Помоги проекту - поделись книгой:
Майлс бесцельно слонялся по комнате, разглядывая художественные шедевры — непременный атрибут парадных комнат во всех мелких провинциальных гостиницах. Здесь, конечно же, стояло пианино, до ужаса расстроенное, с беспорядочной кипой разномастных сборников церковных гимнов и забытых танцевальных мелодий на крышке. На стене две картины, изображающие ссору и примирение влюбленных, герой и героиня облачены в костюмы для верховой езды. Узенькая книжная полка уставлена наградами из воскресной школы, среди них виднелись один-два новых романа в дешевом издании, наверняка забытые кем-то из прежних постояльцев. Вид Борнмута в уродливой ракушечной рамке. Фотография то ли какого-то местного сквайра, то ли иного лица, верхом на лошади. Несколько портретов, предназначенных увековечить память покойного мистера Дэвиса; он был весьма плотного телосложения, но, судя по всему, предпочитал носить слишком тесные костюмы и особенно рубашки. На каминной полке — целая выставка фотографий: молодые джентльмены в военных мундирах; матрос, вероятно, тот самый, что собрал диковинную коллекцию открыток с видами (она лежала в альбоме под специальным столиком); три свадебные группы, должно быть родня, — словом, детектив, заинтересованный подобными проблемами, мог наглядно ознакомиться здесь с необычайно долгой и запутанной историей бедняков.
У Бридона все это вызвало только сильнейшую досаду. Осматривая место преступления или какого-то загадочного происшествия, он любил походить там, потолкаться среди мебели, поглазеть на книги и безделушки — вдруг да расскажут что-нибудь о людях, с которыми он имеет дело. Если даже улик против них не найдешь, говаривал он, по крайней мере проникнешься обстановкой их жизни. Моттрам не потрудился соблюсти правила игры, умерев в деревенской гостинице, где его индивидуальность никак не могла оставить следа; эта парадная гостиничная комната ничем не отличалась от других парадных комнат, в других гостиницах, и мертвое тело наверху, изъятое, вырванное из привычного окружения, окажется нелегкой загадкой. В номере наверняка висит над умывальником коврик с изречением, наверняка есть там и большой гардероб с одеждой, пересыпанной шариками от моли, и дешевый оттиск «Пробуждения души» — типичная гостиничная комната, ничего собственно моттрамовского в ней не было и нет.
— Слушай, — неожиданно сказала Анджела, — Моттрам, по-видимому, наезжал сюда весьма регулярно, притом обязательно в сезон рыбной ловли. Тут есть несколько превосходных образчиков его подписи; последний автограф оставлен всего два дня назад!
— Гм, да ну? — отозвался Бридон. — Уже и подпись в книге оставил? С датой?
— Угу. Вот смотри. И. У. Моттрам, тринадцатого июня, а дальше тире и пробел. Наверно, он не знал точно, до какого числа пробудет.
— Ну-ка, ну-ка… Нет, знаешь, все вообще как-то не так. Это ведь не журнал регистрации постояльцев, а книга отзывов. Люди, оставляющие в ней записи, не указывают, до какого числа пробудут.
— Вообще никогда не указывают?
— Никогда. Взгляни, к примеру, Артур Стамп. И почерк, и слог сразу выдают педанта. Приехал он двадцать первого мая и пробыл до двадцать шестого. Уилкинсоны приехали на день позже, двадцать второго, а уехали двадцать четвертого. Но отзыв Уилкинсонов идет первым, ведь они и уехали первыми, понимаешь? И с Вайолет Харрис та же история: ее запись стоит прежде отзыва участников сандемановского праздника. Или вот прошлогодний автограф Моттрама. Никакого пробела он тогда не оставлял и дату отъезда не вписывал. Если что-то вписано позже, так или иначе заметишь, потому что места оставляют либо слишком много, либо слишком мало. Нет, Моттрам изменил своим привычкам, когда написал «тринадцатое июня», поставил тире и оставил пробел, да и вообще, я в жизни не встречал людей, которые помечают отзыв двумя датами.
— Ну, ты иной раз и завернешь!.. Нет-нет, чай ты будешь пить за столом. Мне вовсе не хочется, чтобы ты заплескал всю комнату… Зачем он, по-твоему, это написал, а? Никто же не собирался проверять, был он тут или не был. А вдруг это фальшивка, сделанная по прошлогодней записи? Тогда, значит, наверху вовсе даже не Моттрам.
— Не спеши, придет время — узнаем… По-моему, смысл имеет только одна версия: он приехал сюда, заведомо зная, что живым не уедет. Потому и решил сделать в книге запись, которая создаст впечатление, будто он прибыл сюда как обычно и
— Дата хотя бы правильная, а?
— Разумеется. Какой смысл ее фальсифицировать, если всегда можно проверить по счету. Хозяйки привыкли точно записывать, когда приезжают постояльцы.
— Тогда смотри: он приехал тринадцатого, а вчера утром, во вторник, был найден мертвым. Тринадцатое — это понедельник, выходит, он провел здесь всего одну ночь.
— Ладно, надеюсь, мы сумеем разузнать обо всем у его секретаря. Не больно-то мне охота лишний час наслаждаться обществом миссис Дэвис. А теперь плесни-ка мне еще чайку, если там осталось. Ужас как хочется пить.
Глава 4
ГОСТИНИЧНЫЙ НОМЕР
Бридоны не убереглись от еще одной порции миссис Дэвис: очень скоро она пришла сообщить, что для них приготовлена наверху большая комната, если угодно, она их проводит, только осторожно — потолок над лестницей низковат, можно ушибиться. Дом и правда был несуразный, как обычно в провинциальных гостиницах, на трех или четырех уровнях; даже из одного номера в другой так просто не попадешь — непременно ходи вверх-вниз или вниз-вверх по ступенькам. На лестничной площадке миссис Дэвис обернулась и театральным жестом указала на дверь, помеченную цифрой «5».
— Здесь! — возгласила она, и целая гамма чувств, прозвучавшая в ее голосе, не оставила сомнений в том, что именно здесь находится. В этот миг, явно повергнув миссис Дэвис в замешательство, дверь отворилась, и в коридор вышел невысокий смуглый джентльмен; как позднее выяснилось, Бридоны совершенно правильно угадали в нем секретаря. Следом за ним, в штатском, шагал полицейский — сей факт не скроешь никакой маскировкой. Обыкновенно Бридон вел свои разыскания самостоятельно, а зачастую и без ведома официальных представителей закона. Однако нынче судьба сыграла ему на руку.
— Ба! — воскликнул он. — Лейланд!
Он не ошибся; однако я не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями встречи — удивленными возгласами, расспросами, воспоминаниями, объяснениями. В войну Лейланд и Бридон два с лишним года служили в одном батальоне; было это в ту пору, когда власти наконец осознали, что в Англии определенно не хватает молодежи из хороших семей, которую можно одеть в офицерский мундир, и инспектор полиции, зарекомендовавший себя как результативный работник, с легкостью получил офицерский чин, а после демобилизации с такой же легкостью вернулся на прежнее место. Воспоминаниям о давнем армейском братстве конца-краю не предвиделось, на людей сугубо штатских они только скуку наводили, поэтому Бринкман спустился вниз, а Анджела Бридон ушла к себе, не дожидаясь, когда приятели вдоволь наговорятся; более того, даже миссис Дэвис, которой не удавалось вставить ни словечка, ретировалась на кухню.
— Здорово все-таки, — сказал наконец Лейланд. — Я наверняка останусь здесь на несколько дней, пока мало-мальски не проясню ситуацию. Если ты занимаешься этим же делом, ссориться мы с тобой не станем. Хотя, откровенно говоря, я не вполне понимаю, с какой целью тебя сюда прислали.
— Видишь ли, этот человек застрахован на очень крупную сумму, а Компания по той или иной причине склонна подозревать самоубийство. Если это подозрение подтвердится, они, конечно, платить не будут.
— Я бы на твоем месте повременил с выводами денек-другой. Вам с миссис Бридон не грех и передохнуть немножко… Хотя версия самоубийства в данном случае сразу отпадает.
— Но ведь, оставляя газ открытым, люди кончают с собой, верно?
— Да, однако они не встают и не закрывают газ, чтобы затем лечь и умереть. И окно не отворяют, и не забывают его закрыть…
— Газ был закрыт? А окно распахнуто? Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, если это было самоубийство, то очень уж странное, а если несчастный случай, то опять-таки очень странный. Заметь, я говорю это тебе, но ты, уж пожалуйста, держи язык за зубами. Кое-кто здесь, в гостинице, знает больше, чем надо. Словом, молчок!
— Понятно. Давай-ка посмотрим, кто у нас тут есть. Моттрамовский секретарь, потом, очевидно, тот старый джентльмен, которого я видел у реки, миссис Дэвис, буфетчица и коридорный — больше я пока ни о ком не слыхал. Правильно, подозрения с них снимать нельзя. Но я бы хотел, если ты позволишь, взглянуть на комнату. Мне кажется, там найдется кое-что любопытное.
— Тогда, по-моему, лучше сделать это прямо сейчас. Вечером приедут за покойником, а покуда в комнате почти ничего не трогали. И светло еще, можно все осмотреть.
Гостиница явно знавала лучшие дни, потому что этот номер, как и бридоновский, был весьма просторный и определенно мог служить этакой однокомнатной квартиркой. Но обои давно требовали замены, мебель вытерлась, отделка не могла похвастаться изяществом — короче говоря, пулфордский богач приезжал сюда наверняка лишь потому, что здешние края славились превосходной рыбалкой и другой приличной гостиницы поблизости не найдешь. В Чилторпе, хотя поселок стоял возле бурной реки, электричества не было; однако гостиница и один-два соседних дома освещались ацетиленом, который поступал от генератора, снабжавшего квартиру священника и приходский дом. Этот-то газ, чей неприятный запах еще и теперь, два дня спустя, висел в воздухе, надо полагать, и был виной тому, что на кровати перед Бридоном и Лейландом покоился хладный труп.
Бридон на него даже не смотрел. В медицине наш детектив был профаном, да и причина смерти не вызывала сомнений — и местный доктор, и врач, приглашенный полицией, единодушно заявили, что все симптомы характерны для отравления газом, иные симптомы отсутствуют, нет ни следов насилия, ни даже следов борьбы; человек, вероятно, умер во сне, как если бы принял слишком большую дозу наркотика. У изголовья кровати стоял стакан с засохшими остатками какой-то белесой субстанции. Заметив его, Бридон вопросительно взглянул на Лейланда.
Тот покачал головой.
— Без толку. Мы делали анализ, это какое-то слабенькое снотворное. Моттрам изредка принимал его, когда плохо спал, особенно не дома. Штука совершенно невинная, по словам врачей, человека не убьет, даже если он целое ведро выпьет.
— Да, теперь ясно, почему он так крепко спал, что не почувствовал утечки газа.
— Верно, но коли уж на то пошло, тут есть над чем поразмыслить. Я имею в виду, если это убийство, то совершил его, видимо, кто-то хорошо знавший привычки Моттрама.
— Конечно, если это убийство. Но если мы имеем дело с самоубийством, напрашивается вывод, что человек накачался снотворным, рассчитывая умереть не так мучительно. А вот несчастный случай однозначно отпадает: больно уж все складно — свалился от снотворного в ту самую ночь, когда газ остался открытым. Ну-ка, посмотри, что тут с газом…
Неподалеку от двери на стене был газовый рожок, первоначально комната не имела другого освещения. Но когда из нее сделали «первоклассный» номер, для газа смонтировали еще один выход и длинной резиновой трубкой соединили его с лампой, которая стояла у окна, на письменном столе. Итак, всего было три вентиля, рядышком, возле рожка. Один открывал горелку самого рожка, второй обеспечивал работу настольной лампы, а третий, наиболее старый, ближний к стене, перекрывал поступление ацетилена к обеим горелкам сразу. Сейчас этот третий вентиль был закрыт; точно так же закрыт был вентиль рожка, а вот вентиль настольной лампы — открыт.
— Они были в таком положении, когда нашли труп? — спросил Бридон.
— Да. Мы, конечно, успели покрутить их туда-сюда, проверили, обе ли горелки действуют нормально. Оказалось, все исправно. Кроме того, проверили, нет ли на вентилях отпечатков пальцев — ну, ты знаешь, с помощью порошка.
— И как?
— «Пальчики» есть только на общем вентиле: его открыли, надавив справа большим пальцем. И ни малейших следов, показывающих, что газ закрывали.
— Чертовски странно.
— Перчатки?
— A-а, ну да, ведь, по-твоему, это убийство. Все равно, если даже так, убийца, очевидно, сперва открыл вентиль, а потом закрыл. Почему же в одном случае он прятал следы, а в другом нет?
— Видишь ли, газ-то открыл Моттрам. Общим вентилем. Вентиль от настольной лампы, похоже, был открыт все время — по крайней мере следов на нем нет. Тоже странно.
— Да, если он хотел всем внушить, что покончил с собой. Если же нет, сам понимаешь, ситуация весьма смахивает на блеф.
— Понимаю, ты считаешь, что это самоубийство, замаскированное под несчастный случай. А по-моему, это убийство, замаскированное под самоубийство. Для тебя главная трудность, как я полагаю, — объяснить, каким образом вентиль оказался закрытым.
— А для тебя?
— Не буду скрывать: дверь была заперта, и ключ торчал изнутри.
— Но как же тогда вошли в комнату и обнаружили труп?
— Взломали дверь и вошли. Она от старости трухлявая, как и все в этом доме, петли выскочили вместе с шурупами. Вот, гляди, шурупы пришлось заменить.
— Дверь, значит, заперта изнутри. А окно? — Бридон пересек комнату. — Решетка?
Окно было старинное, с частым переплетом, зарешеченное изнутри — чтобы кто попало не совался. Створки открываются наружу, но до самой стены не доходят: под углом сорок пять градусов к ней срабатывают пружинные защелки. Как раз в таком положении и застал окно Бридон.
— Ишь ты! Оно и тогда было в таком положении? — спросил он.
— Точь-в-точь. Открыто настежь. Вот и пойми, от чего газ не выдувало сразу на улицу, ведь, по словам Бринкмана, ночью в понедельник был сильный ветер. С другой стороны, при этакой решетке влезть в комнату никто вроде бы не мог.
— Думаю, ты еще хлебнешь трудностей с твоей версией.
— А ты, Бридон, с твоей. Взгляни-ка на эту рубашку. Запонки были аккуратно вставлены еще с вечера, и рубашка, заметь, чистая — видно, что ее еще не надевали. Скажешь, человек, который собирается покончить с собой, станет валандаться с какими-то дурацкими запонками?
— А по-твоему, человек пойдет на рыбалку в крахмальной сорочке?
— Да, если он преуспевающий фабрикант. Мысль о том, что для занятий спортом надо надевать специальную одежду, принадлежит имущему классу. Если хочешь знать, я видел фермера, который косить вышел в манишке, лишь бы всем было ясно: он фермер, а не поденщик.
— Допустим, ты прав, но разве человек, решивший покончить с собой, не может вставить в рубашку запонки только затем, чтобы, глядя на это, никто и не подумал о самоубийстве? Не забывай, речь идет о полумиллионном наследстве. Невелик труд — ради таких-то денег!
— Я вижу, ты совершенно уверен, так что спорить бессмысленно. А не то бы я добавил, что он еще и часы завел.
— Ну и что? Педанту куда труднее оставить часы незаведенными. Кстати, он курил? — спросил Бридон.
— Бринкман говорит, не курил. Судя по всему, так и есть.
— Надо бы издать закон, обязывающий людей курить. Особенно в постели… Если б он курил в постели, мы бы небось добыли очень неплохую информацию насчет его истинных планов. Но как я понимаю, в спальне он, уж во всяком случае, не курил; спичка тут всего одна — ею зажгли газ, и она даже на четверть дюйма не сгорела.
— Мне эта спичка тоже покоя не дает, — кивнул Лейланд. — На каминной полке целый коробок лежит, но там спички самые обыкновенные. А эта размером поменьше, и в карманах у него я таких больше не нашел.
— Может, служанка заходила зажечь газ?
— Исключено. По крайней мере миссис Дэвис говорит, что у них это не принято.
— Он лег спать, когда уже стемнело?
— По словам Бринкмана, было около десяти. Дорогу под ногами разглядишь, но и только. Вот ему и пришлось зажечь газ, чтобы вставить в рубашку запонки… Между прочим, на столе осталось письмо, вероятно, написанное позавчера, поздно вечером, хотя доказать это мы не в состоянии.
— Письмо? Что-нибудь важное?
— Адресованное в какую-то местную пулфордскую газетенку. Вот, прочти, если хочешь. — И Лейланд, взяв из бювара лист бумаги, подал его Бридону.
Текст гласил:
«Редактору „Пулфорд игзэминер“ Милостивый государь!
Ваш корреспондент, некто „Брут“, выражая недовольство закрытием Моттрамовского центра отдыха в семь часов вечера, пишет, что этот подаренный городу Центр „сооружен на деньги, отнятые у бедняков“. Так вот, милостивый государь, я не имею касательства к решениям муниципалитета об открытии Центра отдыха и закрытии оного. Я пишу вам как частное лицо, как гражданин, который сделал все, что в моих силах, чтобы жизнь граждан Пулфорда стала повольготней, и хочу знать, зачем нужно вовлекать мое имя в эту дискуссию, да еще в таких оскорбительных формулировках, которые использовал „Брут“. Этот Центр отдыха подарен мною пулфордским жителям двенадцать лет назад, и вовсе даже не потому, что я надумал „откупиться“, а потому как мне шибко хотелось, чтобы они, особенно ребятишки, кой-когда подышали свежим воздухом. Ежели „Брут“ соизволит предъявить документы, которые обскажут, где и как мои работники получали меньше, чем положено…»
На этом месте письмо обрывалось.
— Пером он не больно-то ловко владел, — заметил Бридон. — Думаю, утречком нашему приятелю Бринкману пришлось бы переводить все это на английский. Да-да, я знаю, что ты сейчас скажешь: если б он решил покончить с собой, то или не стал бы вовсе начинать письмо, или потрудился бы дописать его до конца. Но как бы там ни было, мне это письмо не нравится… Между прочим, пора нам идти обедать, а то они Бог весть чего напридумывают! Еще вообразят, что мы тут слишком долго вынюхиваем, а? Ладно, Лейланд, я не буду портить тебе музыку. Как насчет пари на пять фунтов — самоубийство или убийство?
— А что? Я не против. Тогда давай без секретов.
— Давай. Играем в открытую. Но каждый будет ежедневно записывать свои подозрения и аргументировать их, а потом мы сравним свои заметки. A-а, миссис Дэвис? Да, конечно, сейчас идем.
Глава 5
УЖИН И МИСТЕР БРИНКМАН
Кухня миссис Дэвис если и не вполне оправдывала иронические выпады старого джентльмена, то все же не лишала их основания. Подобно всем представительницам своего класса, хозяйка охотно пользовалась речевыми уловками и всегда недооценивала количество, говоря о большой суповой миске как о «капельке супа», но переоценивала качество, изо дня в день предлагая постояльцам на ужин «хорошую отбивную». Отбивная-то на столе неизменно появлялась, однако же, по выражению старого джентльмена, «хорошая отбивная» внесла бы приятное разнообразие. С той же неизбежностью, с какой на завтрак подавали яичницу с беконом, на ужин вас потчевали отбивной котлетой, а «немного сладких фруктов на десерт» знаменовало появление унылого бланманже (миссис Дэвис называла его формой, по главному атрибуту) и горсти охлажденных слив ренклод. Сливы были не иначе как из сада Алкиноя[9], потому что их сезон продолжался круглый год. Останься Анджела здесь недели на две, она бы, наверное, вплотную занялась миссис Дэвис и подбросила ей кой-какие интересные идеи. А так она смирилась, чувствуя, что самоубийство в доме и без того доставило хозяйке массу хлопот, с другими встрясками лучше повременить.
Столовая в «Бремени зол» была недостаточно велика, чтобы общество могло расположиться за разными столиками, тихонько беседуя и подозрительно поглядывая на соседей. Здесь был один-единственный стол на всех, а это требовало от постояльцев беспрерывных упражнений в вымученном добродушии. Бридон с Лейландом ломали голову над тайной верхней комнаты и пребывали в созерцательном расположении духа; Бринкман откровенно нервничал и отчаянно старался избегать разговоров о трагедии; Анджела, которая не впервые оказывалась в подобной ситуации, благоразумно помалкивала. Только старый джентльмен, по всей видимости, чувствовал себя совершенно непринужденно, с полнейшим хладнокровием рассуждая о Моттраме в той иронической манере, которая, похоже, была его неотъемлемой особенностью. Бринкман весьма ловко парировал его выпады, показывая присутствующим, что он и мир повидал, и вообще не дурак, хотя и обделен чувством юмора.
К примеру, в ответ на избитый вопрос о его рыбацких успехах, старый джентльмен сказал:
— Нет, увы, должен признать, я ничего не поймал. Однако ж, мне кажется, я вправе без хвастовства утверждать, что кой-каких рыбешек вспугнул. Удивительно все-таки, что Моттрам, этот ваш баснословный богач, ездил на рыбалку в такое невозможное место, ведь тут о каждой пойманной рыбке впору в газете писать. Будь у меня этакая прорва деньжищ, я бы ездил в Шотландию или даже в Норвегию, хотя, откровенно говоря, не люблю скандинавов. Я никогда их не видел, но неуемные похвалы, которые расточали им учебники географии моего детства, вызывают у меня глубочайшую к ним антипатию.
— Думаю, — заметил Бринкман, — у шведов найдутся кое-какие изъяны, способные излечить вас от этой антипатии. Что же до бедняги Моттрама, то он ездил сюда по очень простой причине: он здешний, Чилторп ему — родной дом.
— Вот как, — сказал старый джентльмен, причем без особого любопытства.
— А ведь верно, — вставила Анджела, — мы видели на карте название Моттрам. Выходит, покойный был вроде как здешним сквайром?
— Вовсе нет, — ответил Бринкман. — Его предки позаимствовали имя у деревни, а не наоборот. Начал он тут с большого магазина, а затем, когда преуспел в Пулфорде, передал его кому-то из родни. После-то он с ними рассорился, но слабость к этим местам питал по-прежнему. Удивительно, сколько еще в Англии таких вот фамилий. Никакой клановой системой не объяснишь. И все же готов побиться об заклад: каждая десятая семья в этом поселке зовется Пиллок.
— Тут, скорее, напрашивается мысль о случайности рождения, а не о выборе… — сказал старый джентльмен. — Так вы говорите, семейство бедняги Моттрама родом из этих краев?
— По-моему, здесь жили многие поколения Моттрамов. Но в обычае давать людям имя по месту есть все же что-то сугубо английское. У большинства народов господствует патронимическая тенденция, например у валлийцев или у русских. А у нас, как видно, переберется человек на новое место и мигом получает прозвище Джон из Чилторпа, а потомки его так навсегда Чилторпами и остаются.
— Странная идея, — старый джентльмен упрямо муссировал неприятную тему, — приехать в родные пенаты и отправиться к праотцам. Вокруг этого поднимается столько шума, даже скандалы бывают. Я лично, если надумаю покончить счеты с жизнью, уеду куда-нибудь в глушь — в Маргит, к примеру, — и постараюсь испортить ему репутацию, всплыв хладным трупом возле пирса.
— И потерпите неудачу, сэр, — возразил Бринкман, — в смысле порчи репутации. В наше время репутацию нельзя ни улучшить, ни испортить — можно только сделать рекламу. Честное слово, я уверен, если некая фирма, рекламируя свои сигареты, объявит их отвратными, любознательная публика не замедлит раскошелиться.
— Нынче у миссис Дэвис было сколько угодно любознательной публики. Уверяю вас, когда я утром пошел на рыбалку, за мной на почтительном расстоянии следовала стайка мелюзги — должно быть, мальчишки вообразили, что я намерен обыскать дно реки. Кстати, если полиция в самом деле примется обшаривать реку, интересно, найдут они в итоге хоть одну рыбешку или нет. Вы разрешите мне при этом присутствовать, сэр? — Он повернулся к Лейланду, который был явно раздосадован его заявлением.
Анджеле пришлось вмешаться и спросить, кто из героев «Happy Thoughts» без конца упрашивал своего приятеля приехать и вычислить пруд. Тягостный разговор вилял из стороны в сторону, но мистер Поултни — так звали старого джентльмена — каждый раз возвращался к теме, занимавшей мысли всех присутствующих, а остальные каждый раз пытались его отвлечь. Бридон предусмотрительно помалкивал. Он хотел позднее потолковать с Бринкманом без свидетелей и твердо решил не давать секретарю возможности загодя составить мнение о его, Бридона, персоне.
После ужина как раз и подвернулся удобный случай: Бринкман мгновенно клюнул на предложение выкурить сигару и прогуляться в прохладе летнего вечера. Бридон рассчитывал посидеть на мосту, но, как выяснилось, все сидячие места в этот час были уже заняты. Тогда Бринкман предложил пройтись к Долгой заводи, однако Бридон эту идею отверг: дескать, далековато. Они поднялись немного вверх по холму и обнаружили возле дороги лавочку из тех, что редко бывают заняты и словно приглашают запыхавшихся путников отдохнуть. Здесь можно было посидеть в уединении, глядя, как пламенеют в лучах заката облака и сгущаются тени над вершинами холмов.
— Я, знаете ли, из Бесподобной. Миссис Дэвис наверняка вам говорила. Ну а чтобы у вас не было никаких сомнений, взгляните, вот моя карточка. Когда случаются подобные вещи, Компания посылает меня посмотреть, что к чему. Ясное дело, береженых Бог бережет. («Пусть этот Бринкман, — сказал Майлс Анджеле, — думает, что я тупица и болван; чем ниже он меня оценит, тем лучше».)
— Я не совсем понимаю… — начал Бринкман.
— Да тут и понимать нечего — самоубийство, сами знаете. И они, между прочим, не то чтобы принимают его совершенно в штыки. Случалось, и платили, когда клиент явно был не в себе. Но это идет вразрез с ихними принципами. Я к тому, что, если у человека хватает духу наложить на себя руки, он должен считаться с риском. Хотя для вас это, наверно, большая неприятность, мистер Брикман…
— Бринкман.
— Простите, у меня ужасная память на имена. В общем, я имею в виду, вам не очень-то приятно, что тут столько народу шастает-вынюхивает, но ничего не попишешь, разбираться все равно надо, и, похоже, говорить стоит именно с вами. Как по-вашему, с головой у него было все в порядке?
— Он был совершенно нормальный, не хуже нас с вами. В жизни не встречал более трезвого и рассудительного человека.
— Н-да, это важно. Вы не против, если я возьму кое-что на карандаш? Память у меня хреновая. A-а, вот еще что: наш приятель ни на что в последнее время не жаловался? На здоровье, к примеру?
Крохотная заминка, продолжительностью в ту самую роковую долю секунды, которая показывает, что собеседник обдумывает ответ. Затем Бринкман сказал:
Поделиться книгой: