На прифронтовой станции

«Позавидуешь такому старику!» — невольно подумал майор Булавин.

Поезд шел теперь под уклон, и скорость его все возрастала. Хмурый сосновый бор в легкой дымке тумана, голые серые поля, не прикрытые еще снегом, небольшие поселки с дымящимися трубами — все это медленно у горизонта и стремительно вблизи полотна железной дороги разворачивалось перед глазами Евгения Булавина.

— Не слыхали, Никандр Филимонович, — обратился он к Сотникову, — как там дело у паровозников с их стахановским лекторием? Не охладели еще они к этому делу?

— Ну что вы, товарищ майор! — воскликнул Сотников. — Большой размах дело это получило. В самом-то начале, когда Сергей Доронин подал мысль о таком лектории, кое-кто отнесся к ней с большой опаской. Война, мол, а вы академии тут какие-то затеваете. Мыслимое ли это дело? А Сергей им в ответ: потому, говорит, и затеваем, что война. Хотим, говорит, через лекторий опыт лучших машинистов обнародовать, научить всех лучше работать и тем помочь фронту.

Евгений Булавин давно уже знал и от самого Доронина и от других машинистов об этом лектории, созданном при техническом кабинете паровозного депо. Но ему интересно было теперь послушать, как к этой затее относится главный кондуктор — человек другой железнодорожной профессии.

— По-вашему, значит, дело это стоящее? — спросил он Сотникова, внимательно разглядывая его суровое, обветренное лицо.

— Как же не стоящее, если в депо нашем каждый день растет число тяжеловесников! А знали бы вы, с каким трудом это новое дело рождалось. Чего только не говорили тогда о нем! «Где профессоров раздобудете? Кто лекции будет читать?» А зачем, спрашивается, профессора для такого дела? Разве профессор лучше машиниста-стахановца сможет научить уходу за паровозом, умению использовать профиль пути нашего участка и многим другим практическим вещам?

Никандр Филимонович испытующе посмотрел на майора Булавина, как бы прикидывая, согласен ли он с ним. Заметив улыбку на его губах и не зная, как расценить ее, он торопливо добавил:

— Я, конечно, не к тому это говорю, чтобы охаять профессоров. И в мыслях такого у меня нет. По теоретической части нам с ними не тягаться, а практику они ведь у нас заимствуют, потому как наша практика, надо полагать, помогает им двигать вперед теорию. Верно я говорю, товарищ майор?

— Верно, — согласился Евгений Булавин, дивясь юношескому задору старика.

— А вот когда приходит Сергей Иванович Доронин в наш лекторий, — продолжал Никандр Филимонович, ободренный вниманием, с которым слушал его майор Булавин, — и читает свои беседы-лекции о том, как лучше провести по нашему участку тяжеловесный поезд, как вы думаете, верят ему или не верят другие машинисты? Верят, конечно, потому что Доронин сам регулярно водит такие поезда.

Помолчав немного, прислушиваясь к паровозному гудку, Никандр Филимонович продолжал:

— Я вот тоже интересуюсь. Хожу .в лекторий. И, уж можете не сомневаться, хорошо теперь знаю, где Сергей Иванович думает разгон поезду дать, где придержать его. А на остановках мы теперь ускоренный осмотр всем буксам производим, чтобы любую неисправность во-время ликвидировать.

— Значит, вам-то от этого лектория прибавилось немало хлопот? — усмехнулся Булавин.

— Конечно, как же иначе? И ведь так со стороны кто-нибудь подумает: к чему бы, мол, старику, эти дополнительные хлопоты на себя брать? Сосед мой по квартире, расценщик паровозного депо Аркадий Илларионович Гаевой, так и спросил меня об этом однажды. А секрет тут совсем простой.

Никандр Филимонович, прищурясь, пристально посмотрел на Булавина и, расстегнув шинель, достал из кармана гимнастерки аккуратно сложенную бумажку.

— Вот письмо от сына с фронта получил, — сказал он, протягивая майору исписанный листок. — Пишет, что орденом Славы его наградили. Чем я могу ответить на это, как не стахановской работой на своем посту?

4. Расценщик Гаевой

Комната, в которой работал расценщик паровозного депо Аркадий Гаевой, была очень маленькая. В ней стояли всего два стола да шкаф с делами. Единственное окно ее было до половины завешено газетой, так как комната находилась на первом этаже и в окно часто заглядывали любопытные, а Аркадию Илларионовичу это действовало на нервы.

Лысоватый, гладко выбритый, застегнутый на все крючки и пуговицы форменной тужурки, расценщик Гаевой сидел за столом и, улыбаясь, смотрел на своего помощника Семена Алехина, худощавого парня со всклокоченной яркорыжей шевелюрой и сердитым выражением лица.

— Ну и наивный же ты детина, Семен, — снисходительно говорил Гаевой, подавая Алехину замусоленные листки нарядов. — Все за чистую монету принимаешь. Сам посуди, мыслимое ли дело? Норма выработки и без того высокая, а у Галкина, изволь полюбоваться, двести пятнадцать процентов набежало. Чудеса, да и только!

— Под сомнение, значит, ставите эту цифру? — сдвинув рыжие брови, спросил Алехин, склонившись над бумагами и исподлобья глядя на Гаевого.

— Наше дело маленькое, — усмехнулся Гаевой, длинной узкой ладонью приглаживая жиденькие волосы на затылке. — Наше дело расценить выполненную Галкиным работу, а уж начальство само пусть проверяет, каким путем этот процент достигнут. Мне-то ведь не жалко, что парень наловчился проценты нагонять.

— Да что вы говорите такое! — воскликнул Алехин, вспыхнув от гнева. — Разве случайно Галкин эти двести пятнадцать процентов выработал? У него ведь все время было около двухсот. Вот, пожалуйста...

Алехин стал торопливо листать толстую канцелярскую книгу, но Гаевой пренебрежительно махнул рукой:

— Брось, Семен. Я и без того помню, сколько он вырабатывает, но мне-то что до этого? Я ведь против него ничего не имею. Не из моего кармана деньги парню платят.

Алехин сердито захлопнул книгу, негодующе заметив Гаевому:

— Зарылись вы тут, как крот, в своих ценниках и нормативах. Ничего дальше носа своего не хотите видеть. А пошли бы в депо да посмотрели, как Галкин усовершенствовал проверку котельной арматуры, сразу ясно бы стало, откуда у него такая выработка.

— Молод ты еще, Семен, нотации мне читать, — проворчал Гаевой. — Сбегал бы лучше в депо к мастеру или бригадиру уточнить номера паровозов на сегодняшних нарядах.

— Да что бегать-то? — недовольно проговорил Алехин. — Вечно вы меня гоняете, как мальчишку. Наше дело — правильно работу расценить, а номера паровозов и без нас уточнят. Остапчук ведь этим занимается.

Гаевой укоризненно покачал головой.

— Эх, Семен, Семен! Ты вот все о высоких материях толкуешь, о стахановском движении рассуждаешь, а сам лишний шаг ленишься сделать, чтобы работу другим облегчить. Нехорошо это, Семен.

Ничего не ответив Гаевому, вышел Алехин из маленькой комнатки расценщика и сердито хлопнул дверью. Проходя длинным темным коридором конторы, он раздраженно думал:

«Что за странное любопытство у старика к номерам паровозов? Не нужны ведь они нам для расценки работы, а для других он никогда палец о палец не ударит. С чего бы это вдруг такая трогательная забота об Остапчуке?..»

Чем больше думал Семен о непонятном интересе Гаевого к номерам паровозов, тем подозрительнее казалось ему поведение расценщика. Вспомнилось, как тщательно уточнял Аркадий Илларионович несколько дней назад номер на одном из нарядов, запачканном маслеными руками слесарей. Гаевому тогда показалось почему-то, что это был новый паровоз, только что прибывший в депо. Алехин хорошо заметил, как он был взволнован этим обстоятельством и успокоился лишь после того, как выяснилось, что паровоз был старый, давно приписанный к депо Воеводино.

«Нужно будет, пожалуй, посоветоваться по этому поводу с секретарем комсомольского комитета», — решил Алехин, подходя к паровозному депо, расположенному довольно далеко от помещения конторы.

Вечером в тот же день он зашел в комсомольский комитет и высказал секретарю свои подозрения.

— Нельзя ли перевести меня на другую работу, товарищ Комаров? — добавил Алехин в заключение. — Может быть, ты поговоришь об этом с начальником отдела кадров? С удовольствием ушел бы я в депо...

— Так ведь мы же совсем недавно перевели тебя из депо в контору по состоянию здоровья, — заметил Комаров, удивленно разглядывая худощавого, болезненного на вид Алехина.

— Там воздух почище все же, чем в комнатушке этого Гаевого, — хмуро ответил Алехин. — К тому же я хочу что-нибудь полезное делать для фронта, а не быть на побегушках у Аркадия Илларионовича.

— Ладно, Семен, — пообещал секретарь, сочувственно взглянув на Алехина, — сделаем для тебя что-нибудь, ты только не нервничай так, держи себя в руках и не подавай виду, что подозреваешь в чем-нибудь Гаевого. Присматривай за ним осторожно: кто знает, может быть, и есть основания для твоих подозрений.

5. Кто же такой Гаевой?

Вернувшись из Управления генерала Привалова, майор Булавин вызвал к себе в кабинет капитана Варгина. Это был высокий, стройный офицер с безукоризненной вьшравкой. Опытный военный, не задумываясь, признал бы в нем строевика и был бы немало удивлен, обнаружив, что Варгин специалист по расшифровке секретных документов и большую часть своего служебного времени проводит за письменным столом. Сейчас, правда, в связи с болезнью начальника оперативной части он по совместительству исполнял и его обязанности.

Выслушав доклад Варгина о порученном ему оперативном задании, майор предложил капитану сесть.

— Серьезная работа предстоит нам с вами, Виктор Ильич, — негромко произнес он и задумчиво посмотрел на Варгина.

У капитана был широкий лоб, глубоко сидящие черные глаза, длинный нос с горбинкой, рано поседевшие волосы на висках. Слегка откинувшись на спинку стула, он внимательно смотрел в глаза майору, ожидая пояснений.

— Вы знаете, конечно, какой интерес проявляет военная разведка к железнодорожному транспорту, — начал майор Булавин издалека. — Вспомните, сколько неприятностей причинил французскому железнодорожному транспорту известный прусский агент Штибер, которого Бисмарк представил императору Вильгельму как «короля шпионов». Известно, что и японцы перед началом русско-японской войны хотели вывести из строя Сибирскую железную дорогу, но им помешала бдительность русской железнодорожной охраны.

— В военном училище мы когда-то изучали все это, — улыбаясь, заметил капитан. — Может быть, перейдем сразу к делу, товарищ майор?

— Ну что ж, — улыбнулся и майор Булавин, — перейдем к делу. По имеющимся у меня сведениям, на нашей станции действует тайный агент гитлеровцев, и нам необходимо возможно скорее напасть на его след.

— А что вы скажете о сообщении секретаря комсомольского комитета паровозного депо, о котором я вам докладывал? — спросил Варгин, настороженно глядя в глаза майору.

Булавин задумался. Он знал Гаевого и не питал к нему особенного доверия, однако подозревать его в шпионаже не было пока достаточных оснований.

Встав из-за стола, он прошелся по кабинету и остановился возле большой карты Советского Союза, висевшей на стене. Он сам ежедневно наносил на нее линию фронта по данным Совинформбюро и получал истинное удовольствие всякий раз, когда очерчивал жирной дугой каждый новый советский город, отвоеванный у врага. И вот теперь извилистая линия фронта, все более прогибавшаяся на юге в сторону врага, как бы застыла в ожидании грозных событий.

Разглядывая карту, Евгений Андреевич отыскал глазами тот участок огромного фронта, к которому вела железная дорога от станции Воеводино, и подумал невольно, что, может быть, именно здесь разыграются эти события. Многое будет зависеть тогда и от его проницательности, от его умения во-время обнаружить притаившегося врага.

Постояв немного у карты, Евгений Андреевич еще несколько раз прошелся по кабинету и снова уселся за стол.

— Мне кажется, — задумчиво произнес он, — что в заявлении комсомольца Алехина слишком уж сказывается личная его неприязнь к Гаевому. Я не вижу пока ничего подозрительного в том, что Гаевой так тщательно уточняет номера отремонтированных паровозов, нечетко проставленные на нарядах.

Варгин удивленно поднял брови и заметил:

— Странно, что вам не кажется это подозрительным. Позвольте мне в таком случае высказать свои соображения?

Майор молча кивнул головой, с любопытством посмотрев на капитана. Интересно, что за доводы приведет он в подтверждение своих подозрений.

— Вот вы говорите о неприязни Алехина к Гаевому, но что это за неприязнь? — продолжал Варгин. — Чем она вызвана? Мелкой обывательской склокой или политическими разногласиями?

— Политическими разногласиями? — улыбаясь, переспросил Булавин. — А есть ли основания для того, чтобы думать так? У Алехина горячий характер. Не слишком ли он торопится делать выводы?

Варгин сделал протестующий жест и энергично возразил:

— Я хорошо знаю этого парня, товарищ майор. Алехин молод, конечно, но у него есть политическое чутье и его возмущает неверие Гаевого в стахановское движение. Гаевой, оказывается, готов подозревать в жульничестве всякого, кто перевыполняет производственные нормы. Разве это не характеризует в какой-то мере политическую физиономию Гаевого?

Булавину нравился горячий характер Варгина, близко принимавшего к сердцу все, чем приходилось ему заниматься, но майор считал своим долгом несколько охладить его.

— А не кажется ли вам, товарищ капитан, — чуть прищурясь, спокойно заметил Булавин, — что Гаевой вел бы себя осторожнее и уж, во всяком случае, не высказывал бы открыто своих взглядов, если бы действительно был нашим врагом?

— А он и не высказывает своих взглядов открыто. Ограничивается шуточками да намеками.

Капитан помолчал, ожидая, что скажет на это майор, но Булавин сидел, глубоко задумавшись, и, казалось, во все не слушал его.

— Вам разве не кажется, товарищ майор, что Гаевой мог бы оказать разведке врага неоценимую услугу, сообщая сведения о численности нашего паровозного парка?

— В этом не может быть никаких сомнений, — спокойно согласился Булавин, перекладывая бумаги на столе. — Но у нас ведь нет пока никаких доказательств причастности Гаевого к вражеской разведке. А подозревать его только потому, что он располагает важными для врагов сведениями, по меньшей мере, легкомысленно.

Варгину обидно было выслушивать этот упрек в легкомыслии, и он слегка покраснел.

— Это не совсем так, товарищ майор, — произнес он, с трудом сдерживая волнение. — Гаевой вовсе не располагает полными сведениями о паровозном парке, но он может собирать их и фактически собирает, не вызывая ничьих подозрений. Допустить же, что он уточняет номера паровозов для облегчения труда других сотрудников конторы, просто немыслимо, если только правильно заключение Алехина об эгоистичном характере Гаевого. Разве все это не настораживает вас, товарищ майор?

— Настораживает, — согласился Булавин. — Пока только настораживает. Я не спешу поэтому делать выводов. Нужно будет, однако, заняться этим Гаевым. Раздобудьте сегодня же в отделе кадров конторы паровозного депо его личное дело. Нам не мешает ознакомиться с ним.

6. Никандр Филимонович сообщает важные сведения

В тот же день личное дело Аркадия Илларионовича Гаевого лежало на столе майора Булавина. Евгений Андреевич тщательно прочитал его несколько раз. Согласно этим данным Гаевой родился в 1886 году в Западной Белоруссии, в городе Молодечно. Окончив там же церковно-приходскую школу, работал по ремонту пути на железной дороге, затем слесарем и нарядчиком паровозного депо. В самом начале войны эвакуировался из Молодечно сначала в Великие Луки, а позже на станцию Воеводино, где .поступил расценщиком конторы паровозного депо. Все эти сведения подтверждались справками, достоверность которых не вызывала никаких сомнений.

— Конечно, раздобыть такие справки гитлеровскому шпиону не стоило бы большого труда, — произнес майор Булавин, откладывая в сторону личное дело Гаевого. — Заняв Молодечно в 1941 году, гитлеровцы могли обзавестись такими справками в неограниченном количестве.

— И кто знает, — горячо подхватил Варгин, — может быть, подлинный Гаевой томится где-нибудь на фашистской каторге в Германии или давно уже замучен в одном из концлагерей, а агент фашистской разведки орудует у нас, прикрываясь его документами.

— Не исключена и такая возможность, — согласился Булавин. — Однако где доказательства?

— Но ведь эти доказательства можно искать неопределенно долго, — заметил Варгин, — а нам дорога каждая минута.

— Да, нам дорога каждая минута, — повторил Булавин, — и именно поэтому мы обязаны раздобыть эти доказательства возможно скорее. Не знаете ли вы, кто близок с этим Гаевым?

— Едва ли найдется такой человек. — Варгин с сомнением покачал головой. — По словам Алехина, Гаевой живет настоящим отшельником. Говорит, будто бы стал таким нелюдимым после смерти жены и детей, погибших от фашистской бомбы.

— Позвольте! — воскликнул майор. — Никандр Филимонович Сотников, кажется, сможет нам рассказать кое-что о нем.

Булавин торопливо надел шинель и, застегиваясь на ходу, направился к двери. Не открывая ее, он остановился у порога и проговорил как бы про себя:

— Нет, не годится мне итти к нему. Он ведь в одном доме с Гаевым живет.

— Но ведь Гаевой сейчас на службе, наверно, — заметил Варгин.

— Все равно не следует мне там показываться.

— Тогда, может быть, послать кого-нибудь?

— Нет, говорить с Никандром Филимоновичем нужно мне лично. Мы ведь с ним приятели, и разговор у нас будет не официальный. Вот что: я пойду на станцию. Недавно прибыл санитарный поезд. Я уверен, что Сотников там. Старик любит поговорить с ранеными, ободрить их, угостить табачком.

С этими словами майор вышел из своего отделения, примыкавшего к станционному зданию.

Постояв немного на перроне, Булавин медленно пошел вдоль санитарного поезда, поглядывая на окна вагонов, в которых виднелись то забинтованные головы раненых, то белые платочки медицинских сестер. На ступеньках одного из вагонов заметил он пожилую женщину, подполковника медицинской службы, и отдал ей честь.

Едва отвел Булавин свой взгляд от врача и посмотрел вдоль состава, как тотчас же увидел высокую худощавую фигуру Никандра Филимоновича, идущего ему навстречу. Он еще издали закивал майору и, поравнявшись, приложил руку к козырьку своей железнодорожной фуражки.

— Прогуливаетесь? — улыбаясь, спросил Булавин, останавливаясь и пожимая руку главному кондуктору. — Вы бы и соседа вытащили на свежий воздух. Затворник, говорят, он у вас... — И тут, как бы между прочим, майор стал расспрашивать старика о Гаевом.

Сотников ответил не сразу. Ему будто неприятно было говорить о расценщике.

— Непонятный какой-то он человек, — задумчиво, словно рассуждая вслух, произнес, наконец, Никандр Филимонович. — Ну, во-первых, никаких газет почему-то не выписывает. Станешь с ним о фронтовых новостях говорить, так он полное равнодушие к ним проявляет. Разве не странно это? Ведь у человека вся семья погибла от фашистской бомбы.

— В самом деле, странно он себя ведет, — согласился Булавин.

— И не одно только это показалось мне подозрительным, товарищ майор, — продолжал Никандр Филимонович, — Хоть и не очень разговорчив этот Гаевой, а все-таки мы с ним толкуем иногда, и кажется мне всякий раз, что транспортную технику он знает куда лучше, чем мог бы знать ее простой расценщик.

— Что же он, серьезные технические проблемы какие-нибудь с вами разбирает? — спросил Булавин, все более удивляясь проницательности Сотникова.

— Да нет, такого разговора между нами не было, — ответил Никандр Филимонович. — Но мне все же ясно, что в транспортной технике Гаевой хорошо разбирается. Вот я и подумал: отчего бы это человек с такими знаниями и, видно, вообще довольно толковый работает простым расценщиком? У нас толковым людям дорога широко открыта. Вы взвесьте-ка все это, товарищ майор; может быть, его проверить надо. Ведь время военное...

— Ну, спасибо вам, Никандр Филимонович. — И Булавин крепко пожал руку Сотникову. — Попрошу только никому не рассказывать о нашей беседе.

— Ну, это само собой, — ответил Никандр Филимонович и, козырнув Булавину, зашагал к дежурному по станции.