Дочь мадам Бовари

– Спасибо, я тоже планировала позавтракать, да только не помешаю ли вам? – она кивнула на стол и чей-то второй прибор, который стоял на столе. «На чашке – помада», – почему-то ревниво отметила она.

– Нет, вы мне не помешаете. Лариса, а вы как предпочитаете завтракать – плотно или легкий «перекус»?

Лариса замешкалась – она вообще собиралась выпить кофе и, может, съесть какую-нибудь булочку. Во-первых, этот ресторан был не из дешевых, а во-вторых, она давно отвыкла есть по утрам. Но сейчас она почувствовала голод, ей понравился ресторан, на небе не было ни облачка – все это вместе плюс чрезвычайно обаятельный собеседник – и выбор был сделан в пользу бутерброда «Крок-мадам», сметаны с сахаром и кофе с молоком.

– Правильно вы решили, – одобрительно кивнул Костин, – «Крок-мадам» – это вкусно и элегантно одновременно. Крок, как известно, по-французски – «хрустеть». Бутерброд ведь должны поджарить, в конце концов. А я же, пожалуй, съем яичницу с ветчиной и сыром. Кофе буду черный, а к нему – имбирное печенье. Они здесь пекут самые вкусные. – Лариса понимающе кивнула головой – это печенье было и ее любимым лакомством.

Официант, ловивший каждое слово, подхватил взглядом финальный кивок Костина и исчез.

– Вот, теперь у нас достаточно времени, чтобы выкурить самую сладкую сигарету за день, утреннюю сигарету. – Костин потянулся за пачкой сигарет и зажигалкой.

– Вы наверняка не знаете, откуда произошло слово «никотин»?

– Не знаю.

– Я где-то читал, что вещество, выделенное из табака, алкалоид, назвали никотином в честь французского посла в Португалии Жана-Нико де Вильмена. Собственно, ученые-химики использовали только часть его имени, Нико. Правда, посол, обожавший курение и утверждавший, что табак помогает от зубной боли, заворота кишок и несчастной любви, жил в 1560 году, а вот никотин в чистом виде выделили только в 1828. Этот Жан-Нико, видать, всю плешь проел своим курением, если его имя в веках сохранилось.

Лариса рассмеялась. Костин замечательно рассказывал, лицо во время рассказа оставалось непроницаемым, на жесты он был скуп. В силу этого эффект от рассказа был сильнее. Еще Лариса обратила внимание, что он путается, называя ее то на «вы», то на «ты».

– Давайте перейдем на «ты», – предложила она.

– Отлично, – согласился он и добавил: – Но наша договоренность вовсе не означает, что я вам буду говорить «ты». У меня переход на «ты» происходит всегда очень сложно.

Лариса уже перестала смущаться и переживать из-за своего внешнего вида. Сегодня в утренней спешке она не успела уложить волосы, а заплела их в нетугую косу. На ней были индийские джинсы, случайно купленные в универмаге, на ногах спортивные туфли. Вид у нее был скорее дачно-походный. В Риге же, даже на взморье, в Юрмалу, поваляться на пляже обычно ездили в элегантных одеждах. «Ладно, что уж теперь тут. Как оделась – так оделась!»

Официант наконец принес им заказ. Поставив огромные сервировочные тарелки, он разложил столовые приборы, а буквально через минуту появилась официантка с тарелками чуть поменьше. На одной из них дымилась яичница с сыром и ветчиной, а на другой лежал огромный двухслойный квадрат поджаренного хлеба, между слоями которого розовела ветчина, а с боков свешивался краешек расплавленного сыра. Сверху это великолепие венчала яичница-глазунья. Лариса сглотнула слюну:

– Очень красиво, даже есть жаль.

– Ешьте, то есть я хотел сказать, ешь, «Крок-мадам» хорош горячим. Между прочим, если у вас в бутерброде еще окажется немного соуса бешамель, то уж совсем классический вариант, самый правильный, парижский. Но, впрочем, и без соуса, думаю, неплохо.

Сам Костин уже с аппетитом ел. Лариса аккуратно разрезала дымящийся зажаренный бутерброд. Костин был прав, во-первых, вкусно, а во-вторых, классика, с соусом бешамель. Несколько минут прошли в уютном, дружеском молчании. Оба с аппетитом поглощали блюда. Лариса искоса посматривала на Вадима.

Они закончили завтракать и теперь сидели перед чашками с кофе. Костин опять закурил, Лариса, отказавшись от сигареты, блаженно жмурилась. Сюда, на этот ресторанный островок, наконец доползло солнышко. День стоял спокойный, такие в Риге случаются не очень уж и часто.

– Ты мне скажи, что же тебя занесло сюда, в эту часть города? Если, конечно, не секрет.

– Какой секрет?! Я просто гуляла.

– В рабочий день, ранним утром, спецкор почти центральной республиканской газеты просто гуляет, – Костин притворно нахмурился.

– Ага, просто гуляю, – Лариса сочла неуместным рассказывать про отъезд дочери. Костина это не касается.

– Впрочем, это одна из прелестей творческих профессий – несоблюдение режима дня. Я вот тоже… – Тут Костин запнулся, но Лариса этого не заметила. Она сидела и думала о том, что сейчас они встанут из-за стола, дойдут до выхода из парка, а потом разойдутся в разные стороны. На этом сказка под названием «Вадим Костин» для нее закончится. И вообще, эта встреча, этот разговор, этот завтрак – не более чем мираж. Ей стало грустно. Одиночество, которое она ощутила после отъезда родных, усилилось. По улицам она будет бродить одна, в магазин она пойдет одна, и дома ее никто не ждет. «Где-то я просчиталась. Мне плохо от одиночества», – Лариса почувствовала, что настроение испортилось…

– Ты что, меня не слышишь?! Ау?! И лицо какое-то плаксивое сделала. Так пойдем, или у тебя дела какие-то есть редакционные? – Костин внимательно смотрел на нее.

– Куда пойдем? – очнулась Лариса.

– Да куда хочешь, погуляем, потом где-нибудь перекусим, а?

До нее дошло, что он ей говорит. «Конечно же, согласна! Что тут спрашивать!» – подумала она, а вслух произнесла:

– Даже не знаю, столько всяких дел. Впрочем, давай. Надо себе и выходные устраивать.

Они решили, что сегодня будут ходить пешком. Никаких такси, автобусов, трамваев.

– Ты даже не представляешь, какой маленький город Рига. Из конца в конец, мы, конечно, имеем в виду Старый город, без новых микрорайонов, можно обойти за день, а то и за полдня. Смотря где и на сколько останавливаться. – Вадим шел рядом с Ларисой и рассуждал. – Между прочим, архитектором этого квартала был сам Эйзенштейн, отец режиссера Эйзенштейна.

– Ты словно экскурсию проводишь. Я знаю о Риге не меньше твоего. Я тут, можно сказать, с младенчества. Рига – мой родной город.

– Да, а я думал, что ты приехала сюда недавно.

– Почему ты так думал?

– Не знаю, мне так показалось.

Лариса пожала плечами. Как расценивать слова Вадима? Это комплимент? Что он имел в виду? «У меня на радостях мозг отказывает. Какого черта я задумываюсь над каждым его словом? Человек гуляет, просто разговаривает. Я же, как та старая дева, которая в каждом контролере, который предлагает купить билет, видит жениха». Лариса посмотрела на Костина:

– С тобой невозможно ходить по улицам – женщины просто глаз не отводят.

К ее удивлению, Вадим радостно расплылся в улыбке. «Вот тебе и барин, сердцеед, светский человек. А падок на такую ерунду. Ей-богу, ребенок!» – ей стало весело.

Галантность Костина – легенда журналистского мира – не позволяла ему оставить Ларису в покое. Дорогу они переходили под руку. Каждая, самая незначительная возвышенность под ногами заставляла его бережно поддерживать Ларису под локоть. Она смущалась от такого внимания – складывалось впечатление, что она самозванка и внимание Вадима ей достается по ошибке. Костин же был оживлен, постоянно смеялся, шутил.

– Ты какой-то сегодня удивительный, я тебя таким еще не видела.

– А мы с тобой не так часто встречаемся, – Вадим посмотрел на нее, как ей показалось, со значением. От его слов в ее недоверчивой душе что-то дрогнуло. А тут он еще прибавил:

– Я сам себя таким не видел и не помню. Это все, наверное, оттого, что я счастлив.

Вот оно. Неужели эти слова относятся к ней? Ведь он никуда не спешит – если бы она ему надоела или была бы неинтересна, он бы точно что-нибудь придумал, чтобы исчезнуть. А он, наоборот, придумывает новые маршруты, вспоминает, когда в зоопарке выходной, читает афиши:

– Смотри, концерт какой хороший. Московский оркестр приезжает, Верди исполнять будут. Хочешь пойти?

– Даже не знаю, – опять невпопад ответила Лариса, – концерт хороший, но я не одета и вообще.

– Лариса, концерт будет только через две недели. Тебе две недели хватит, чтобы одеться?

Она расхохоталась. Сейчас ей хватило бы и пары минут. Она не может ошибаться, он старается быть приятным, он ухаживает за ней. Ухаживает ненавязчиво, так, чтобы не поставить и себя, и ее в дурацкое положение. Это ведь она о нем почти все знает, вырезает его статьи из журналов и газет, следит за его поездками. Это она в него влюблена с того самого дня, как упала к его ногам и ногам виртуоза Самойлова. А Костин, наверное, думает, что у нее есть кто-то, поэтому так деликатен. А у нее никого нет. Кроме дочери, родителей и Марите. И его, Костина. Лариса отчетливо поняла, что вся ее жизнь в последнее время так или иначе связана с Вадимом.

– Через две недели? Хорошо, через две недели. Я люблю Верди.

Особо не задумываясь о маршруте, они шли по широким «буржуазным» улицам с доходными домами. Сворачивали во дворы, проходя их насквозь, удивлялись неожиданным архитектурным находкам, проходя мимо магазинов, разглядывали витрины.

– Смотри-ка, какая редкость!

Лариса оглянулась, Костин застрял у витрины большого антикварного магазина.

– Что ты увидел?

– Часы, наручные, очень старые.

Лариса подошла и увидела небольшие, мужские часы на старом красивом ремешке.

– Это редкость, им около ста лет. Но дело даже не в возрасте, дело в оформлении. Смотри, как сделан циферблат?! Видишь, на циферблате волнистый узор?

Лариса присмотрелась. Действительно, на больших наручных часах, что были выставлены в витрине, по всему циферблату проходили волнистые линии. Они почему-то ей напомнили вафельные тортики, верх которых был украшен точно так же.

– Этот узор называется «гильоше». Часы с таким циферблатом были у моего деда. Правда, непонятно, куда они делись.

Лариса и Вадим еще немного потоптались у витрины, а потом двинулись дальше.

Они прошли весь центр, заглянули на Бастионную горку, на которой, по преданию, делал привал Петр Первый, вышли к Пороховой башне, прошли по улице Вальню и вывернули за вокзалом к Центральному рынку. «Так странно, мой сегодняшний, такой длинный и такой необычный день начинался на вокзале, похоже, закончится он тоже где-то здесь неподалеку», – Лариса чувствовала усталость.

– Ты еле идешь? Ничего, сейчас мы будем обедать, а там дальше посмотрим. – Костин неожиданно ступил на проезжую часть и поднял руку. Такси появилось словно из-под земли. «Мистика! В Риге такси поймать сейчас просто немыслимо, а ему это за секунду удалось. Ждали его, что ли, здесь!»

В машине Лариса сбросила туфли и блаженно пошевелила ногами. На переднем сиденье Костин что-то по-латышски объяснял водителю. По рижским меркам ехали они долго. Лариса видела, что они по Понтонному мосту пересекли Даугаву, въехали в зеленый сосновый массив. Машина пролетела по небольшому, короткому шоссе и повернула направо, перед глазами Ларисы открылась удивительная картина. Не широкая, коричневатая от послеполуденного солнца, река петляла в зеленой низине и уходила куда-то вверх, по направлению к морю.

– Это Лиелупе? – Лариса прильнула к окну.

– Да, эта речка – Лиелупе. Видишь, она здесь еще узкая. Широкой она будет дальше, ближе к Юрмале, к морю.

Тут Вадим что-то опять подсказал водителю, машина прибавила скорости, проехала небольшой перелесок и остановилась почти прямо на берегу реки. Лариса с минуту подумала, а потом, махнув рукой, как была, босиком вышла из машины. Ноги провалились в нежный прохладный речной песок. Пока Костин расплачивался с водителем, Лариса огляделась. Она увидела небольшой причал с яхтами. Яхты были небольшие, они легонько покачивались на воде, и, если смотреть только на верхушки их двигающихся мачт, можно было подумать, что они, яхты, бегут куда-то наперегонки. На берегу было несколько строений из потемневшего дерева. Выглядели они как сараи и прочие хозяйственные постройки, в которые давно не заглядывал хозяин. Тем временем такси уехало.

– Ну, что? Нравится здесь?

Ларисе нравилось, только было не очень понятно, зачем они сюда приехали.

– Хорошо здесь, только пустынно.

– А разве это плохо?! В городе довольно людей, а здесь, за городом, они не нужны, – Костин улыбнулся, а у Ларисы заныло сердце. Улыбка была такая родная, такая обаятельная, принадлежавшая только ей, и никому больше. Ей нравилось, что вокруг них было пусто.

– Да нет, хорошо, тихо здесь.

– Пойдем обедать, – Костин взял ее под руку.

– А куда, здесь есть кафе?

– Есть.

Они подошли к одному из деревянных строений. На крыше, придавленной безветрием, полулежал флаг. На крыльце стояли старые пни, а в них цвели фиолетовые цветы. Широкая занозистая дверь была чуть-чуть приоткрыта, и в нее виден полумрак заставленного снастями помещения. Костин легко взбежал на крыльцо, решительно дернул дверь и держал ее, пока Лариса не вошла в прохладу, пахнущую соленой водой, песком, водорослями. За темными сенями, где стояли снасти, весла, сети и прочие лодочно-рыбацкие принадлежности, оказалась большая светлая комната, вся в сосновом дереве, с мягким светом. Здесь стояли низкие диваны, деревянные столы с холщовыми скатертями, удобные тяжелые стулья. На звук их шагов вышел огромный краснолицый человек.

– Зараза, ты, Костин, как принято говорить у вас, у русских. Ты сколько времени у меня не был?

Мужчины обнялись.

Через полчаса Лариса и Костин сидели за столом, перед ними стояли тарелки с жареной рыбой и салатом. Аппетит они нагуляли отменный, поэтому первые минут десять не перемолвились даже словечком. Все их внимание было поглощено мелкой, зажаренной в сухарях рыбешкой. Салат дожидался своего часа.

– Ох, как же вкусно, – наконец промолвила Лариса, переведя дух и оглядывая пустой ресторанчик. – Слушай, а что, мы здесь одни?

– Пока – да, но скоро приедут те, чьи лодки здесь стоят. Некуда будет упасть яблоку. Это же яхт-клуб. Причем очень старый, до революции еще был на этом самом месте. Течение реки здесь спокойное, удобная гавань. У меня много здесь друзей. А рыба хороша, оторваться невозможно. – Рыбешку он ел руками, аппетитно похрустывая маленькими, поджаристыми хвостиками. – А еще говорят, что салака – простая рыба. Да вкусней такой простой рыбы – поискать.

– А вот на салат меня не хватит, – Лариса посмотрела на огромную плошку с мелко нашинкованными огурцами, помидорами, укропом и бордовой стружкой репчатого лука.

– Ты посиди немного, отдохни. А потом и с салатом справишься. – Костин большой ложкой зачерпнул салат и с аккуратной жадностью отправил ее в рот. – М-м-м-м… Какая прелесть. Это просто сказочно.

От взгляда на него у Ларисы потекли слюнки. Она взяла вилку и подвинула к себе салатницу…

Чай, свежий, черный, они пили с кексом.

– Все, я даже не могу встать, – Лариса откинулась на спинку стула. Костин, прищурившись, как кот, смотрел на нее сытыми глазами и пускал кольца дыма в потолок.

«Как странно, он даже рыбу руками ест, как аристократ. Нет, как интеллигент, настоящих аристократов я почти не видела, – поправила себя Лариса, – носит смокинг, говорит по-английски и ест руками рыбу». Ее разморило, и она вполуха слушала Вадима.

– Нет, самый вкусный десерт – это аштарак. Восточная кухня по этой части вообще не отличается разнообразием. Все больше используют орехи, мед, фрукты. Так вот, вкус аштарака – сухофруктов, начиненных орехами – зависит от правильно выбранного сочетания. Например, в чернослив никогда не положат фисташки или кешью – слишком деликатный вкус у этих орехов. С черносливом используют грецкий орех, фундук. А вот с курагой или урюком – пожалуйста, кешью или фисташки.

– Откуда ты все это знаешь?

– Понятия не имею. Встречалось на моем пути…

– Пойдем походим, а то я сейчас усну.

– Пойдем, у нас есть еще немного времени.

– Ты спешишь? – Лариса очень не хотела, чтобы этот день заканчивался. Но усталость и здравый смысл подсказывали, что бороться с этим смысла не имеет.

– Нет, я никуда не спешу. Правда, надо один звонок сделать, но чем позже я его сделаю, тем лучше. Человек должен выспаться.

Лариса и Вадим вышли на берег. Река, успокоенная тихим погожим днем, была почти неподвижна.

– Какой сегодня длинный день, – Лариса прошла совсем немного и присела на перевернутую лодку.

– Устала? – Вадим остановился неподалеку.

– Ужасно. У меня день начался рано-рано.

– Какое совпадение, у меня сегодня тоже. Хотел статью написать, просили в «Обзор», но что-то стало лень. Выходные тоже должны быть.

– Согласна. Но сейчас мне кажется, что мы много и долго работали.

– Потерпи, сейчас Витас освободится, и поедем домой.

Лариса хотела удивиться, но сил на это ей не хватило. Она произнесла только:

– Вот скажи, как у тебя, простого смертного, так все просто получается? И в ресторанах лучших ты завсегдатай, и город знаешь, и в архитектуре разбираешься, и в яхт-клуб записан, хотя лодки у тебя нет? И такси появляются ровно тогда, когда тебе это надо? Может, какой-то секрет есть?

– Нет никакого секрета! Просто я общительный человек, у меня много знакомых и друзей.

– А такси? – Лариса дурачилась. Она устала и не хотела даже двигаться, а сидеть на перевернутой лодке было хорошо – ноги отдыхали в песке, прохладный, неподвижный воздух смешивался с речной тиной, из леса долетал запах нагретой сосновой хвои.

– Такси тоже. Но домой мы вернемся по воде.

– Это как?

– Сядем в лодку и доплывем прямо до причала у Замка. А там до твоей улицы рукой подать!

– Мы поплывем?! – казалось, сегодня удивить Ларису было невозможно, но Костину это удалось.

Через двадцать минут легкий моторный катер мчался в сторону реки Даугавы. Лариса и Вадим сидели на корме, на плечи Ларисы была накинута джинсовая куртка Вадима. «Как же я устала! Я даже не могу пальцем пошевелить», – подумала Лариса, и ее голова сонно опустилась на плечо Костина.

– Путешественница, просыпайся, мы приехали, – Ларису кто-то тряс за плечо. Она открыла глаза – такси стояло около ее дома.

– Ты сама-то доберешься до квартиры? – Вадим заглядывал ей в лицо.

– Да, конечно, – она улыбнулась, сонная, и неожиданно для себя поцеловала Вадима в губы, – спасибо тебе, это было просто великолепно.

Вадим на мгновение замер, затем мягко обнял ее и ответил ласковым поцелуем. Лариса вышла из машины и вошла в подъезд. Такси отъехало только тогда, когда в ее окнах зажегся свет…

Мягкий медведь занял всю ее подушку. Игрушечная толстенькая спина с округлой попой пристроилась к ее щеке и не давала нормально дышать. «Дочка, забери мишку, он мне мешает!» – Лариса проговорила это еще во сне и тут же вспомнила, что она в квартире одна. «Ах да, они же вчера уехали! И сегодня уже часа через три будут звонить, как добрались! А медведя она специально мне подсунула в кровать, я ведь не разрешила брать много игрушек». Лариса бережно взяла медведя, положила его под бок и стала вспоминать вчерашний удивительный день.

Как порой случается, события слегка перемешались, а их значимость была несколько переоценена. «Что это было?» – десятый раз подряд за последние сутки подумала Лариса. И точно так же, как и вчера, попыталась честно ответить на свой вопрос: «Так, просто провели время. А что, ему не с кем его проводить? Добрая половина женского населения Риги сбежится, помани он только пальцем. Нет, конечно, мы знакомы, можно сказать, вместе работаем, он мне помог в истории с Самойловым. Но ведь это же не основания для такого совершенно однозначного флирта. А я его, дура, в губы поцеловала!»

Ее утреннее настроение было похоже на дачные грядки – сорняки, то есть сомнения, появлялись откуда ни возьмись. Лариса заерзала под одеялом – вчерашний поцелуй был от души. Она была благодарна ему за такой чудесный день, за внимание и заботу о ней, наконец, за деликатность. Лариса оценила его сдержанность – ни одного личного вопроса или намека. Хотя она могла бы ему рассказать о своей семье, дочке, о том, как развелась с мужем. Вадим Костин, с его полным отсутствием даже намека на пошлость в обращении с людьми, был благодарным слушателем. Но она не решилась, поскольку сама не знала, как теперь оценить свои прошлые поступки. Но вчера и без ее откровений было достаточно личностных моментов. Ларисе на минуту показалось, что минувший день вполне может считаться началом отношений, пусть не однозначно любовных, но тесных дружеских. Впрочем… На дружеское поведение это тоже мало смахивало. Она вспомнила, как Костин держал ее за руку, как смотрел на нее за столом, как заботливо укрывал курткой на катере. «Мне что, десять лет! Я не могу отличить обычную вежливость от ухаживаний?!» Перед тем как встать с постели, Лариса Гуляева пришла к определенному выводу – она Костину нравится, вчера он ухаживал за ней, и от нее зависит то, как дальше будут развиваться их отношения. Придя к такому выводу, она расслабилась, раздумала вылезать из постели и решила пойти на работу к трем часам. «Ничего, я корреспондент, специальный, мне и поспать полагается!» – думала она. Но заснуть ей не удалось. За чередой воспоминаний о случившейся прогулке последовали мелкие противные соображения. «О чем мы с ним разговаривали?» – мусолила Лариса. И сама себе внезапно отвечала: «А ни о чем! Если вспомнить, то ничего серьезного, умного, весомого… Все разговоры о пустяках, Причем говорил в основном Костин». Лариса привставала в постели, как будто эта поза могла помочь ей расшифровать происшедшее.

В душе Ларисы летали качели – от восторженного замирания до неприятно-реалистического раздражения. Она вспоминала, что за весь день настроение Костина почти не менялось, только временами на него находило как-то ребячье озорство, как будто он о чем-то вспоминал, и это делало его безумно счастливым.

В редакции Гуляева появилась в четыре часа дня. Она застала ту самую суету, которая предваряет окончательную сдачу материалов, разработку макета и подписание свежего номера газеты. В отделе информации она увидела только Лену Пестик, которая что-то ворчала, правя свой текст.

– Что, секвестируем? – пошутила Лариса.

– Не то слово, половину газеты оставили под какую-то «информационную бомбу» от Гунара. Самого «бомбиста» нет и не будет больше месяца. Материалы будет присылать с курьером. Там, понимаешь ли, «репортаж с внедрением».

– Понятно, – разочарованно протянула Лариса, – а с чем связано-то «внедрение»?

– В курсе только ответственный. Знаю, что вопрос решился давно, Гунар поэтому уже три недели в отпуске. Чтобы правдоподобней все было…

Лариса вспомнила, что Гунар что-то такое говорил про какую-то контору, за которой давно уже наблюдает. Но она тогда слушала не очень внимательно – свои дела, дочка и, опять же, Костин.

– У нас отдел что-то совсем пустой, – бросила в воздух Лариса.

– Ребята на заданиях, а Сумарокова в командировке. Вчера в четыре часа утра уехала, уж не знаю почему, но только Илга предложила ей взять редакционную машину, а та отказалась. Георгий-то, сама знаешь, в Москве, – Лена оторвалась от своего материала, – уж не знаю, кто отвозил Сумарокову в три часа ночи на вокзал!

«Вокзал, опять вокзал – видимо, у всех вчера был день расставаний!» Лариса постаралась избавиться от подозрительности. Ей на минуту показалось, что именно Костин отвез на вокзал Сумарокову. Иначе почему он так рано оказался в ресторане, почему он повторял, что почти не спал ночью, почему он говорил, что очень счастлив?! Все это промелькнуло у нее в голове, но потом она себя одернула: «Вряд ли, почему он тогда не отправился домой спать?! А предложил мне прогулку на целый день!» Успокоив себя таким образом, Лариса еще немного покрутилась в редакции, отвлекая дежурных от их хлопот, и покинула редакцию в совершеннейшем душевном беспорядке.

«Славная она, и лицо такое хорошее, правильное, и фигурка. Все есть, но… ничего нет, – думал Вадим о вчерашнем дне. – Да, на фоне Лили все меркнут и кажутся «беззубыми», что ли. Как она на меня смотрела? Словно Дюймовочка на крота, безропотно. В ней чувствуется какая-то безграничная преданность. Если бы я захотел, мог бы воспользоваться правом «красивого человека», – думал Вадим о вчерашнем дне. Была у него такая теория, которую он озвучивал в тесном кругу близких приятелей. От этой теории попахивало дешевым ницшеанством, но самому Вадиму она очень нравилась. – Видите ли, красивые люди – это особая каста. Им позволено все или почти все. Они не рискуют оказаться смешными или жалкими, они без страха и сомнений предъявляют свои права, будучи совершенно уверенными в их законности. Представьте себе некрасивого мужчину, который вздумал ухаживать за красивой женщиной. Он будет жалок! Красивый мужчина в этой ситуации станет героем, поскольку обречен на успех, даже в случае неуспеха. Красивым людям удается все – и власть, и творчество, и жизнь! И, что самое любопытное, красота определяет их мировоззрение. Она формирует их психологию, психологию победителя.

– Тем не менее в Спарте тебя бы сбросили со скалы еще в младенчестве, – как-то заметил его приятель.

– Это почему же? – встрепенулся неприятно удивленный Костин.

– А у тебя верхний правый клык криво сидит!

Этот небольшой изъян в практически идеальной внешности Костина не портил. Более того, придавал ему некоторую мужественность и обаяние.

Костин лелеял свою теорию и обожал проверять ее на практике. Вот и сейчас он был уверен, что, попробуй он соблазнить Ларису Гуляеву, несомненно, в этом преуспел бы. Размышления на подобные темы совершенно не противоречили, как ему казалось, прочному чувству к Лиле Сумароковой. Ночь, проведенную с Лилей, он не забыл, как не оставил свои планы увести ее от Георгия. Что же касается этической стороны подобных взаимоотношений – то он был согласен с классиком: «Закат старой морали – это когда она еще способна мучить нас, но уже не способна поддерживать!»

Вадим сидел у окошка на заседании публицистов, слушал, как обсуждаются насущные проблемы, и скучал. На эти заседания он ходил исключительно для сбора материала – здесь встречалось столько типажей, описывай не хочу. Вот, например, Замиекс. Бывший педагог, как он себя называл, а на самом деле учитель труда из Резекне. В жизни никогда ничего не писал, до тех пор пока в их школу не приехало местное начальство из гороно. Начальству, помимо всего прочего, показали табуретки, сделанные учениками под руководством Замиекса. Начальству поделки понравились, и оно решило на одной из них посидеть. Под толстой дамой табуретка сломалась – то ли на этот вес изделие не было рассчитано, то ли дерево было трухлявое, то ли крепеж недостаточно прочный. Тетку из гороно поднимали всем миром, а Замиекса стали потихоньку выживать из школы, намекая на его любовь к «темному рижскому». Вот в этот-то час в нем проснулся публицист. Замиекс стал не только жаловаться на несправедливость, он принялся писать в газеты и журналы. Что удивительно, его гневные письма сначала печатали в рубриках «Читатель прислал письмо» или «Откровенный разговор», а потом и вовсе как самостоятельное произведение. Замиекс сначала писал о проблемах школы, потом перешел на проблемы воспитания подрастающего поколения. Сейчас Замиекс считался одним из ведущих публицистов республики, который освещал темы исключительно гражданского или политического толка. Ни одна телепередача, ни один «круглый стол» не обходились без этого бывшего учителя труда. Костин слушал, как Замиекс важно вещал о задачах публицистики на «текущий, сложный, противоречивый и полный перемен период» и делал пометки в своем блокноте. Замиекс, от которого не укрылось это движение, гордо расправил плечи – ведь не каждый день такая звезда, как Вадим Костин, конспектирует его, Замиекса, выступление. Но Костин и не думал записывать за председателем секции его благоглупости. Он, по обыкновению, делал заметки к своей книге.

«Клубок сплетен», или, может быть, она будет называться… Вадим не знал, как он назовет свою первую книгу. Да и, собственно, это было не так важно – Вадим был из тех, кто прежде всего думал не о форме и оформлении, а о сути. А суть была такова – жизнь многообразна не явлениями, а характерами. Вадим, помня из курса советской литературы, что основа – это люди, в своей первой книге хотел нарисовать характеры, и, уже как следствие, судьбы, этими характерами обусловленные. Костин не расставался с блокнотом, неустанно фиксируя происходящее вокруг. Официанты, таксисты, просто случайные собеседники, не говоря уже о людях, с которыми он сталкивался по роду своих занятий, – все они теперь становились изучаемым материалом. Впоследствии, через много лет, Костин так и не смог найти ответ на вопрос, зачем он тогда написал и издал такую книгу. Сейчас же хотелось немного скандальной славы и оголтелого читательского внимания.

Работа секции публицистов заканчивалась в баре Дома писателей. Все уже достаточно устали, чтобы всухомятку обсуждать насущные проблемы и слушать менторство председателя. Костин решил не оставаться и стал спускаться вниз. На лестнице его окликнули:

– Вадим!

Лариса Гуляева в открытом ярком сарафане и в босоножках на шпильке стояла в фойе у афиш.

– Привет, как ты? Выспалась? – Вадим удивился тому, как Лариса изменилась – она казалась тоньше, загорелые плечи матово блестели под желтоватыми лампами фойе, лицо с румянцем было совсем детским. – Вчерашний день тебе пошел на пользу!

– Ну да, свежий воздух полезен всем. А ты куда?

Вадим вместо ответа неопределенно развел руками.

– Может, кофейку попьем, а то у меня с утра столько всяких хлопот было. – Лариса врала и старалась не прислушиваться к биению своего сердца.

Костин посмотрел на часы. До встречи с Лилей Сумароковой еще было два с половиной часа. По рижским меркам и с рижскими расстояниями – целая вечность. Он перевел взгляд на Ларису и согласился:

– С удовольствием, и даже не буду спрашивать, как ты здесь оказалась и что ты здесь делаешь!

Лариса смущенно и счастливо рассмеялась.

– Ты пробовала коктейль «Гарибальди»? Нет?! Господи, какой пробел в твоем образовании! Я сейчас тебе расскажу, как его делают. Берут кампари, можно красный вермут, апельсиновый сок и дольки красного апельсина. Все смешивают, можно со льдом, можно – без.

– У меня два вопроса. Первый – почему «Гарибальди», а второй – а если не найдут красные апельсины?

– Относительно названия – ничего сказать не могу. Коктейль красный, может, это потому, что сторонники Гарибальди носили красные шарфы? А апельсины можно взять любые… Обрати внимание, как у него сложен платок в нагрудном кармане? – Вадим еле заметно кивнул в сторону известного оперного певца. – Отец рассказывал, что его приглашали в Европу, он отказался. В пятидесятые слыл самым известным франтом.

– А что удивительного в этом платке?

– Да, собственно, ничего, просто метка времени. Дело в том, что так платки складывали в сороковых-пятидесятых годах. Не уголком, а узкой полоской. Моду ввели американские ведущие актеры, называется она – TV Fold.

Лариса посмотрела на высокого седого мужчину, сидевшего в одиночестве на мягком диване. На столике перед ним стояла чашка кофе и рюмка с рижским бальзамом. Одет он был в толстый твидовый пиджак, лацканы которого свидетельствовали о времени его пошива. Во-первых, они были широкими, такие уже не шили лет тридцать, а во-вторых, они были немного замаслены. Но из нагрудного кармана этого видавшего вида пиджака торчала белоснежная полосочка.

Лариса вернулась домой и, лежа на тахте в своем любимом сарафане, вспоминала подробности встречи. То, что она выглядела прекрасно, – в этом у нее не было сомнений, она по глазам Костина это видела. Он не сводил взгляда с ее загорелых плеч и груди. То, что на этот раз она была разговорчива, остроумна и кокетлива, – тоже не требовало подтверждения. То, что Костин был галантен и мил, – и с этим спорить не приходилось. Оставалось несколько моментов, которые ей сейчас хотелось прояснить. Почему он так часто смотрел на часы, что стоит за его ласковым поцелуем на прощание и куда он помчался сломя голову, как только пробило восемь часов вечера? Лариса сначала сосредоточилась на поцелуе. Костин целовал ее ласково – осторожно прикасаясь к ее губам, не настаивая, но при этом как-то неотвратимо. За такими поцелуями следует долгое молчание и ожидание поощрения, эти поцелуи как прелюдия к отношениям, откровенным и страстным. Но почему он так часто смотрел на часы и так быстро уехал?

«Как хорошо, что мы с тобой сегодня увиделись! Не пропадай! – Он встревоженно посмотрел по сторонам и против обыкновения не стал ловить машину, а добавил: – Ты сама доберешься, у меня пятнадцать минут до встречи?!» И быстрым шагом пошел в противоположную сторону.

Она добралась сама. Ей было приятно идти через оживленный яркий город. Она шла и несла на себе печать «отношений», печать «свидания». Это добавляло ей обаяния, уверенности и смелости. Мужчины провожали ее взглядами, женщины завидовали, раздражась от ее самоуверенности.

Лариса решила, что ничего сегодня делать не будет. Она займется мелкими, приятными дамскими делами – разберет юбки и платья, достанет и рассортирует туфли, сумки, платки. «Завтра хочу надеть синий костюм. Он меня еще в нем не видел», – подумала она, и ей стало ясно, что завтра она опять будет искать встречи с Костиным. О дочери она подумала поздно вечером, когда засыпала: «Интересно, как он будет к ней относиться? С Айвором Вадим всегда найдет общий язык – он слишком хорошо воспитан, чтобы ревновать или объявлять бойкот. Дура я! Только поцеловались, а я уже о таких подробностях думаю». Испугавшись своей самонадеянности, она стала думать о том, что истории между мужчиной и женщиной имеют всего три-четыре сценария, ничего нового уже никто не придумает, но характеры участников событий окрашивают истории в совершенно разные тона.

Женщина мечется между чувством и чувством долга. Эти «ножницы» порой режут по-живому, не оставляя надежды на компромиссы, потому что компромиссов здесь быть не может. Женщина, будучи по натуре существом, склонным искать во всем согласия, даже эту безнадежную ситуацию старается привести к одному знаменателю. Но, убедившись, что это невозможно, она делает выбор. И этот выбор чреват такими муками, что думаешь, а не лучше ли предоставить свою судьбу случаю и обстоятельствам. Как это ни странно, но этот, с первого взгляда безответственный и слабовольный, выбор свойствен натурам как раз сильным. Им хватает терпения и выдержки, силы воли и осторожности не принимать решения в состоянии любовной горячки. Большая часть почитает за героизм насиловать ситуацию волевыми и крайне болезненными для окружающих решениями.

– Я ухожу от мужа! Я – влюбилась! – провозглашает одна, совершенно не заботясь о том, что ее скорое, принятое под влиянием минуты решение доставит массу огорчений и хлопот ничего не подозревающей второй половине. Если бы влюбленная жена хоть на минуту «притормозила», то очень скоро выяснилось бы, что муж гораздо приятней, чем этот полузнакомый мужик с неизвестными тебе заморочками, претензиями и шлейфами воспоминаний о том, как кто-то ему варил вкусную манную кашу. И спрашивается, «на кой черт вам эти галеры»?!

В то время как Лариса размышляла о трудностях выбора, Лиля Сумарокова тихо радовалась тому, что она свой выбор сделала, и об этом обстоятельстве твердо и непреклонно сообщила некоторым заинтересованным лицам. Сейчас она наслаждалась утренним кофе за большим круглым столом в своей гостиной. Напротив нее сидел муж Георгий, который в одной руке держал раскрытую свежую газету, в другой – вилку с пышным омлетом. Притворяясь, что читает газету, он пытался разгадать причину внезапного увлечения его жены французской кухней и кухней вообще. До недавних пор Лиля вообще никогда не проявляла никакого интереса к домашней стряпне. Более того, она всегда проводила в жизнь принцип «Не теряй время за едой!».

– Господи, мне две статьи надо сдать, колонку в журнал и одно интервью, а ты хочешь, чтобы я холодец варила! Ты с ума сошел!

Георгий Николаевич вздыхал и отправлялся в кафе «Флора» есть мелкокрошеные мясные волокна в трясущейся субстанции. Но так было два месяца назад. Теперь же в доме все обстояло иначе.

– Как ты смотришь на рыбу а-ля Провансаль?

– Лилечка, а это как?

– Маойнез, травы, лук-шалот, сыр, – отвечала жена.

– А рыба там есть? – недоверчиво спрашивал муж.

– Конечно, во всяком случае, в рецепте она указана.

Рыба по-провансальски, мясо в горшочке, голубцы в соусе «цацик» – чего только не перепробовал за это время Георгий Николаевич. Он ел, удивляясь тому, что Лиля стала проводить столько времени на кухне, тому, что почти каждое утро она вставала теперь на полчаса раньше (а всегда было наоборот, он просыпался первый, и в его обязанности входило приготовление завтрака), варила кашу, жарила яйца и взбивала омлет. Она была ласкова, предупредительна и страшно сексуальна. Георгию Николаевичу казалось, что они переживают второй медовый месяц. Причем этот второй месяц был не в пример приятней того, первого, когда капризная молодая жена устраивала истерики по каждому ничтожному поводу, надеясь таким образом победить в войне разногласий на уровне ценностей: «Твоя рыбалка – это полная чушь! Я предпочитаю что-нибудь более интеллектуальное, например чтение книг». Сейчас же Лиля его удивила, привезя ему из командировки подарок – поплавки и какую-то импортную леску.

– Вот, случайно увидела, может, пригодится тебе.

Тот вечер, после первого свидания с Костиным, когда она дала себе обещание сделать мужа счастливым, она помнила очень хорошо. Прошло два месяца, за которые деятельная Лиля почти полностью перекроила семейную жизнь. В доме стало пахнуть пирогами. Каждую субботу у них бывали гости – исключительно друзья Георгия. «Мормышка», «блесна», «подсекать» – эти слова звучали в их доме все чаще и чаще.

– Ты спокойно можешь отправиться на рыбалку, ничего за выходные здесь не произойдет, – говорила Лиля мужу.

Георгий подозрительно смотрел на нее, но она тут же добавляла:

– Я, пожалуй, поеду с тобой. Свежим воздухом не мешает подышать и мне.

И она ехала и орала не своим голосом, когда муж вытаскивал тщедушную сельдь, и пила, не морщась, чай со смородиновыми листьями (тогда как из напитков всегда признавала только кофе), и спала в машине, скрючившись на заднем сиденье, поджав под себя промокшие ноги.

В спальне Лиля восхищала мужа абсолютно развратным поведением. На смену действительно существовавшему прозрачному дождевику, пришли ярко-красные сапоги на шпильке и ярко-красный пеньюар.

Георгий Николаевич пребывал от всего этого в удивленно-радостной настороженности.

Лиля наслаждалась и его удивлением, и тайными страстными встречами с Вадимом, которого она держала в напряжении своей независимостью, и тем, что она смогла каким-то невероятным образом примирить чувство с чувством долга. Своему любовнику Костину она так и сказала:

– Видишь ли, один литературный герой, обращаясь к жене, сказал: «У меня в жизни есть только ты, маменька и Вольтер!» Так вот, у меня есть работа, муж и ты. Именно в такой последовательности.

Костин крепко и зло задумался.

Надо сказать, что именно в этот период Лиля Сумарокова написала свои лучшие материалы и получила предложение от издательства выпустить книгу очерков.

Было еще одно обстоятельство, которое несколько облегчало положение Лили – у нее не было детей, и потому чувство долга распространялось только на одного человека, мужа Георгия, человека взрослого, самостоятельного и зависящего от ситуации ровно настолько, насколько он считал нужным зависеть.

Лариса Гуляева не имела мужа, но имела дочь, и поэтому ее положение было серьезнее. Чувство, которому она отдалась безоглядно, входило в резкое противоречие с чувством долга. Став тенью Костина, растворившись в его жизни, она в конце концов ограничила общение с дочкой обязательным эмоциональным материнским минимумом, а потом стала испытывать самое страшное чувство, которое может испытать женщина, – чувство вины перед ребенком. В чем конкретно она виновата, ей было сложно сформулировать, более того, она уговаривала себя, что если вдруг свяжет свою жизнь с Костиным, то дочь от этого только выиграет. Она себя убеждала, что ею движет забота о будущем дочери. «Во-первых, у нее будет полная семья. Костин умен, образован, отлично воспитан – не это ли лучший пример для подрастающего ребенка. Он обладает авторитетом, известен. Наконец, он из хорошей семьи, не пьет», – Лариса уговаривала себя и скатывалась в душевное рабство. Она так была влюблена в Костина, что отказывалась признавать очевидные вещи. У нее перед глазами стояло их первое настоящее свидание, которое состоялось у нее в квартире.

– Что случилось? Из-за чего такой конфликт с ответственным? – Лариса размешала соломинкой коктейль. Они сидели на террасе «Молочного кафе». Пойти сюда предложила Лариса. Перед этим она точно высчитала, что Костин будет в редакции, заранее приехала и ждала, пока он закончит разговаривать с ответственным. Костин просидел в кабинете у Георгия Николаевича достаточно долго и вышел красный и злой. Лариса, знавшая, что между Костиным и ответственным отношения с некоторых пор осложнились (что с удовольствием и интересом отметила Лиля Сумарокова), решила, что Вадиму сейчас требуется поддержка.

– Кофе попьем?

Костин взглянул на нее отсутствующим взглядом, как будто до сих пор находился под впечатлением от разговора.

– Не знаю, у меня еще тут дела… Иди одна, боюсь, я сейчас плохой собеседник.

– Одна я не пойду. Я хочу с тобой, – Лариса взглянула ему в глаза, – я, вообще, только тебя и жду здесь.

Вадим наконец внимательно посмотрел на нее:

– Лар, у меня препоганейшее настроение, и я боюсь его испортить другим.

– А ты не бойся, пошли, я тебя вылечу…

Костин нерешительно потоптался на месте, потом махнул рукой:

– Пошли!

В кафе они заказали кофе, бутерброды и коктейли. На вопрос Ларисы Вадим не хотел отвечать, пришлось бы рассказывать о многом, в том числе и об отношениях с Лилей. Нет, муж, он же ответственный секретарь, ничего не знал о романе, но тем не менее былая дружба, на которую самонадеянно рассчитывал Вадим, как-то постепенно превратилась в тихое, упрямое противостояние. Георгий Николаевич все чаще и чаще был недоволен работой мэтра Вадима Костина. Более того, самые лучшие места в газете все чаще и чаще отдавались двум журналисткам – Сумароковой и Гуляевой. Спорить с Георгием по этим вопросам было сложно и унизительно. Костина охватывали противоречивые чувства. С одной стороны – он удачливый любовник и мог высокомерно смотреть на обманутого мужа. Но с другой стороны, этот обманутый муж выглядел таким счастливым, что невольно закрадывалось сомнение – кто кого обманывает и водит за нос. К тому же претензии к материалам Костина были обоснованные – в последнее время, занятый своей книгой, Вадим писал кое-как, без былой силы. А вот Лариса Гуляева от материала к материалу становилась все профессиональнее. Об этом ответственный секретарь не преминул сообщить и сегодня. Сейчас, глядя на Ларису, Вадим уклончиво-иронично пробормотал:

– Да, кто ж поймет его, это начальство. Ему же не угодишь!

Переведя себя, таким образом, в пострадавшие, Костин добавил:

– Водки хочется, но нельзя – еще работать…

И тут Лариса произнесла:

– Я завтра буду дома, приходи-ка обедать, а лучше ужинать – днем я писать буду.

– Обещать не могу, но постараюсь, – в голосе Вадима Лариса уловила нерешительность.

– Приходи, спокойно посидим, поговорим. Это лучше, чем все в себе держать.

Костин хотел было что-то возразить, но не стал. В действительности поделиться проблемами ему было не с кем. Друзей, с которыми он мог бы откровенно разговаривать, у него не было. Лиля Сумарокова не признавала в мужчинах слабостей, терпеть не могла жалобы и предпочитала разговаривать о творческих проблемах, искусстве и общечеловеческих ценностях. Проблемы конкретных людей ее, как правило, не интересовали. Но даже такой циничный оптимист, как Вадим Костин, нуждался в утешении. Миловидная женщина, сидевшая напротив, была в него влюблена (надо быть полным дураком, чтобы этого не понять). Она симпатична, умна, но самое главное – не требовательна. С ней можно вести себя просто, без обычного напряжения, которое охватывало его в присутствии Лили. Вадим посмотрел на Ларису, на ее спокойное, ласковое лицо, на плечи, покрытые легким загаром, он почему-то представил ее в домашнем халате, в тапочках, и ему отчаянно захотелось как можно быстрей уйти из этого кафе, скрыться от людей, от взглядов. «Хорошо бы сейчас валяться на диване, тупо смотреть в телевизор, но не в полном гнусном одиночестве, а чтобы в другой комнате копошилась какая-нибудь живая душа. Лариса подойдет. Она достаточно воспитана, чтобы чувствовать полутона, достаточно умна, чтобы не заниматься самообманом, и, наконец, у нее есть ребенок, а это гарантирует отсутствие истерик при расставании». Вадим не бравировал цинизмом, но наедине с собой любил ясность и точность.

– Ты знаешь, я с удовольствием к тебе завтра приду в гости. Ты только скажи, что надо купить к ужину.

Лариса зарделась, засуетилась:

– Ничего не надо, у меня все есть!

– О господи, тогда я все куплю сам на собственное усмотрение.

– Да нет же, не стоит…

Надо ли говорить, что весь следующий день Лариса занималась исключительно домашними делами. С самого утра она убирала, мыла и украшала и без того чистую и ухоженную квартиру. Потом она готовила ужин – жаренную в сухарях камбалу и цветную капусту под сливочным соусом. На десерт она купила мороженое, которое перемешала с клубникой. Кофе в доме у нее был всегда. Когда было уже все готово и ей оставалось немного передохнуть и переодеться, она вдруг вспомнила, что хотела испечь сырное печенье. «Вдруг он пива захочет! А у меня к пиву ничего нет!» – думала она и торопливо замешивала тесто. Она успела испечь печенье, но не успела высушить голову – пришлось длинные волосы сворачивать в тугой валик и закалывать шпильками. Иначе волосы, почувствовав свободу, станут дыбом – Лариса всегда тратила около часа на сушку и укладку своих волнистых волос.

Звонок прозвенел тогда, когда Лариса пыталась справиться с еще влажными волосами.

– Привет! А что это у тебя? – Лариса указала на огромный сверток в руках гостя.

– Сначала возьми цветы, а то розы будут пахнуть тиной, – Вадим протянул ей небольшой элегантный букет – только в Риге умеют из трех роз сделать замысловатую композицию. Лариса, покраснев, приняла букет и пошла ставить его в вазу. Вадим тем временем по-хозяйски прошел на кухню и положил сверток в раковину.

– Ты здесь ничего не трогай, я это готовить буду сам. Не волнуйся, твоя образцовая кухня будет в полном порядке!

– А что там? Что ты принес?

– Я рано утром съездил в совхоз и купил миног. Ты любишь миноги?

Лариса терпеть не могла этих то ли змей, то ли рыб. Но на лице изобразила восторг:

– Конечно, только мы сначала поужинаем, а потом ты уже займешься миногами…

Вадим, успевший рассмотреть и узенькие светлые джинсы, идеально сидящие на хозяйке, и белую футболочку, подчеркивающую ее грудь, подумал, что, скорее всего, и ужином, и миногами они займутся гораздо позже. Он подошел к Ларисе, обнял ее за плечи и поцеловал в губы.

– Слушай, а тут, кроме кухни и гостиной, какие-нибудь еще комнаты есть? – переводя дух, спросил Вадим.

– Есть, – кивнула она головой, указывая на закрытую дверь спальни, – кладовка.

Он рассмеялся и легко подхватил ее на руки…

В гулком дворе хлопала дверца угольного подвала. Звук был негромкий, но настойчивый и тревожный. Лариса прислушалась, этот звук был слышен и позавчера, и вчера, и сегодня утром. И она не обращала на него никакого внимания. Но сейчас он ее раздражал. Она боролась с желанием встать, одеться, спуститься вниз и закрыть дверь на деревянную щеколду. Но Вадим, обнявший ее, так трогательно спал, что она боялась пошевелиться. «Усталый, одинокий человек! – думала она, поглаживая его по волосам. – Как интересно бывает, с виду такой независимый, такой успешный, а вот ведь…»

У Ларисы от умиления и любви душа превратилась в маленький комочек. Такое чувство она еще испытывала, когда маленькая дочка садилась ей на колени и обнимала за шею. «Господи, вот если бы только было можно – я, она и он!» Вадим пошевелился, разомкнул руки, и она, пользуясь моментом, выскользнула из постели – надо было принять душ, разогреть ужин, накрыть на стол. Когда она выходила из комнаты, Вадим, не открывая глаза, перевернулся на другой бок, и она услышала его сонное дыхание. Через несколько минут, стоя в душе и разглядывая себя в зеркало, она подумала, что близость с Вадимом не была ах какой потрясающей. Да, он умелый, ласковый, отлично знает, как обращаться с женщинами, но того сумасшествия, которого она так ждала, представляя их первую близость, его, этого сумасшествия, не было. «Мне все равно было хорошо, и я его очень люблю», – она вдруг опять почувствовала желание. Ей захотелось пойти и тотчас же его разбудить, растормошить, целовать его губы, шею, грудь. Она минуту пребывала в нерешительности, потом встала под теплый душ и, почувствовав, как вода ласкает ее, облекая тело в прозрачный кокон, удовлетворенно вздохнула.

Проснулся Вадим, когда было уже совсем темно. Он немного полежал, со сна не соображая, где находится. Потом потянулся и встал. В гостиной он нашел Ларису, лежавшую на диване с книжкой и одетую в уютную домашнюю пижаму. Увидев его, она рассмеялась:

– Медведь в зимней спячке. Ты представляешь, который теперь час?

– Понятия не имею и совершенно не хочу знать.

Вадим, натянувший на себя только джинсы, выглядел очень мужественно и соблазнительно. Лариса задержала взгляд на его бедрах, что от него не укрылось.

– Снимай свою пижаму, а то я ее сейчас на тебе порву, у меня сил много, я выспался.

Лариса засмеялась и в мгновение ока оказалась раздетой…

В этот раз все было великолепно. Позже Лариса, сидящая напротив Вадима и наблюдающая, как он поглощает рыбу, позавидовала сама себе. Вот оно, сумасшествие, вот она, страсть, с криками и стонами, вот она, нежность, когда кажется, что этот второй человек – продолжение тебя, ты сам. Лариса отложила вилку, минуту смотрела на жующего Костина и вдруг произнесла:

– Я тебя так люблю, что, если ты меня обманешь, я не знаю, что с собой сделаю.

Костин только улыбнулся – он столько раз слышал подобные речи, что даже имел на этот случай дежурный ответ:

– Поверь, я не дам тебе ни малейшего повода сомневаться в моей благонадежности!

Жизнь Ларисы Гуляевой приобрела гармонию. У нее была хорошенькая, маленькая дочь, которая гостила у счастливых бабушки и дедушки, была любимая работа и карьера, стремительно набирающая обороты, наконец она была влюблена, была, как ей казалось, любима. Она гордилась тем, что выбор Вадима Костина пал на нее, и старалась всеми силами соответствовать. Больше всего ей нравилось, что в ее жизни появилось… расписание. Это расписание полностью зависело от Костина, но она на это не обращала внимания. Важно было совсем другое – уютные вечера в ее квартире, когда усталый мужчина валился на диван с газетой, его насмешливые реплики доносились до нее, стоявшей на кухне и торопливо резавшей салат.

– Ты представляешь, мне сегодня предложили… – из-за газеты слышался самодовольный голос.

– Да ты что?! – реагировала она, не забывая поправлять волосы, одергивать футболку и одновременно изысканно сервировать стол. Лариса старалась, чтобы ее советы были дельными, остроумными и оригинальными. «Вот Лиля Сумарокова сказала бы, что…» – иногда вспыхивало у нее в мозгу. От неизбежности сравнения она страдала, но утешала себя тем, что Костин сейчас лежит на ее диване.

За стол они садились под звуки какой-нибудь старой французской песни – Лариса заранее ставила кассету в магнитофон и одним нажатием кнопки довершала создание рая. Костин, сибарит и гурман, искренне хвалил ее стряпню, блаженно щурился на свечи, которые исправно зажигала Лариса, предвкушал спокойный уютный вечер. И все это время не переставал сравнивать Ларису с Лилей. «Чего-то в этой милой женщине не хватает», – думал он, понимая, что это в Лиле всего слишком много – темперамента, острого ума, энергии и обаяния. В Ларисе все это было приглушено, она растворялась в любовнике. Костин был великодушен: «Лариса – как стена, а ее окружение – плющ. Не будет стены, и плющ упадет. Но все равно…»

Эти их вечера были долгими, до последнего фильма по телевизору, до последнего кусочка тортика со свежезаваренным чаем, до дремоты, которая сковывает речь. Лариса хотела нетерпеливых объятий, страсти, разгромленной постели, но близость их была немного сонная, почти семейная, когда партнер знает, что любовью заняться можно и завтра, и послезавтра, и… через неделю. «Он устает, столько всего умудряется сделать за день… И еще эта книга». Лариса заботливо укрывала заснувшего Костина, набрасывала халат и шла покурить в гостиную. Там она старалась насладиться каждой минутой – еще немного, наступит утро, и он уйдет, а она будет опять ревновать, придумывать невесть что, злиться. Но это все будет внутри, внешне она будет мила, приветлива и молчалива – они с Костиным строго договорились, что роман будет тайным. «Правильно. Он молодец, не хочет, чтобы обо мне слухи ходили! В конце концов, у меня дочь!» – думала, выпуская кольца дыма, Лариса, а в глубине души мечтала о том, чтобы каждый в редакции показывал на нее пальцем и шептал: «Любовница Костина. У Сумароковой увела, можно сказать!»

Лариса Костина ревновала. Эта ревность была почти сумасшедшей, и если бы не воспитание, то Лариса бы давно выцарапала ему глаза. Сама себе она говорила, что ревность – это своеобразная игра, непременный атрибут любовных отношений, что без ревности как без соли – пресно и невкусно. Но в глубине души понимала, что ее ревность – это совсем другое. Ее ревность – это страх однолюба. Лариса никого и никогда так не любила, как этого высокомерного, вальяжного мужчину. И из-за этой любви все, что происходило между ними, она готова была воспринимать как нечто постоянное, нечто «на всю жизнь». Лариса была умна, но ее женская душа прилепилась к этим чувствам, ее характер мобилизовал все силы на то, чтобы когда-нибудь выйти замуж за этого человека. Любовь и ревность, мечты и надежды ослепили ее, сделав послушной игрушкой в руках обстоятельств. Все, что до этого было в ее жизни, вдруг стало расплывчатым, облакообразным – реальным, осязаемым, выпуклым, с резкими очертаниями был только Вадим Костин и все, что с ним было связано.

Когда вернулась дочка, толстенькая, раскормленная заботливой бабушкой, Лариса вдруг на миг прозрела – мир на какое-то время приобрел четкие границы. Две ее жизни – дочь и любовь повстречались, и она вдруг растерялась. Стало ясно, что «поделить» себя сложно, почти невозможно. Лариса кинулась было в материнские заботы, но мысли, планы были подчинены все равно Костину. В конце концов Марите, наблюдательная и умная, забрала девочку к себе:

– Пусть у меня побудет. Это все равно что у вас. На одной лестничной площадке живем, одним домом. И вам будет легче – работа тоже не сахар… – Марите все это произнесла угрюмо и удовлетворенно одновременно.

Лариса, быстро себя успокоив, что дочь здесь, рядом, и в любую минуту они могут увидеться, что было правдой, бросилась опять устраивать свою личную жизнь. «Она сейчас маленькая, для нее я делаю все, что в моих силах. Но Костин может уйти, я могу упустить его, а вдруг он – это моя судьба?» Эти мысли ее не покидали, как не покидал суеверный страх – на встрече с ним она всегда надевала большой серебряный браслет с агатом – на счастье.

Упорство, с каким Лариса приручала Костина, удивляло даже ее саму.

– Привет, я на минуту, – скороговоркой произносила она в телефонную трубку, – жду тебя после восьми или как освободишься.

Она бросала трубку, чтобы не услышать отказа – к достоинствам Костина относилась и обязательность. Если встреча была назначена, он являлся обязательно. Лариса старалась быть там, где чаще всего бывает он, при этом вела себя независимо, старалась не попадаться на глаза, а в глубине души мучилась из-за его общительности. Ей казалось, что эта улыбка, эти слова, эти жесты, эта ладная фигура в идеально сидящих костюмах, и вообще весь он, должны принадлежать только ей. Ей хотелось, как собственнице, подойти, взять его под руку, хоть как-то заявить свои права на него. Но она исподтишка наблюдала за ним и старалась как можно быстрее сбежать домой, и за толстыми стенами тешила себя иллюзиями прочных, крепких отношений. Однажды ночью она проснулась оттого, что Костин, который остался у нее на ночь, во сне тихонько что-то забормотал. Лариса прислушалась, ничего не разобрала, потом укрыла его получше и, приобняв его, заплакала. Плакала она от счастья и от страха – ей казалось, что только самая большая несправедливость может его отнять у него.

Костин же, отдавая должное Ларисе, любил Лилю. И эта его любовь была похожа на любовь Ларисы к нему. Костина терзала ревность, страх, подозрения. С Ларисой он встречался только из-за тоски, которая его мучила в отсутствие Лили, и извечной мужской жадности: «Почему нет? В конце концов, я – мужчина». Это оригинальное и совершенно пустое соображение убеждало сильнее всего. В своих мыслях по нескольку раз перебирая разговоры с Лилей, он терзался ее намеками и откровенностью: «Не могу встретиться, Георгию обещала поехать на речку». Ее насмешливостью: «Что ты так переживаешь? Любовь проходит, а дело остается!» Лиля смеялась, поглядывая на него птичьим глазом из-под волнистой, взбитой челки. Костин хотел ее встряхнуть, так, чтобы она перестала смеяться, чтобы она поняла, как он любит ее. Но она ускользала, как ускользает ящерка под камень. Костин, влюбленный до беспамятства, обозленный и рассерженный, ехал в гости к Ларисе. «Не обращай внимания – не в духе, статью надо сдать, и книжка не двигается», – бросал он Ларисе, и та ходила по дому на цыпочках.

Его же встречи с Лилей были точно такими, о каких мечтала Лариса, – с безумно торопливой жадной близостью, с жарким молчанием, с отдыхом на помятой постели. Лиля, лениво вывернувшись, наблюдала за его суетой, за стремлением задержать ее хоть на одно лишнее мгновение и нарочно уезжала раньше, поддразнив его на прощание:

– Не могу, сам знаешь, завтра у меня интервью!

Костин бесился и облегченно вздыхал, что отговоркой не служило свидание с мужем.

Роман Вадима Костина «Клубок сплетен» вышел ранней весной, когда на рижских улицах появились проплешины сухой брусчатки, когда на всех углах стали продаваться маленькие букетики фиалок и каких-то неизвестных белых пахучих цветов, когда женщины, наконец, распахнули плащи и пальто. Тираж был большим – издательство предчувствовало успех. Авторские экземпляры Вадим привез домой и, открыв бутылку дорогого коньяка, уселся в кресло и стал листать страницы. Некоторые абзацы он внимательно прочитывал, что-то пробегал глазами, что-то перелистывал – ему нравился его труд. «Для такой книги, кроме таланта, – нескромно думал Вадим, потягивая коньяк, – надо еще и смелость иметь!» И он понимал, что с этой минуты врагов у него будет больше, чем друзей.

Лиля Сумарокова увидела книгу в книжном магазине и очень удивилась, что крайне редко с ней случалось. «Странно, мог бы рукопись дать почитать!» – думала она и прямо у стенда принялась читать ее с середины. Лиля всегда читала быстро, минут через десять она, не обращая внимания на раздраженный взгляд продавщицы, закрыла книгу, нечаянно заломив пару страниц.

– Вы книгу покупать будете? – продавщица нахмурила брови.

– Вы с ума сошли, я покупаю только качественные вещи, – с этими словами Лиля покинула магазин.

Георгий Николаевич стащил книгу Костина со стола Илги, своей верной помощницы. Илга замахала руками и чуть не поперхнулась зажженной сигаретой, пытаясь ее отнять у шефа. Но Георгий Николаевич попросил сварить ему кофе и удалился в свой кабинет. Вышел он оттуда поздно вечером, домой не поехал, а навестил своего доброго приятеля, занимавшего хороший пост в важном учреждении. Разговаривали они долго и на прощание приятель произнес:

– Давно пора, нечего сиднем сидеть в кресле, да и Лиля впечатлений наберется. А писать? Писать она и там сможет, а сюда материалы пересылать…

Дома Георгия Николаевича встретил отменный ужин, который он похвалил, а в конце как бы невзначай сказал:

– Все-таки мне не удалось отвертеться от назначения, придется ехать в Польшу собкором. Так что собирайся.

На жену он не смотрел. Его лицо, выражавшее растерянность, боль и решимость, было обращено к репродукции картины Константина Маковского «Деревенская девушка». К его удивлению, бури не последовало. Лиля встала со своего места, подошла к мужу и поцеловала в чуть-чуть поредевшие на затылке волосы:

– Не волнуйся, за три дня соберусь. И я всегда хотела посмотреть Варшаву.

Она поняла, что муж прочитал книгу, но извиняться и вообще выяснять отношения не умела.

Лариса Гуляева купила не одну книгу, а сразу пять. В книжном магазине она не удержалась и, счастливо улыбаясь, сообщила продавцу:

– Вы знаете, эту книгу написал очень близкий мне человек. Это и для меня событие. Он такой талантливый, – продавец дежурно поднял брови, что-то вежливо сказал и принялся бечевкой перевязывать тяжелую стопку.

Потом, осторожно неся труд Вадима, она отправилась за шампанским и тортом. На все это Лариса потратила деньги, отложенные на колготки и туфли для дочери. Еле дотащив покупки домой, она сначала («А вдруг Вадим заедет?!») накрыла стол – белая парадная скатерть, в центре стопка книг, ведерко для шампанского, бокалы, торт. Тщательно накрасившись и причесавшись, Лариса уселась в кресло и открыла книгу.

Гунар Бем, сотрудник отдела информации, только что вернулся домой из командировки. Бросив на пол кофры с фотоаппаратурой, он плюхнулся в кресло – обратная дорога была тяжелая, ехали ночью, под дождем. «Так, в душ, потом прилягу на часок поспать, а потом – в редакцию. Сдам материал, узнаю последние новости». Гунар прикрыл глаза, и сон, не церемонясь, завладел им. Ему снилась редакционная летучка, на которой Георгий Николаевич в полной тишине зачем-то стучал карандашом по стеклянному графину. Пустой графин звенел особенно пронзительно-противно. «Господи, оглохнуть можно». Гунар открыл глаза и понял, что графин и ответственный секретарь – это сон, а оглушительно звонящий телефон – это реальность. Гунар нехотя поднялся из кресла и снял трубку:

– Привет, это Валдис из третьего отделения, у нас труп, скандальный! Самоубийство, отравление. Подъезжай, никому больше не звони. Адрес…

– Еду, спасибо, – Гунар записал все на листочке бумаги, накинул куртку, схватил кофр с фотоаппаратом и бросился из квартиры. Предутренний город еще светился неоновыми рекламами, но асфальт и булыжники мостовых из черных уже превратились в серые. Окна отражали посветлевшее небо, а гулкое эхо пустынных улочек заставляло умерить шаг. Припарковав машину на углу Янова двора, Гунар вошел в подъезд старого четырехэтажного дома. На лестничной площадке третьего этажа было всего две квартиры. У дверей одной стояла крупная женщина без возраста. Одной рукой она придерживала необъятный халат, другой утирала слезы и что-то бормотала, рядом с ней стояла фельдшер «Скорой помощи». Тут же что-то записывали в блокноты сотрудники милиции. Другая дверь была настежь раскрыта, и санитары готовились вынести носилки с маленькой фигурой под белой простынкой.

– Ага, это ты?! – Валдис выглянул из-за плеча одного из санитаров. – Давай фотографируй, а потом я тебе подробности сообщу.

Один из санитаров откинул простыню, и Гунар в самоубийце узнал сотрудницу их газеты Ларису Гуляеву.

Часть II

Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек!

Х.Р. Хименес, испанский поэт

Когда на уроках истории класс начал проходить Первую мировую войну, Берта поняла, что ее жизнь, превратилась в настоящую пытку: надо же было немцам назвать пушку Большой Бертой.

Из Берточки-конверточки (кто это только придумал!) она молниеносно превратилась в Большую Берту. Класс ликовал – наконец-то эта долговязая воображала получила по заслугам. Прозвище было не в бровь, а в глаз!

К своему имени она относилась со стоическим спокойствием. Что делать, если в их большой семье была тетушка, известная общественная деятельница, писательница и ученый. Последнее обстоятельство, впрочем, не мешало ей верить в мистику, пророчества и утверждать, что женщинам их рода выпадает любовь исключительно роковая. И что поделаешь, если именем тетушки названа одна из центральных улиц одного небольшого города, научно-исследовательский институт и один немаловажный закон в такой сложной науке, как физиология. Что делать, если бабушка, слово которой в этой семье было законом, провозглашала:

– Это самый знаменитый член нашей семьи. Это первый представитель интеллигенции в нашей семье. Светлая голова и редкой душевности человек.

Родственники поджимали губы, поскольку, с одной стороны, мемориальную доску с решительным профилем тети Берты они, конечно, видели, а с другой стороны, они знали историю ее трех замужеств. Так, свою дочку тетя Берта оставила на попечении второго мужа, когда уходила к третьему. Легенды о ее романах были столь же известны, как и выведенный ею закон физиологии. В альбоме, сохранившемся от тети Берты, можно было найти исключительно мужские фотокарточки. Мужчины все как один были усаты и щеголеваты.

Маленькая тезка тети Берты считала, что имя это неблагозвучно и подходит, скорее, какой-нибудь старой высохшей тетке, а не изящной белокурой девочке. При этом она не обращала внимания на клички, прозвища и ухмылки. Только один раз, в пятом классе, когда она случайно познакомилась с симпатичным мальчиком по имени Андрей, неожиданно для себя соврала:

– Меня зовут, – тут Берта запнулась, а потом уверенно продолжила: – Марина.

И все же на всю свою жизнь она осталась Бертой.

В школе к ней относились по-разному. Ситуация осложнялась тем, что по семейным обстоятельствам она пропустила полтора года учебы и в классе была самой старшей. Девочки в свою компанию ее не принимали, потому что не любили. И было за что – ноги длинные, носик идеальный, коса толстая. К тому же всезнайка – Берта училась почти на «отлично». Мальчики сначала не обращали внимания, потом, с наступлением пубертатного периода от них не стало житья – только самый ленивый ее не дразнил, не дергал за косу, не подставлял подножку и не ржал, когда вслух произносили ее имя. Берта научилась быть терпеливой. В десятом классе эти же мальчики объяснялись ей в любви, пытались проводить до дома, звонили и дышали в трубку. От ее взгляда из-под челки сердца поумневших школьных шалопаев замирали – глаза изумрудного цвета были такими красивыми. Двадцать пятого мая, когда в школе звучал «последний звонок», девочки их класса в белых фартуках и с бантами-капустой на головах суетились, организовывая по случаю окончания занятий вечеринку, в школу вошел молодой человек характерного облика. Он был по-спортивному крепок, плечи обтягивала дорогая черная кожаная куртка, а его широкая шея, украшенная золотой цепью, была втиснута в узкий ворот темной рубашки. Молодой человек поигрывал ключами от машины, на брелке можно было разглядеть логотип культового автомобильного бренда.

– А как мне найти Берту? – молодой человек обратился к пробегающей мимо десятикласснице.

– Какую Берту? – удивилась та.

– А что, в вашей школе много девушек с таким именем? – в свою очередь удивился молодой человек.

– Ах, эту… – десятиклассница внимательно посмотрела на него. – Наверно, в библиотеке зубрит.

Через пять минут из школы выходила Берта под руку с молодым красавцем.

– Куда поедем, в ресторан к Гиви перекусить или сразу в клуб?

– Давай пообедаем, а потом я домой – заниматься надо, – Берта отлично видела, что за ними наблюдает не одна пара глаз. Она вытянулась на носочках и поцеловала молодого человека в щеку:

– Хорошо, что ты догадался меня отсюда вытащить – здесь такая тоска с этими детскими мероприятиями, – добавила, чтобы все слышали.

Выпускные экзамены Берта сдавала уже с ореолом «подружки бандита» Сани. Ей было на это абсолютно наплевать. Она считала дни, когда уедет учиться, а там у нее будет совсем другая жизнь, и ни одноклассники, ни друг Саня, полубандит в кожаной куртке, ни домашние уже не смогут помешать ей сделать то, что она давно планировала.

Сколько себя Берта помнила, ее всегда окружали тайны. И шла ли речь о семейном альбоме с фотографиями, о старых письмах в вечно закрытом на ключ ящике письменного стола или папке со старыми газетными вырезками – Берта понимала, что допытываться и приставать с вопросами к родным, которые прерывали разговоры при ее появлении, бесполезно. На все она получала многозначительное молчание или ответ: «Это совершенно тебя не касается». Именно из этого ответа Берта сделала вывод, что тайны и загадки касаются именно ее. А еще мамы, которая «ушла». Берта очень хотела узнать, почему они всей семьей переехали в этот маленький морской город, почему дедушки и бабушки, жившие раньше, как они рассказывали, в разных концах страны, вдруг приняли решение поселиться здесь? Почему отец упрямо отказывается перейти на работу в одно солидное учреждение большим начальником, ведь для этого всего-навсего надо вернуться в Ригу, в которой они жили с мамой. «Ты характером в маму пошла, она такая же была несговорчивая и такая же упрямая и дотошная. А еще у тебя такой же взгляд…» – Обычно отец не договаривал. А Берта потом подходила к зеркалу и рассматривала себя. В зеркале отражались глаза, смотревшие из-под густой волнистой челки. Став постарше, Берта уже не донимала вопросами родных. «Ничего, вырасту и обязательно все узнаю. Но только тогда, когда эта правда уже никому не принесет огорчения». Так Берта росла, терпеливо ожидая свободы взрослого возраста. Пока же она спорила с отцом о своем будущем:

– Я не хочу быть врачом. У меня нет призвания к этой профессии. Как нет призвания к педагогике, строительному или швейному делу. – Заметив, что отец огорчался, она добавляла: – Пап, подожди, я еще немного подумаю, может, что-то такое и выберу.

Но это она говорила, чтобы не беспокоить отца, который в последние годы сильно болел. «Сердце. А что вы хотите?! При таких нагрузках, при такой ответственности?» – вопрошал громким шепотом знакомый кардиолог Петров, который по-дружески обследовал отца каждые полгода.

На свой выпускной вечер Берта не пошла. Ей было некогда – она собирала чемодан. Правда, вместо столичного университета она летела в далекий и туманный Лондон. Отец, наблюдавший за сборами, грустно молчал.

– Пап! – не выдержала Берта его осуждающего молчания. – Что ты меня казнишь, мы же с тобой вдвоем выбирали этот колледж, мы же с тобой вдвоем решили, что, уж если предоставляется такая возможность поучить язык и литературу в Англии, почему от этого надо отказываться? И сочинение экзаменационное я писала с твоей помощью, а твой приятель его прямо в Лондон и отвез. Зачем мы все это делали?

– Да, конечно, – соглашался отец, но Берту это согласие не обманывало. Она понимала, что, расставаясь с ней, отец обрекает себя на одиночество. В последние годы их связывали не только отцовская и дочерняя любовь, но и крепкие дружеские отношения.

– Ну, хочешь, не поеду?! Плюну и не поеду?! Пропадут билеты – только и всего. А колледж сэкономит на моей стипендии.

Отец рассмеялся – его дочь была на удивление практичной.

– Так, ты давай глупости не говори, собирайся, а на меня внимания не обращай. Я это так для вида, чтобы ты не очень хвост там распушила.

– Ага, только ты не усердствуй больше в своем осуждении, – Берта бросила на диван платье, – представляешь, пап, я закончу колледж, получу диплом и устроюсь там, в Лондоне, на работу?! Я тогда сразу вас всех туда перевезу, будете со мной жить в Англии.

– Нет, дорогая. Нам и здесь хорошо. А что касается тебя, то помни, что старая Европа с ее старыми, отмытыми до блеска деньгами, с ее традициями представляет собой образец предрешенности. Чудеса там случаются, но редко. Там, как и везде, есть свой социальный лифт, но он такой тихоходный, такой тесный и такой неповоротливый, что подняться в нем на верхние этажи чужаку очень проблематично. Так что, дорогая, ты можешь сделать попытку проехаться на этом лифте, но мой тебе совет – возвращайся домой, здесь будущего гораздо больше.

Берта слушала отца – она в душе была с ним согласна. Она не хотела оставаться на чужбине, а эта ее поездка была не более чем эксперимент.

Напоследок, перед самым отъездом отец с Бертой пошли погулять. Город, в котором они жили, округлыми улицами спускался к морю. Но когда казалось, что вот-вот выйдешь на берег и увидишь воду, перед тобой вдруг вырастали махины судов, которые, как правило, толпились у причалов самого большого западного порта. Берта не любила ходить в этот шумный, наполненный железным лязгом, угол города. «Это какое-то гулливерское место!» – говорила она отцу и тащила его в другую сторону, туда, где город заканчивался небольшими деревянными строениями, где начинали встречаться вычурные «ганзейские» дачки, построенные в начале двадцатого века, туда, где под ногами шуршал белый песок. Море здесь, проявляя снисходительность, подходило прямо к ногам и притворялось послушным. Берта с отцом обычно садились на толстую упавшую сосну, доставали бутерброды – колбаска на черном хлебе и сыр – на белом, неторопливо жевали и молча смотрели на море. В этот раз они не нарушили традицию – съели бутерброды, хотя голодны не были. Им казалось важным в эту прощальную прогулку сделать все как обычно. Помолчав, отец неожиданно сказал:

– Знаешь, никаких особых тайн нет. Просто еще очень тяжело говорить о некоторых вещах. Давай договоримся, что ты приедешь и мы подробно обо всем поговорим, ладно?

Берта вдруг почувствовала, что, если она сейчас будет настаивать, отец все расскажет. Ей показалось, что он даже ждет ее вопросов, что он хочет поговорить о том, что случилось много лет назад, и не знает, как начать разговор. Но она промолчала. Она побоялась, что воспоминания принесут отцу боль, она уедет и будет некому отвлечь его от этого непрошеного прошлого.

– Пап, я приеду, и мы с тобой обязательно обо всем поговорим. А пока расскажи мне, что в первую очередь надо посмотреть в Лондоне. Я ведь буду там всего ничего, пока документы оформлю. А потом придется ехать в Бат. Ведь сам колледж находится именно там.

Отец вдруг оживился и стал вспоминать свою давнюю командировку в Англию:

– Ты, главное, попробуй их десерт – «трайфл» называется. Это бисквит, залитый заварным кремом. Подается с клубникой.

Берта облегченно вздохнула – все хорошо, ее папа обожал поесть и поговорить о кулинарии…

Берта стала в очередь к паспортному контролю. Ступив на английскую землю, Берта искала Англию.

Но большие интернациональные пространства современных аэропортов сводят на нет все национальные особенности. Прямо перед ней в очереди буйствовали американские школьники. Все как один в нелепых, приспущенных на бедрах штанах и в огромных, словно снятых с мужской баскетбольной команды, футболках. Дородная тетка, видимо из сопровождающих, даже не пыталась с ними справиться. Только когда чей-то рык перекрывал гомон огромного Хитроу, она отвлекалась от своей маленькой книжки и делала замечание. Берту, уставшую за долгий перелет, раздражало все – и школьники, и медлительность персонала, и духота. Она вдруг вспомнила маленький, чистенький аэропорт, из которого вылетала ровно три часа назад. Вся процедура прощания с родной стороной заняла от силы полчаса. И это вместе со сдачей багажа. Правда, в этом месте ее ждала неприятность – половину книг пришлось оставить. Хорошо, что отец не уехал, а ждал, пока Берта закончит все формальности. Сейчас, когда она стояла в этой громкой очереди, ей вдруг стало жалко отца. Берте показалось, ему было страшно и грустно расставаться с ней, но виду он не подавал. Отец вообще не любил много разговаривать, даже во время их прогулок вдвоем он предпочитал молчать. Правда, Берта неудобства от этого не испытывала, ей было с ним хорошо. А что касается неразговорчивости, то, повзрослев, она вдруг поняла, что отец и по характеру замкнут, а семейные дела усугубили эту его особенность.

Наконец американские школьники вывалились на улицу. Берта получила из рук английского пограничника свой паспорт.

– Wellcome! We are glad to see you! – произнес он, улыбаясь и пытаясь еще раз прочесть ее имя.

Берта улыбнулась и вежливо ответила на отличном английском. Она любила учить языки и к концу школы хорошо разговаривала на английском, читала на немецком и приступила было к французскому. Но неожиданная идея поучиться в Англии планы немного изменила. Французский Берта отложила на потом, а сама с удвоенной энергией взялась за английский. Сейчас в незнакомой стране она не испытывала дискомфорта. Берта вышла в большие стеклянные двери, поставила на землю свою сумку и стала искать листочек с адресом отеля. В Лондоне она должна была отметиться в канцелярии учебного заведения, в которое ее приняли. «Я все сделаю и поеду в Бат. Но целые сутки Лондон в моем распоряжении!» Сердце екнуло от восторга, что она такая умная и независимая.

Канцелярия Международной юношеской литературной школы располагалась в доме, как две капли воды похожем на дом из рассказа Конан Дойля «Медные буки» – большой квадратный белый дом со следами дождей на фасаде. Очутившись у свежевыкрашенной темно-зеленой двери, Берта покрутила головой в поисках дверной ручки. Вот высокие ступеньки из красного кирпича, с проросшими зелеными травинками, вот ограда из колючих кустов боярышника, вот низкие окна и смешной почтовый ящик… Не было только дверной ручки, за которую полагалось ухватиться. Берта в замешательстве остановилась. «Интересно как у них все! В дом не попасть. Чудеса! Это даже не правостороннее движение!» – она уже собралась уйти, как тут вдруг заметила рядом с дверью маленькую кнопку и микрофон за изящной витой решеточкой. Берта позвонила.

Послышался характерный шум, затем глухой женский голос поинтересовался, кто она и зачем пожаловала, потом раздался щелчок, и дверь открылась. «Как предусмотрительно – открыть можно либо изнутри, либо при помощи пульта, который, понятно, есть не у всех». Берта попала в темный холл с дубовыми панелями, а навстречу ей вышла приятная молодая женщина.

Все формальности заняли полчаса. Берту зарегистрировали, выдали студенческую карточку, сообщили все необходимые координаты в городе Бате и поинтересовались, где бы она предпочла жить – в студенческом общежитии или в семье.

– Вы можете подумать, по приезде в Бат посмотрите, как выглядит общежитие, сможете ознакомиться с предложениями семей – там даже есть фотографии. Занятия начинаются через неделю, но вы должны быть на месте не позднее послезавтра – до начала лекций произойдет распределение по специальностям и группам. Кстати, вы уже знаете, где остановитесь в Лондоне?

Берта кивнула, еще дома она заказала комнату в маленькой гостинице, а оплату внести договорилась по приезде.

– Я договорилась о комнате в Пэкхаме. Вроде чистый семейный пансион.

Сотрудница канцелярии покачала головой:

– Думаю, что молодой девушке, путешествующей в одиночку, этот район не очень подходит. Да, цены там низкие, но обстановка сложная. Это район эмигрантский, там традиционно селятся выходцы из Южной Африки. Сейчас это особенно неспокойное место – драки, пьяные, торговцы марихуаной и прочее.

Берта обеспокоенно посмотрела на даму.

– Я могу сегодня же уехать в Бат, но мне очень хотелось посмотреть Лондон. Может, вы мне подскажете что-нибудь подходящее.

Чиновница задумалась, а потом написала на листочке адрес и подала его Берте:

– Вот, неплохое место, не такое дешевое, но вам ведь только на одну ночь. Зато – это центр, спокойный, респектабельный.

Дверь в холл была открыта, на ступеньках стояли цветочные горшки с мелкими пахучими цветами. Крохотный палисадник представлял собой обычный деревенский огород. Хвосты редиски, лука и узорная ботва моркови на этой лондонской улице выглядели как изысканное флористическое украшение. Над крыльцом был навес, на углах которого висели забавные бронзовые фигурки. Как только Берта взошла на крылечко, навстречу ей вышла полная женщина в синей юбке, синей в белый горох кофточке и в туфлях на низком каблуке.

– Здравствуйте, да-да, меня предупредили, что вы придете. Мне звонили из… – тут дама произнесла полное наименование колледжа. «Это же надо, позаботились обо мне!» – радостно подумала Берта. К концу своего путешествия она уже еле-еле стояла на ногах.

– Вот ваш ключ, комната на втором этаже с вишнями на дверях. Нам показалось, что забавная картинка лучше скучных цифр, – пояснила она улыбаясь, а потом добавила. – Вы меня понимаете, я не слишком быстро говорю?

Берта все поняла и даже успела удивиться маленьким размерам дома. Гостиница, хоть дама из колледжа и сказала, что она в центре, была на одной из тихих улочек неподалеку от Риджентс-парка, чувствовалось, что рядом шумные улицы, но здесь стояли небольшие двух-трехэтажные дома, аккуратные палисадники были украшены либо цветами, либо зеленью овощей. Окна были с красивыми наличниками, занавесками, маркизами.

«Нет, я пожалуй, сначала посплю», – Берта только сейчас сообразила, что на ногах она уже почти сутки.

– Чай я вам подам наверх, в вашу комнату, – произнесла хозяйка и скрылась в небольшой кухне. Берта заглянула в гостиную. К ее удивлению, комната была большой, судя по всему, она занимала почти первый этаж. Обстановка была точно такая, какой ее изображают в английских журналах по домоводству.

Берта удовлетворенно хмыкнула и поднялась по узкой лестнице на второй этаж. Белая крашеная дверь, на которой вместо номера красовались две вишенки, была приоткрыта, Берта прошла в комнату. В маленьком камине были сложены дрова, на каминной полке стояли часы с маятником в виде полумесяца. Она обратила внимание на две двери, которые располагались по правой стороне. За ними оказались ванная комната и маленькая гардеробная. Вытащив из сумки туалетные принадлежности и пижаму, Берта отправилась в душ. Знакомство с английским водоснабжением и отопительной системой привело к тому, что через двадцать минут Берта, вся в мурашках, пыталась на свою теплую пижаму натянуть еще свитер, а на ноги – теплые носки. «Невозможно мыться, когда холодную и горячую воду надо смешивать, а душ можно принять только лежа в ванне!» Берта пошмыгала носом и собралась было уже забраться под одеяло, как в дверь постучали.

– Please, come in! – отзывалась она на стук.

Это была хозяйка. Она несла огромный поднос с чайником, чашкой и множеством тарелочек с закусками. Берта, которая еще минуту назад думала, что засыпает, почувствовала лютый голод. Хозяйка поставила поднос на стол и, пожелав приятного аппетита, ушла. Берта с вожделением оглядела тарелочки. На одной из них лежали квадратики белого хлеба, намазанные сливочным маслом и украшенные ломтиками огурца, на другой были сэндвичи с малосольным лососем, а на низкой двухъярусной вазочке лежало три пирожных. «Надо полагать, что это у меня пятичасовой чай», – подумала Берта и принялась за еду. Сэндвичи она проглотила за секунду. Чай в маленьком чайничке был почти черным и пах вишневой смолой. Съев пару тщедушных бутербродов, Берта почувствовала, что ее глаза закрываются. Она выставила поднос за дверь, задернула на окне занавески и легла в мягкую постель. «Надо будет узнать, как называется этот чай. Папе он понравится», – подумала она сквозь сон.

Утро было не лондонским. Во всяком случае, погода за окном опровергала все общепринятые мнения. Солнце освещало противоположную сторону улицы, где чередой тянулись дома, однотипные, из темного кирпича, и все как один с белыми каменными наличниками и белыми портиками-входами. Берта полежала немного с открытыми глазами, посмотрела на потолок, потом перевела взгляд на часы с маятников в виде полумесяца и сказала «Ой!». Она проспала как минимум двенадцать часов. Берта решила, что в Бат она поедет на автобусе. Поезд останавливается на станциях, пробегая мимо городов и сел, а автобус следовал длинным маршрутом, не минуя даже самые маленькие населенные пункты.

Через час Берта уже шла по оживленным улицам. Справа от нее находился знаменитый Риджентс-парк, один из самых старинных парков Англии. Берта не спешила увидеть знаменитые розы, которые разводили в розарии Риджентс-парка, но вот увидеть резиденцию посла США она очень хотела. Дом, который тот получил в долгосрочную аренду, раньше принадлежал знаменитой «малышке на миллион» Барбаре Хаттон, наследнице торговой империи Вулворт. Берта смотрела фильм о ней, рассказывающий удивительную и в то же самое время, увы, вполне закономерную историю огромного богатства, несчастливой женской судьбы и катастрофического разорения.

Вот этот дом. Весь пейзаж вместе с этим домом являл собой типично английскую идиллию – изумрудная лужайка, большой дом, купы старых деревьев. Берта вдруг подумала, как несправедливы бывают люди к собственной жизни. Барбара Хаттон, бывшая владелица этого дома, наследница самого большого в мире состояния, наследница торговой империи Вулворт, умерла в одиночестве и бедности. Этот дом перед смертью она подарила английскому правительству. Зачем? Наверное, затем, что не видела смысла в жизни после гибели в авиакатастрофе своего единственного сына Ланса, известного автогонщика. Берта не переставала удивляться ее судьбе, не потому, что других, более значительных или интересных, или трагичных, судеб не было, а потому, что судьба «бедной маленькой богачки» была очень женской – зависимость от денег и от мужчин. Семь мужей разорили миллионершу. Только, пожалуй, князь Игорь Трубецкой, потомок тех самых Трубецких, эмигрант, мотогонщик, первый пилот «Феррари», да еще актер Кэри Грант воспринимали брак с богатейшей и очень красивой женщиной как естественное продолжение любви. Остальные только обогащались за ее счет. Барбара Хаттон умерла в отеле, в ее кошельке лежало чуть больше трех тысяч долларов – все, что осталось от ее состояния. Берта еще раз посмотрела дом и вдруг заметила табличку, на которой было написано, что соседний участок и дом сдают в аренду. Берта вспомнила, что в одном из путеводителей читала о том, что в Риджентс-парке, принадлежавшем королевской семье, нельзя купить ни землю, ни недвижимость – можно только арендовать на сто двадцать лет.

Берта еще раз взглянула на великолепный викторианский особняк, на раскинувшийся на холме лес и пошла обратно.

Выйдя из Риджентс-парка, она решила пойти по Портленд-плейс – широкой оживленной улице, которая после пересечения с Оксфорд-стрит, центром лондонской модной торговли, переходила в Риджентс-стрит. Берта мысленно поблагодарила заботливую чиновницу из Канцелярии колледжа. С ее помощью Берта начала свое знакомство с Лондоном с самых респектабельных улиц. Пройдя по Портленд-плейс и полюбовавшись видными административными зданиями, принадлежавшими Королевскому институту архитектуры, посольствам Китая и Польши, Берта дошла до пересечения с Оксфорд-стрит. На совсем малюсенькой улочке Лэнгхэм-плейс стоял старинный гранд-отель «Лангхэм». Над входом был натянут тент с названием отеля, стоял солидный швейцар, поодаль парковались лимузины. В большом окне Берта увидела столики с белыми скатертями, сервированные дорогой серебряной посудой. За столиками сидели люди и пили чай. Берта уже гуляла больше двух часов, она голодной не была, но устала и хотела пить. Зайти в этот дорогой отель она не решилась, а стала искать кафе или закусочную попроще. Но, вступив на Риджентс-стрит, она поняла, что здесь демократичных заведений немного. Берта шла неторопливо, словно впитывая настроение этого города. Она еще не свыклась с мыслью, что разлука с домом будет долгой, что связь с отцом и родными только через письма и нечастые звонки лишит ее чувства защищенности, чувства тыла, что это отдаление заставит ее иначе взглянуть на свое будущее.

Витрины модных магазинов были притягательны, но Берта отлично сознавала, что свои покупки она сможет сделать только в небольших дешевых универмагах, типа того же «Вулворта», да и то после первой стипендии. «И я все-таки молодец! Я не плачу за свою учебу, мне еще и стипендию платят», – она гордилась тем, что на «отлично» написала свою работу на английском языке, посвященную Герберту Уэллсу. «Ваша работа заслуживает самого пристального внимания. Соображения, высказанные Вами относительно произведений известного английского писателя, свидетельствуют о глубоком изучении его творчества», – эти строки из письма, которое они получили в ответ на отправленную работу, она помнила наизусть. Она до последнего не верила, что придет ответ, да еще и с высокой оценкой. К тому же она будет в числе всего семи иностранцев, получивших право на именную стипендию колледжа. «Я в тебе не сомневался!» – с гордостью произнес отец, когда она показала ему письмо.

Кто совсем не обрадовался известию из Англии, так это Саня-спортсмен. Он был влюблен в Берту, всячески ее опекал, ограждал от нежелательных, по его мнению, знакомств и с нетерпением дожидался ее совершеннолетия. Саша хоть и являлся предводителем повзрослевшей шпаны, но воспитан был в правильных традициях.

– Я подожду тебя, – со значением говорил он Берте, заглядываясь на ее тонкий профиль, а проводив домой, шел к тридцатилетней Валентине, методисту из Дома культуры. Валентина когда-то занималась балетом, а потому потрясала воображение местных мужчин своей осанкой и гибкостью.

– Что ты мне голову морочишь? Шел бы к своей отличнице, – в сердцах иногда ругалась Валентина, но в глубине души завидовала Берте и с каким-то трогательным любопытством следила за их с Саней платоническим романом.

– Языком не болтай лишнего обо мне и Берте, особенно о ней, – предупредил ее Саня.

Валентина была умной и вредничала только так, для виду. Она никогда никому ничего не рассказывала. Даже то, что отец Сани в свое время был ее любовником.

Все эти драмы и комедии местного значения стали так далеки от Берты, что ей вдруг показалось, что там, в далеком маленьком городе на берегу холодного моря, жила совсем другая девушка.

От громкой и активной Риджентс-стрит Берта устала. Ее еще хватило на то, чтобы поглазеть на дивные витрины всемирно известного магазина игрушек, украшенные сказочными героями, километрами детских железных дорог и великолепными куклами. В толпе детей и взрослых Берта простояла добрых пятнадцать минут – все с какими-то абсолютно счастливыми лицами наблюдали за тем, как игрушечный Винни-Пух старается вылезть из норы Кролика.

Берте предстояла не близкая дорога в Бат, а потому необходимо было привести себя в порядок, поесть и отдохнуть. Посетителей, сидевших за столиками под большими зонтами, было много – свободные места если и были, то не на улице, куда заведения выставили столики, а в темных помещениях. Дойдя до вывески «Быстро и Вкусно» «Quickly & Tasty», Берта замедлила шаг и решительно вошла в ресторанчик. Официант, пробегавший мимо, поинтересовался, где она предпочитает сесть – на улице или в зале.

– Лучше на улице, – Берта на секунду ослепла – на улице светило солнце, а потому легкий полумрак помещения казался кромешной тьмой.

– Пожалуйста, – официант проводил ее к маленькому столику.

Меню состояло всего из нескольких строчек, но зато каких! Ресторан предлагал традиционные английские блюда. От перспективы съесть йоркширский пудинг – почти вареное тесто с мясом и жиром, или пирог с почками, или знаменитый хаггис – бараний желудок, начиненный требухой, аппетит куда-то делся.

– Возьмите Fish&Chips. Свежая и вкусная еда. А главное, местный специалитет.

Берта от неожиданности вздрогнула – совет прозвучал на русском языке и исходил от высокого худого парня за соседним столиком. Берта на него обратила внимание, еще когда вошла – парень курил, его пальцы были измазаны краской.

– Спасибо за совет, думаю, я так и сделаю. А вы из России? – Берта растерялась, ей было не очень понятно, почему ее так быстро расшифровали.

– Не гадайте, все очень просто – только «наши люди» ходят с таким выражением лица, – тут парень состроил такую мину, что Берта расхохоталась.

– А что она означает? – спросила она сквозь смех.

– Ну откуда же я знаю, это у вас всех надо спросить, вы все ходите с одним лицом. Говорящим приблизительно следующее: «Я, такая независимая, здесь оказалась по важным делам, никого не боюсь, никого не стесняюсь, но лучше сяду в уголок!»

Берта подумала, что именно так она себя и чувствовала, а еще она вдруг неожиданно поняла, что ей очень приятно слышать родную речь. Нет, она понимала практически все, что говорили окружающие ее на улице люди. Но постоянное напряжение давало себя знать.

– Как вас зовут? – Берта благодарно улыбнулась.

– Здешние друзья все зовут меня Джордж. Мое настоящее имя им не под силу выговорить – меня зовут Егор.

– Вы откуда?

– Из Москвы, здесь уже пять лет, нет, шесть. Числюсь студентом художественной школы.

– А что, на самом деле вы не студент?

– Ну, как вам сказать…

– Можете не отвечать, – Берта смутилась. По себе зная, как бывают неприятны настойчивость и любопытство, она взяла за правило не проявлять интереса к чужой жизни и чужим обстоятельствам.

– Да ничего такого, просто… – Парень замолчал и махнул рукой. – Вы уже заказали?

Берта спохватилась и сделала заказ подоспевшему официанту.

– А вы откуда? – Парень деликатно потягивал сок, несмотря на то, что перед ним было блюдо с рыбой и жареной картошкой. Он, видимо, не желал дразнить аппетит Берты.

– Я из Прибалтики, – уклончиво ответила Берта.

– А, ну, вам тут легче будет. Из этой местности здесь людей как-то больше любят. И вид на жительство дают быстрее.

Берта хотела сказать, что она приехала только учиться, дома ее ждут родственники и она не собирается просить вид на жительство. Но потом раздумала. «Интересно, все-таки я никогда себе не представляла, как вот можно все бросить и уехать. Не как я, на какое-то время, а на всю жизнь. Этот точно сюда в эмиграцию собрался». Берта разглядывала нового знакомого и улавливала в нем черты и свойства, присущие людям особенного толка. Эти люди быстро сходятся с другими, при этом не входя в близкие или очень уж доверительные отношения, они социально активны – в курсе всех событий, они легки в общении и при этом никогда толком о себе ничего не рассказывают. Этим людям свойственна быстрая и безболезненная перемена привычек и быстрая адаптация в новом месте. Эти эмигранты по духу, в сущности, хорошие приятные люди, но в них нет точки покоя, которую можно было бы взять за основу.

«Он похож на фонтан!» – подумала вдруг Берта. Сравнение с фонтаном показалось ей очень удачным. Действительно, ее новый знакомый излучал энергию, готовность обо всем поговорить, все рассказать, во все посвятить. С того момента, как они познакомились, он ни минуты не сидел спокойно – разговор, жестикуляция, быстрые движения – нога на ногу, потом опять старая поза, поворот головы, быстрый, сорочий, следовала минута задумчивости, потом неосознанное движение, как будто бы человек собирается куда-то бежать сломя голову.

– А вы получили вид на жительство?

– Кто? Я? – Парень рассмеялся. – Я давно гражданин Великобритании.

Берте очень хотелось узнать, как же это ему удалось, но собеседник вдруг воскликнул:

– Вот и ваша рыба!

Официант поставил перед Бертой огромную тарелку с кусочками рыбы, обжаренной в масле, и горой картошки фри, а также маленькую плошечку с соусом.

– Вкусно! – Берта аккуратно обмакнула рыбу в соус.

– А еще вкусней с солодовым уксусом, но эта еда уже скорее ирландская.

Берта уплетала картошку с рыбой и удивлялась той простоте, с которой ее новый знакомый относился к обстоятельствам своей жизни.

– Я приехал сюда один. Денег было мало, шансов поступить немного. Повезло только с поступлением. В художественную школу зачислили почти сразу, да еще и денег дали…

– Вот-вот, у меня такая же история. Написала работу, отправила, и вот, приняли в колледж. – Берта, к своему удивлению, была рада похвастаться.

– Хорошо пишете?

– Не знаю, когда на английском, вроде всем нравится, а на русском так серьезно еще не пробовала. Скажите, Егор, здесь вообще тяжело жить?

– Это смотря в каком смысле. Если вы любительница совать нос в чужие дела, не убираете за своим псом и не любите жирную пищу – вам будет очень трудно. А так – так здесь очень легко. Удивительное место это – Англия, какой-то край непуганых дураков.

– Это как?

Егор-Джордж закончил есть, потянулся, сделал знак официанту и произнес:

– Вы сегодня свободны?

– Да, только поздно ночью уезжаю с автовокзала в Бат.

– Поздно – это как?

– В половине двенадцатого.

– Времени – вагон, если вы насытились – вставайте, я вас научу жить в Лондоне.

– А куда мы идем? – Берта хотела неторопливо пройтись по Тоттенхем-Корт-Роуд, но Егор широким быстрым шагом двигался в сторону метро – яркий значок которого виднелся в конце улицы.

Когда они вышли из метро на другом конце Лондона, Берта поняла, что она уже здесь была. Вчера, в Канцелярии колледжа. Только сейчас они с Егором пошли в сторону зеленого массива, который располагался справа от метро.

– Я здесь была. Вчера, документы получала.

– Этот район называется Хайгейт.

– А я знаю, и историю этого места знаю, – Берта покрутила головой и насторожилась – они подходили к огромному особняку, фасад которого выходил на небольшую лужайку. Лужайка была без цветов, но ухоженная. Огромные двери были раскрыты. Около самого здания не было ни души.

– Вот мы, собственно, пришли. Проходи, – пригласил Егор, и они вошли в чугунную калитку.

Дорожка без бордюра бежала вдоль круглой клумбы, в центре которой стояла большая каменная ваза.

– Это фонтан? – Берта указала на нее пальцем.

– Нет, это элемент садового декора, а в дни больших торжеств чья-нибудь кровать, – пошутил Егор.

– А что это за дом?

– Я здесь живу. – Егор по-хозяйски прошел в открытую дверь, отодвинул в сторону скейтборд, убрал с дороги два больших рюкзака и бросил свою сумку на каменную скамью, которая украшала темный холл. Берта была потрясена – такие особняки она видела только в кино и на картинках. Получалось, этот парень с грязными пальцами, в безумного фасона штанах, этот художник живет в огромном доме, наверное, стоимостью миллион фунтов, а то и больше.

– Какой красивый дом! – Берта успела разглядеть фасад и теперь с удивлением разглядывала внутреннее убранство – все было так, как описывали в книжках и снимали в кино: высокие резные потолки, дубовые панели, скульптура на широкой темной лестнице. Берта увидела анфиладу комнат, ковры на полу, мебель, которая частична была в чехлах.

– Твой папа – английский лорд?

– Нет, мой папа о моем рождении долгое время даже не подозревал, – отрезал Егор, и Берта поняла, что на личные темы разговаривать он не любит. – Дом большой, за порядком смотрит только одна дама, да пара рабочих, поэтому я живу практически в двух-трех комнатах. Да еще в кухне. Она настоящая, с большой старой плитой. Пойдем выпьем чего-нибудь.

Они прошли холл, миновали две гостиные и спустились по лестнице в цокольный этаж. Там, в конце длинного, окрашенного в приятный бежевый цвет коридора, находилось просторное помещение с огромным столом посередине, со старым очагом и окнами под потолком. На столе, стоявшем сбоку, горой были выложены продукты – яркие коробки с выпечкой, крупы, банки с майонезом, сок, минеральная вода. Довершали этот натюрморт гора апельсинов и яблок и маленькая коробка с зеленым виноградом.

– Вот, это кухня. Конечно, холодильник современный, как и плита, на которой готовят, и прочие прибамбасы. – Егор покосился на Берту: – Мое любимое словечко с детства.

– Понятно, а по магазинам сам ходишь? – Берта кивнула на заваленный продуктами стол. Ей стало ужасно интересно, как живет этот странный молодой человек, обладатель такого дорогого особняка.

– Сам, уже привык, надоело объяснять, что любишь, а что не любишь. Что ты будешь пить? Воду, кока-колу, или сделаем настоящий английский чай.

– Пожалуй, чай. – Берта была рада задержаться в таком месте подольше, но на всякий случай поинтересовалась: – А ты никуда не торопишься?

– А куда мне торопиться, я уже дома. Дел никаких нет, вот только вечером поработаю, надо несколько эскизов сделать. Заказ один наклевывается.

Егор вскипятил воду, ополоснул заварочный маленький чайничек, насыпал туда четыре ложки пахучего черного чая и залил его кипятком. Берта тем временем достала с полки чашки с блюдцами, в выдвижном ящичке нашла чайные ложки.

– Ты еще не пробовала сконы?

– А что это?

– Это такие булочки, они круглые, небольшие, их разрезают пополам, смазывают клубничным джемом и взбитыми сливками. Это тоже, между прочим, символ Англии.

– Нет, я не ела. Я вообще за последние двое суток мало ела и мало спала. И мне еще предстоит ехать в Бат. Вот в автобусе и буду спать.

– Так, ладно, вот твой чай, – Егор подал ей чашку с блюдцем. Чай был черно-красным, запах у него был немного смолистым.

– Вкусный и пахнет чем-то необычным.

– Это «Постис», чай с цветами граната. Высушенные, они дают такой запах. А вкус – это вкус обычного хорошего черного чая.

Егор разложил булочки на тарелке, поставил на стол джем и баллончик с уже готовыми взбитыми сливками:

– Вот, разрезаешь булочки, сконы, вдоль, – свои слова Егор сопровождал действиями, – мажешь джемом, а потом выдавливаешь сливки. Впрочем, сама понимаешь, сливки должны быть не из баллончика.

Сливки из баллончика выходили тонкой, гофрированной струйкой.

– Скажи, а тебе вот так не страшно одному жить. Дом огромный, – Берта подняла голову к потолку, – мне даже сейчас не по себе – вот мы сидим здесь, а вдруг там кто-нибудь наверху ходит. Дверь и ворота у тебя открыты…

– Ходит, – кивнул Егор, – у меня часто кто-нибудь живет. Из друзей, – добавил он, уловив настороженность в глазах Берты. – Со своей девушкой я разругался недели две назад. Сейчас пытаемся помириться, но это вряд ли получится. Это я уже сейчас понимаю.

Последнюю фразу Егор произнес, посмотрев на задумчивую Берту со значением.

Ее поездка в Англию была частью ее же плана. Это отцу она сказала, что будет изучать литературу и специально выбрала Уэллса (в этой теме можно было коснуться некоторых политических аспектов) для вступительной работы. На самом деле Берта собиралась прослушать курс общественно-политических дисциплин и записаться на факультатив по проблемам современной экономики. Она чувствовала некоторые угрызения совести, что утаила от отца свои намерения, но, с другой стороны, он и так весь испереживался.

Что же касается ее отношений с молодыми людьми, то Берта давно для себя решила, что в близкую связь она вступит только тогда, когда будет уверена, что «без этого не обойтись».

Глядя на своего нового знакомого, владельца почти английского замка, Берта подумала, что эта встреча имела вполне практическую перспективу. «Не с неба же свалился на него этот особняк, и сюда он приехал не просто так – для этого тоже нужно иметь связи. Надо будет присмотреться к нему», – подумала она и улыбнулась своей самой ласковой улыбкой.

– Мне пора идти, – с сожалением произнесла Берта. Ей и впрямь не хотелось уходить, но времени до отъезда в Бат оставалось совсем немного, а надо было еще отдохнуть.

– Я провожу тебя, – Егор встал, – ты оставь мне свой адрес, на этюды, может, в твои края поеду.

– Хорошо, сейчас тебе напишу. – Берта достала листочек и написала адрес. – Правда, я еще не выбрала, где буду жить, в деканате тебе все подскажут. У них, как они сказали, есть все сведения о студентах.

Берта с Егором опять прошли по бежевому коридору, через гостиные, холл, вышли в ворота и почти в полном молчании дошли до метро.

– Ну вот, теперь тебе надо доехать… – Егор подробно объяснил, куда Берте идти, где сделать пересадку и куда она попадет, если выйдет на одну остановку раньше.

– Тебе так будет даже удобней, там можно по прямой до твоей гостиницы дойти. А если хочешь, я вечером тебя провожу на автовокзал.

– Нет, спасибо, я сама, – Берта улыбнулась.

– Как хорошо, что мы встретились.

– Я тоже очень этому рада, – теперь она со значением произнесла ключевую фразу.

Через полгода занятий в колледже Берта усвоила три правила. Первое гласило: «Если хочешь чего-нибудь добиться – стань одиноким». Второе правило она сформулировала так: «Лучшая личная жизнь – это та, которая отнимает у тебя минимум сил и времени». Третье, учитывая принципы, которые проповедовали в ее семье, звучало весьма необычно: «Ложь – это такое же чудо, как и все остальные чудеса. И надо уметь им пользоваться».

Все три правила она проверила эмпирическим путем и должна была признаться, что их применение повышает продуктивность действий в разы.

Берта отказалась и от общежития, и от размещения в семье. Конечно, поначалу ей все же пришлось некоторое время провести в обществе приятной семейной пары. Люди, у которых она поселилась, были немолодыми, спокойными и доброжелательными. Берта очень быстро нашла с ними общий язык – мужу она рассказала, как надо пить водку (хит разговорного жанра русских туристов), его жене поведала несколько простых рецептов. Среди них был рецепт капустных и морковных котлет. Английская семья была в восторге. Эту реакцию на диетические блюда Берта не могла объяснить до тех пор, пока не попробовала местные пудинги и запеканки. Общая направленность национальной кулинарии к тушено-вареным блюдам была очевидна. Первое время Берта с интересом приглядывалась к своим хозяевам. Больше всего поразило ее, что в доме была одна-единственная книжка – «Руководство для игры в бильярд». «Одна семья не показатель. Думаю, что это не система, ты еще встретишь людей, которые предпочитают читать. Англичане все-таки исторически культурная нация» – писал в ответ на ее удивление отец.

Письмам из дома она ужасно радовалась. При всем доброжелательном и даже, можно сказать, сердечном отношении к ней чужие люди по вечерам нагоняли на нее тоску. Это в колледже ей было некогда – занятия продолжались почти до вечера, потом Берта неслась в библиотеку, два раза в неделю был факультатив. А в выходные она старалась сходить в бассейн. Правило писать каждые три дня домой она никогда не нарушала, понимая, что для родных ее письма не только развлечение, но и своего рода терапия. В группе она ни с кем близко не сходилась, но сохраняла ровные отношения, а вот в деканате на нее обратили внимание. Красивая девушка, отлично говорившая по-английски, оказалась еще и отличным организатором. Когда ей предложили за небольшую плату проводить встречи с потенциальными учащимися и их родителями, она была на седьмом небе от счастья. Во-первых, она будет зарабатывать, и тогда, может, ей хватит на аренду однокомнатной квартиры. Ей хотелось жить одной, без посторонних глаз, ни перед кем не отчитываться, ни под кого не подстраиваться. А во-вторых, у нее будут свободные деньги для поездки в Лондон. Берта не забыла встречу с Егором, этим таинственным обладателем шикарной недвижимости. Вспоминая их встречу, она надеялась на его приезд. Но Егор не приезжал, и она решила, что надо проявить инициативу самой.

Получив первую зарплату, она пересчитала деньги, прибавила их к стипендии и обрадовалась еще больше. Денег было достаточно и для переезда в маленькую квартиру, и для путешествия в Лондон, оставалось даже чуть-чуть на еду. Впрочем, питание ее не волновало – ей хватало какой-нибудь плюшки и чая или сока на целый день. Берта купалась в лучах благосклонности. Больше всех выделял ее преподаватель истории профессор Саймон Плант. На своих факультативах он обратил внимание на красивую девушку из России. Собственно, он-то давно знал, что процент красивых девушек в этой холодной стране высок. В этом он убедился, когда ездил в Россию по преподавательским делам.

По вечерам свободного времени у профессора было много, пока супруга овладевала премудростями приготовления национальных блюд, он немного мечтал, немного занимался и немного думал о красивой студентке. Самым радостным днем профессор считал тот самый день, когда он встретил ее в местном супермаркете и выяснил, что живет она не в общежитии или в семье, а сняла маленькую студию в районе Грин-парка. Несколько минут профессор наблюдал, как Берта складывала в плетеную корзинку фрукты и овощи, а потом вдруг решился заговорить.

– Добрый вечер. Может, вам помочь? – профессор протянул руку к наполненному пакету.

– Нет, спасибо, он не такой тяжелый, как кажется, – Берта приветливо улыбнулась.

Профессор помолчал, но поняв, что получается неловкость, задал еще вопрос:

– Я все хотел вас спросить, как ваша работа о Вудро Вильсоне? Двигается?

– Да, я скоро ее закончу, есть там кое-какие вопросы, но, думаю, разберусь, – Берта посмотрела на профессора и вдруг почувствовала его смущение. – Вы тоже за продуктами? – задала вопрос она, чтобы хоть как-то сгладить внезапно появившееся напряжение.

– Да, – кивнул головой профессор, а потом добавил: – Нет.

– Так да или нет?! – расхохоталась Берта.

Глядя на то, как смеется эта девушка, господин Плант подумал, что ничего не будет страшного, если он пригласит ее на чашечку чая.

– Скажите, может, зайдем куда-нибудь? Обсудим вашего Вудро Вильсона, заодно и чаю выпьем. С пирожными, – сам того не ожидая, добавил он.

– Спасибо, с удовольствием, только сначала хотелось бы сумки домой отнести. Как-то неудобно в таком виде принимать приглашение столь элегантного господина, – Берта улыбнулась, а польщенный профессор покраснел. Одеваться он любил и умел.

– Может быть, мы на неделе встретимся, например, в «Источнике»? – Берта назвала одно из самых известных и недоступных мест города.

Дело в том, что «Источник» был закрытым заведением, это было что-то вроде клуба для высшего преподавательского состава. Господин Плант с готовностью согласился и даже стал уточнять, когда Берте было бы удобно, но в душе его заскребли кошки – такое мероприятие весьма дорогостоящее, а семейным бюджетом заведует жена, следовательно, надо что-то срочно придумать. Впрочем, через мгновение преподаватель успокоился – у него была тройка учеников, которые хотели хорошо сдать экзамены, а без подготовки у них бы это не вышло. «Несколько платных консультаций, и проблема будет решена, беспокоиться нечего». Саймон Плант широко улыбнулся и помог Берте выйти из магазина.

Их свидание состоялось, но вовсе не так, как планировал преподаватель.

В этот день Берта проснулась поздно. Еще накануне она отпросилась с занятий, ей было необходимо съездить в технический колледж и договориться там с ученическим комитетом о совместных мероприятиях на следующий месяц. Берта любила такие дни, они выпадали из череды спокойных учебных будней. Не спеша попивая кофе и глядя из окна своей маленькой студии на никогда не спешащий город, она вдруг на минуту представила себе, что никуда отсюда уже не уедет. Что она будет жить всю свою жизнь в этом старом месте – таком старом, что и подумать даже невозможно – вон римские и кельтские купальни стоят. Она познакомится со всеми своими соседями. Надо же такое придумать! В Бате строили дома бок о бок, стена к стене, располагая эту жилищную вереницу полумесяцем. Теперь многие жилые кварталы так и назывались – Королевский Полумесяц, Лэндсдаунский полумесяц. В основном это были здания, построенные в георгианскую эпоху. Впрочем, много позже эта практика получила широкое распространение, но уже в бюджетном виде. Строились вереницы домиков с маленькими палисадниками, и селились туда люди не очень богатые. На первой фотографии, которую Берта послала отцу, она стояла на фоне бесконечной вереницы домиков, уходящих куда-то за зеленые холмы. «Дочка, это ужас! Как можно жить в таком обезличенном месте!» – писал неприятно удивленный отец. Берта не стала разубеждать его. Для того чтобы понять прелесть этих мест, надо было здесь пожить. Она понимала, что отец сюда вряд ли приедет. Самой Берте все это нравилось – она была индивидуалисткой, а потому ценила обособленность, даже такую. «Зато свой домик и кусочек земли. Лучше, чем в многоэтажке жить», – думала она.

Город Бат Берте понравился. И историческим шлейфом, и курортным комфортом, и культурными привычками. И то сказать, в этом малюсеньком городе было целых пять театров. На очень активную культурную жизнь денег у нее не хватало, но всякие благотворительные и просто общественные, а потому бесплатные, мероприятия она посещала исправно. Более того, благодаря ее активности о ней узнали в различных комитетах, и она стала завсегдатаем местных концертов. Иногда по вечерам она, уставшая, валялась на большом удобном диване и втихомолку собой гордилась. Она ведь не только хорошо знала язык, но сумела достаточно быстро «внедриться» в совсем незнакомое общество, общество достаточно консервативное и настороженно относящееся к иностранцам. Было ли дело в ее обаянии и красоте, или люди с первого взгляда определяли лидера и подчинялись ему, кто знает.

Свое обаяние ей обязательно придется включить и сегодня. Задача стояла не из легких – по настоятельной рекомендации директора ее школы надо было договориться о проведении заключительных мероприятий литературного фестиваля на «чужой территории».

– Поймите, так будет лучше для нас, поскольку львиная часть доходов уходит сейчас на ремонт левого крыла. А без торжественных мероприятий с фуршетами и подарками уважаемым гостям не обойтись.

– Я постараюсь! – ответила Берта и для солидности что-то записала в свой ежедневник. Берте очень нравилась общественная работа – «ювелирные стежки» переговоров, многозначительные декларации, яркие резонансные выступления. По реакции соучеников и преподавателей она понимала, что у нее получается неплохо.

В Технический колледж можно было попасть двумя путями – пройдя широкую и шумную Чарльз-стрит и свернуть потом на Джеймс-роуд, а уж потом, собственно, на Эвон-стрит, где и располагалось это учебное заведение. Берта же выбрала путь более длинный, но интересный.

Дорожка бежала вдоль воды, людей в этот час в парке было немного, и Берта, предоставленная своим мыслям, вдруг поняла, что за кажущейся легкостью адаптации к новой жизни, новому языку и новому укладу жизни скрывается усталость. Усталость не столько от новизны обстановки, а от необходимости соответствовать. Эти зелень, тишина, запахи, звук неторопливой воды вдруг ей напомнили прогулки с отцом.

Парк закончился неожиданно узкой прибрежной полосой, которая вывела Берту прямо на короткие торговые улочки. До колледжа оставалось два квартала, время у нее еще было, а настроение, немного тревожное с утра, исправилось. Прогулка по парку, одиночество, которое она всегда любила, воспоминания об отце, такие яркие, что ей показалось, будто она на некоторое мгновение вернулась домой, – все это повлияло на нее наилучшим образом. «Надо написать отцу, наверное, скучает», – к колледжу Берта подходила уже деловым шагом, чувствуя уверенность в благоприятном решении своего дела. Она размашистым жестом поправила волосы, распрямила плечи и, придав своему взгляду уверенность и строгость, собиралась уже перейти улицу, как у небольшого овощного развала увидела своего преподавателя Саймона Планта. Одетый в серо-коричневое – самая распространенная гамма цветов в одежде преподавательского персонала, да и вообще поколения людей после сорока, – он, оттопырив нижнюю губу, выбирал морковь. Два пучка шпината уже были у него в руках, морковь он перебирал двумя пальцами. Что-то спросив у продавщицы, крупной ирландки, он возмущенно взмахнул свободной рукой. До Берты донеслось негодование, выраженное в коротких английских словах. «Он что, не может нормальную морковь себе купить?» – Берта только сейчас обратила внимание, что в лотке с морковью, где копался профессор, мелом было написано слово «Sale». Впрочем, Берта вспомнила, что экономия у англичан – это образ жизни. Распродажи, скидки, бонусы – все, казалось, видели в этом свою национальную идею. Жизнь в условиях перманентных распродаж: «Свадьбу сыграем в октябре – цены в отелях пойдут вниз!», «Обеденный стол поменяем перед Рождеством – скидки приличные в мебельном!». Казалось, доведись англичанину помирать, так он сначала узнает, когда будет максимальный дисконт на похоронные услуги. Берта, наблюдая за мучениями господина Планта, решила, что не будет ставить его в неловкое положение и что романтизма в подобной встрече совсем немного.

Ее размышления были прерваны молодым человеком лет шестнадцати, который, почтительно глядя на нее, старательно выговаривал английские слова («Наверное, предупредили, что я из России», – подумала Берта. Сама она, выслушав парня, ответила на беглом английском, с вежливой шуткой и даже употребила слова, относящиеся к местному колоритному сленгу, но вполне допустимые в неофициальных беседах. Парнишка уловил акцент, но был потрясен ее английским. Берта это заметила, но виду не подала: «Вот еще! Можно подумать, я этот язык учу, чтобы их удивлять и радовать. Я его для себя учу».

Переговоры продолжались почти полтора часа. Результатом этих приятных, но заковыристых бесед было совместное решение о проведении мероприятий на территории колледжа, а учебное заведение Берты берет на себя транспортные расходы для почетных гостей, духовой оркестр и так, кое-что еще по мелочам вроде воздушных шариков на лужайке и смешных сувениров для детей, которые прибудут с родителями. Берта была довольна. Ее слушали, ее понимали, и она смогла их убедить.

По долгим ступеням колледжа Берта сбегала почти вприпрыжку. День еще не закончился, а она уже свободна. И не просто свободна, а все отлично сделала, со всем справилась. Берта решила, что вполне заслуживает небольшой поход по магазинам.

Она уже приготовилась перейти улицу, как ее кто-то окликнул. Преподаватель Саймон Плант, уже без пучков зелени в руках, стоял в тени большого платана.

– Я видел, как вы входили в колледж, и решил подождать вас. У меня сегодня выходной.

«И жена вас послала за морковкой для супа!» – съязвила про себя Берта и, сделав радостное лицо, поздоровалась:

– Здравствуйте, вот как мы далеко от нашей школы оказались, на другом конце города!

– Да не такой это и другой конец. В Бате такие расстояния, что всех можно считать соседями. – Преподаватель внимательно посмотрел на Берту: – Я был в России и знаю, что такое русский километр.

– Вы хотите сказать, что он длиннее английского.

– Безусловно, – Плант ответил с такой горячей убежденностью, что Берта рассмеялась, – вы куда направляетесь?

«Англичанин англичанину, а уж тем более англичанке, такой вопрос не задал бы никогда», – Берта медлила с ответом, подчеркивая неуместность вопроса.

– Извините, я, наверное, что-то не так делаю… Меня сбивает с толку мой предыдущий русский опыт. – Преподаватель даже покраснел.

«Ты хочешь сказать, что с большинством русских соблюдать правила, принятые здесь, не обязательно…»

– Я, наверное, бесцеремонен, прошу простить, – до собеседника дошло, что эта девушка несколько отличается от тех, кого он встречал тогда в Москве.

– Ну, вы бесцеремонны самую малость, совсем чуть-чуть, – слова «чуть-чуть» в английском языке не было, Берта заменила его другим, более «плоским», однозначным.

– Вы не хотите поменять планы, если это только возможно? Может, мы с вами немного погуляем? Заодно поговорим о вашей работе? – Саймон Плант посмотрел на нее тревожно и немного вызывающе.

– Пожалуй, можно, тем более что мои планы были совсем не серьезны. Я собиралась пройтись по магазинам.

– О-о-о! Это очень серьезно, наверное, я не очень вовремя со своим предложением?

– Вовремя, – Берта вдруг испугалась, что давно намеченное свидание опять не состоится. Она видела, что, с одной стороны, нравится Саймону, с другой – его пугает, что она русская. Басни о русских проститутках добрались и до такой глубинки, как Бат. К тому же город был небольшой. Саймон Плант был личностью известной, а английские злые языки ничем не отличаются от любых других. «Впрочем, – съязвила про себя Берта, – вам, господин учитель, бояться нечего. Ваш соотечественник Честерфильд утверждал, что «в злословии, как в краже, виновником считается потерпевший». Вслух она ничего не сказала, а только наивно улыбалась.