. И, заодно, напишите, сколько там людей.

— Да, конечно, — ответил майор, и начал быстро работать, пока террорист не передумал. Получилось. Гюискар не передумал. Поставив на стол две чашечки кофе, он осмотрел получившуюся схему, глянул на число жителей (около тысячи) и кивнул.

— Мне нравится эта идея. Я думаю вот о чем. Раз вы не склонны продолжать семинар, поскольку в голове у вас вертится эта служебная тема, то займитесь этим. Запишите в блокнот мои условия, и идите к своему начальству. Мне жалко расставаться с таким собеседником, но таковы видно пути кармы.

— Я могу потом вернуться, — заметил Турофф.

— Это вряд ли, — сказал террорист.

— Минутку, Мартин, – обеспокоился майор, — на что вы намекаете?

— Не на то, о чем вы подумали Отто. Причина невозможности будет гораздо прозаичнее. Никаких трагедий на этой фазе сценария не намечается. Скорее уж комедия. Ну, берите блокнот и записывайте. Для начала, нужен военный оркестр и французские триколоры.

— О, черт, зачем?

— Пишите, Отто, пишите, — невозмутимо отозвался доктор Гюискар.

7. Никаких трагедий. Скорее уж комедия

Офицер-переговорщик, только что договорившийся об освобождении примерно тысячи заложников, пусть даже на странных символических условиях, может рассчитывать на одобрение начальства. Но, после прибытия в кризисный штаб и рапорта о достигнутом результате – вместо одобрения он получил вот что:

— Майор Турофф, вы отстранены. Сдайте служебную карточку.

— Можно узнать, в чем дело, мсье бригадный генерал? — спросил Отто, глядя на Батиста Леггорна, начальника спец-департамента жандармерии.

— Вы еще спрашиваете? — возмутился тот, — Вас под трибунал надо бы отдать за это ваше интервью каким-то зоофилам, за хамство с представителем церкви, за демонстративное сочувствие террористам. Это вам повезло, что время у нас не военное! Еще вопросы?

— Нет вопросов, мсье бригадный генерал, — по-уставному четко отбарабанил Турофф, и аккуратно положил служебную карточку на стол,

— Вот так-то, майор, — проворчал тот, — но оставайтесь на связи по сотовому. Вы можете понадобиться переговорщику-дублеру!

— Хм… Юлиусу Лампардусу, что ли?

— Да.

— Ясно, мсье бригадный генерал. Разрешите идти?

— Разрешаю. Хотя нет. Я распорядился перекатить сюда вашу машину. Вы вчера перед выездом на освобождение заложников у Ротонды, бросили ее у центрального офиса, на служебной парковке, и не забрали. Непорядок! Сначала следует освобождать место на служебной парковке, и только потом кабак и девки. Вот так-то майор. Идите за мной, я покажу, где припаркована ваша машина. Заодно воздухом подышу.

Конечно, Отто Туроф догадался, что бригадный генерал намерен поговорить с ним вне помещения. Без лишних ушей. Так и оказалось. Когда они подошли к «джипу» майора, Батист Леггорн, ворча что-то, нашарил в кармане сигареты и зажигалку, прикурил под хорошо заметным знаком на стене «No smoking», и произнес:

— Выпендриваться не надо, Отто! Никогда не надо. Лишнее это. Даже если ты лучший. Только не задирай нос! Я не говорю, что ты лучший переговорщик в Эльзасе. Один из лучших, да, наверное. И не более. Вот так-то. Понятно тебе?

— Да, босс, я уловил и проникся.

— Опять выпендриваешься. Молодой ты еще. Сколько тебе лет?

— Тридцать восемь.

— Молодой ты еще, — повторил Леггорн, — не понимаешь, что бывают времена, которые просто надо переждать. Тихо переждать. Не лезть в бутылку, не ерничать, и не давать интервью каким-то зоофилам… Кстати, как она в койке? Стоило это неприятностей?

— Да, босс, — спокойно сказал Турофф. Привычка бригадного генерала Леггорна вот так бестактно спрашивать об эротических похождениях сотрудников была известна всему отделу по борьбе с терроризмом. Некоторые обижались (хули дед лезет, а?) но Турофф относился нормально. Он считал бригадного генерала хитрым жуком, и бессовестным карьеристом, однако… Умение и готовность Леггорна выгородить своих даже в очень дерьмовых темах, внушала уважение. А про койку… Пусть спрашивает, жалко что ли? Может, в ответ посоветует что-то толковее. Хитрейший ведь жук...

…Но, «жук» пока предпочитал продолжить расспросы. Но уже не про эротику.

— Шепни-ка мне, Отто, ты раскусил этого Ганнибала, или хрен там?

— Боюсь, босс, что хрен там.

— Да? Ну, а то, что ты договорился про толпу лишних заложников, это как?

— По-моему, босс, я случайно взял козыря. Клиент захотел поглумиться, а я ляпнул про заложников, тут-то у него и возникла тема с флагами, оркестром и марсельезой.

— Ну, может и так… — генерал стряхнул пепел с сигареты, — …А как тебе кажется: этот Ганнибал в финале отпустит заложников, или, все же?..

— Боюсь, босс, что вариант два. Там все плохо очень. И к тому же, заложники мудаки.

— Мудаки, — невесело согласился генерал, — и попик этот тоже мудак, хотя изображает полицейского психолога. Тоже мне, Фрейд, блин. Он думает: все просто. Клиент, мол неагрессивный, настроен на общение. Этот попик на тебя насмотрелся, тебе понятно? В смысле, если Ганнибал с тобой общается, то и с ним будет. А ты что думаешь об этом?

— Я думаю: пятьдесят на пятьдесят.

— Ну, Отто, если ты думаешь, что пятьдесят на пятьдесят, то с учетом обстоятельств, в конкретном случае получается ноль на сто. Тебе понятно?

— Нет, босс. Похоже, я не знаю чего-то, что знаете вы.

— Вот и правильно, — сказал бригадный генерал, — не все вещи тебе надо знать. Для тебя сейчас важно вот что: ты должен торчать на сотовом, чтоб не получилось так, что тебе звонит этот попик, а ты не слышишь, потому что валяешь свою красотку-зоофилку.

— Босс, что вы зациклились на этой девчонке? Она не зоофилка, кстати.

Бригадный генерал Батист Леггорн лениво махнул рукой в знак того, что зоофилия не является сейчас обсуждаемым вопросом, и произнес почти шепотом:

— Главное, чтобы ты не оказался крайним, если попик нырнет в мешок. Тебе понятно?

— Так уже понятно, босс.

— Это хорошо… — генерал покрутил в пальцах сигарету, опять стряхнул пепел, — …Да, бесспорно, это хорошо… Ну, а все-таки, Отто, какие у нас шансы избежать большого водородного фейерверка?

— Черт знает, блин… — Турофф пожал плечами, — …Мне показалось, что есть какая-то зацепка. Интуитивно показалось. Но я занялся согласованием по заложникам, а потом поехал сюда. Теперь уже говорить не о чем. Я отстранен.

— Ты нашел зацепку, но ты отстранен, — подтвердил генерал, - и это в чем-то хорошо.

— Черт! В чем это хорошо?!

— Ты, Отто, слишком молодой, чтоб знать такие вещи. Вот так-то. Скажи, как по-твоему можно минимизировать жертвы? Если без этих твоих зацепок?

— Не знаю, — майор снова пожал плечами, – может, удар высокоточным артиллерийской системы по криотанкеру, в надежде, что водород просто сгорит, без взрыва.

— А какие на это шансы, Отто?