Любовь... любовь?

Я открываю дверь и пропускаю ее вперед — она проходит, обдав меня запахом духов. Мы желаем спокойной ночи дежурному и выходим на асфальтированную дорожку. Мне кажется, что Ингрид чем-то раздосадована.

— Некоторые люди, — говорит она, — ну, просто ни о чем не думают: все уже уходят домой, а они, видите ли, только тут вспоминают, что им надо продиктовать письмо.

— Ну, я смотрю, у вас и начальничек! — говорю я.

— О, еще какой!

— Кто же это?

— Лесли Фелтон... Можно подумать, что у некоторых людей нет дома и им некуда деваться. Хотя, конечно, нашего Фелтона винить довольно трудно — при такой-то жене...

— А что же у него за жена?

— О, сущая ведьма. Неужели не знали? Я думала, это всем известно…

Выясняется, что я не знаю очень многого, и она начинает меня просвещать. Мне не приходится занимать ее разговором — она берет это целиком на себя. Оказывается, она буквально начинена сплетнями, как воскресная газета, и, пока мы добираемся до автобусной остановки, я узнаю о наших сотрудниках куда больше, чем успел узнать за все время моей работы здесь.

Я беру два билета до города, она говорит: «Теперь мы квиты» — и улыбается.

А улыбнувшись, тотчас, снова принимается болтать, продолжая рассказ с того места, на котором остановилась, но я почти не слушаю ее. Мозг мой бешено работает над решением проблемы, как получше использовать подвернувшийся случай. Я все прикидываю, с чего бы начать, а автобус тем временем мчится по дороге в город. Когда мимо проносится школа, на меня нападает паника, потому что еще минута — и мы приедем.

— Послушайте, я... Но тут она тоже начинает что-то говорить, и мы оба умолкаем. — Продолжайте, продолжайте, — говорю я.

— Я только хотела спросить, видели ли вы новую музыкальную комедию «Встань и засверкай», которая идет в «Паласе», — говорит она. — Интересно, что это такое.

Признаться, я понятия не имею, с чем это едят, но говорю: «По-моему, это хороший фильм», а сам думаю: «Давай, давай, давай! Чего же ты ждешь?»

— Я, собственно, сам собирался посмотреть ее как-нибудь на этой неделе, — говорю я. Опять вранье, но какое это имеет значение! Откашливаюсь. — Может... э-э... вы бы не отказались пойти со мной... посмотрим вместе?..

Она говорит «о-о!» таким тоном, словно это самое удивительное, что она когда-либо слышала, а я начинаю усиленно соображать, как достойно выйти из положения, если она откажется.

— А когда?

Я еле усидел на месте. Эх, вскочить бы, заорать от восторга!

— Я-то собирался завтра, но вообще могу пойти в любой вечер.

— Завтра — канун Нового года, — говорит она, — и я иду в гости. А как насчет среды?

— Отлично. — Среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье... Я могу пойти с ней в любой вечер и ходить все вечера подряд. Только бы скорей.

— Значит, в среду, — говорит она, и я киваю.

— В среду.

Пока автобус притормаживает у станции, мы торопливо договариваемся о встрече — где и когда. Подумать только, что еще утром я бы ломаного гроша не поставил на свою удачу. Вот как порой бывает.

В среду... И как только я доживу до нее.

Но я, конечно, дожил и вот теперь поджидаю ее на углу. Время — тридцать пять минут восьмого. Она опаздывает — правда, всего: на пять минут, но я пришел за десять минут до срока; чтобы уж наверняка не пропустить ее, так что мне кажется, будто я жду ее бесконечно долго. Погода внезапно стала очень мягкая. Сегодня шел довольно сильный дождь, и, хотя сейчас он перестал, ветер все еще влажный. Мостовые и тротуары блестят, отражая свет фонарей, и автомобили с шуршанием проносятся мимо. Черный «суперснайп» подкатывает к тротуару, и я поспешно отступаю, чтобы он не окатил меня водой.

Я смотрю вслед машине, вижу, как она останавливается и из нее выходит парень. Потом она мягко трогает с места и, набирая скорость, уносится прочь, оставляя позади себя легкий дымок отработанных газов. Вот если б у меня была машина... Девчонки любят парней с машинами. И это понятно. К тому же машина как бы придает человеку уверенность, этакий шик. И я начинаю рисовать себе, как я сижу за рулем легкой двухместной машины со съемным верхом — большая колымага мне вовсе ни к чему, — как я подкатываю к тротуару, а там меня уже ждет Ингрид, и, наслаждаясь выражением ее лица, я распахиваю дверцу и приглашаю ее сесть рядом. «Ну-с, куда бы вы хотели сегодня пойти? Может, махнем в Лидс или в Бредфорд, посмотрим какой-нибудь спектакль?» Вот это я понимаю, это было бы неплохое первое свидание! А после спектакля мы бы остановили машину где-нибудь в укромном местечке, я обнял бы ее, а она бы шепнула, что уже давно без ума от меня... Да, но ведь я даже и водить машину не умею. Впрочем, я бы, наверно, быстро научился. И пожалуй, лет через пятнадцать я бы мог купить себе машину, если бы стал копить деньги и бросил курить.

Я до того размечтался, что и не замечаю, как еще одна машина начинает прижиматься к тротуару, и не успеваю отскочить, как она проносится мимо, окатив водой мои ботинки и брюки. И пропал весь блеск, над которым я столько трудился, что наша Старушенция даже заподозрила что-то неладное. Надеюсь, хоть складка на брюках останется, так как костюм у меня из терилена — это мой новый серый костюм, который я сшил к свадьбе Крис. А состояние моих ботинок Ингрид в темноте и не заметит. Во всем же остальном я выгляжу, по-моему, вполне прилично. Брился я совсем недавно — после вечернего чая, а потом протер лицо лосьоном, который купил за шесть монет по пути с работы домой, так что пахнет от меня хорошо. Зубы вычистил очень тщательно, проследив за тем, чтобы между ними не осталось кусочков сосисок и жареного картофеля. Словом, будь у меня свидание с самой Дианой Доре, я, наверно, не мог бы лучше к нему подготовиться.

Без четверти восемь. А ее все нет. Вечная история с этими девчонками, просто невозможно предугадать, когда они что выкинут. Некоторые парни считают, что это делается вроде бы для игры, но я люблю во всем ясность. Я люблю точно знать, как обстоит дело. Как, скажем, знают Крис с Дэвидом. Да, вот они нашли то, о чем я мечтаю, — правда, я держу свою мечту в тайне, никому о ней не говорю.

Без десяти восемь. Дурацкое положение — стоишь на углу, все идут мимо тебя и понимают, что ты поджидаешь девчонку, а она опаздывает. Конечно, понимают, потому что никто не назначает свидания без десяти минут, и, раз ее нет, значит, либо она опаздывает, либо вовсе не придет. По-моему, четверти часа опоздания для любой девушки вполне достаточно, но я, так и быть, подожду ее до восьми, поскольку это впервые. А потом придется поставить на ней крест. Нет, это просто невыносимо — то горишь надеждой, то снова скисаешь.

— Хелло!

Я подскакиваю, оборачиваюсь и улавливаю запах свежести, исходящей от нее. В волосах у нее застряли капельки дождя, глаза сверкают при свете фонарей, рот приоткрыт, обнажая белые зубы, и она часто дышит, словно бежала бегом.

— Извините, что я так опоздала. Никак не могла уйти раньше... бежала всю дорогу... Я была почти уверена, что вы перестали меня ждать и ушли.

— Нет. — Больше я ничего не в состоянии придумать: сейчас я могу только смотреть на нее. Как она хороша, рехнуться можно. И эта девушка всю дорогу бежала бегом, чтобы встретиться со мной! Она ведь сама так сказала. — Я знал, что вы придете, — вдоволь наглядевшись на нее, произношу я наконец. И как только эти слова слетают у меня с языка, мне кажется, что я и в самом деле так думал. — Вы не из тех, которые обманывают.

— А зачем мне это нужно? — говорит она. — Я ведь сразу бы сказать сразу «нет», если б не хотела прийти, правда?

Я киваю, потому что опять всецело занят разглядыванием ее. Смотрю — и не верится. Просто не верится. Не могло этого случиться со мной, тут непременно где-нибудь подвох.

— Ну? — говорит она, и тут я понимаю, что смущаю ее, нельзя же так в упор разглядывать человека.

— Потопали, — говорю я, и мы направляемся к ярко освещенному кинотеатру. Билетер стоит, прислонившись к кассе, и от нечего делать болтает с кассиршей. Смотрю на него и думаю, что его, наверно, скоро отсюда попросят, если у них и дальше дела будут так же плохи.

— Похоже, никакого ажиотажа, — говорит Ингрид. — А я думала, что нам придется стоять в очереди.

— Года три-четыре назад мы бы и стояли, — говорю я, — но не теперь. Владельцам кино туго приходится. Зачем смотреть за деньги какую-то дрянь, когда можно сидеть у телевизора и смотреть ту же дрянь даром?

Это рассуждение я где-то вычитал, но Ингрид смеется, и я не выдаю своей тайны: пусть думает, что это я сочинил. Хотелось бы знать, где она любит сидеть, но спрашивать ее неудобно: а вдруг она любит сидеть на самых дорогих местах и постесняется сказать мне об этом. И я беру два билета в амфитеатре — сразу за дорогими местами. Так она не сочтет меня пижоном, а я не возьму на себя обязательств, которые будут мне не по карману, если мы станем часто ходить в кино. Девица с фонариком, увидев, что мы вдвоем, освещает задние ряды, где среди пустых кресел сидят, прижавшись друг к другу, парочки. К моему удивлению, Ингрид проходит несколько пустых рядов и направляется к самому последнему. Мы протискиваемся мимо какой-то парочки: они полулежат в объятиях друг друга и даже не замечают нас. Мы садимся в двойное кресло, где нас не разделяет подлокотник, что меня вполне устраивает. Через минуту Ингрид решает снять пальто, и я помогаю ей от него избавиться. Для этого мне приходится вытянуть руку за ее спиной. А что, если ее там и оставить? Но потом я решаю, что такая интимность, пожалуй, преждевременна, и жалко будет, если я испорчу столь многообещающее начало.

С того места, где примостилась та самая парочка, доносится какой-то звук — точно лопнула резинка; девчонка хихикает и пытается оттолкнуть парня.

— Я точно тот психиатр, который пошел в «Фоли бержер» и весь вечер только и делал, что наблюдал за публикой.

— Что? — переспрашивает Ингрид, и я так и не понимаю, то ли она меня не расслышала, то ли до нее не дошла моя острота.

— Не важно. — Я шарю в кармане. — Курить хотите?

— Постойте-ка. — Она роется в сумочке. — Давайте съедим сначала это.

Она достает плитку шоколада, разламывает ее на кусочки и кладет себе на колени. Мы едим шоколад и смотрим картину. Это шоколад с изюмом и орехами, который, на мой взгляд, уступает разве что кофейному крему.

Фильм уже подходит к концу, а я все никак не могу понять, в чем его смысл. Вообще музыкальные картины, как правило, довольно глупы. Почти во всех непременно действует какая-нибудь неудачливая труппа, которая надеется, что счастье ей наконец улыбнется и кто-то даст денег, и они наконец поставят на Бродвее свой сногсшибательный спектакль. И всегда какой-нибудь славный молодой режиссер влюблен в милую молодую особу, но не сознает этого, потому что вторая героиня фильма, страшная стерва, хотя и бешено талантливая, прочно держит его при себе. И всегда рано или поздно наступает момент, когда кто-нибудь, зайдя в сарай или куда-нибудь еще, где происходит репетиция, озирается и говорит: «Послушайте, а почему бы нам не дать спектакль прямо здесь?» И после этого все сразу начинает идти как по маслу: в день премьеры среди зрителей непременно оказывается какой-нибудь жутко богатой банкир, и, пока он подписывает чек, славный режиссер за сценой вдруг понимает, что он безумно влюблен в милую молодую особу, и поет ей об этом. Бывает, конечно, что нападешь и на что-нибудь более стоящее, но картина, которую мы сейчас смотрим, как раз из таких. Однако учтите: я вовсе не жалуюсь. Я бы мог смотреть сегодня любую муру — то, что на экране, меня мало интересует, я целиком поглощен той, что сидит рядом. Она сидит так близко, что у меня дух захватывает, я то и дело поглядываю на нее и гадаю, в самом ли деле она так уж увлечена картиной или только делает вид и когда можно будет обнять ее. Существует несколько мнений о том, как надо вести себя во время первого свидания. Одни говорят, что боже упаси шевельнуть хоть пальцем — терпение всегда вознаграждается. Философы противоположного направления принадлежат к школе темных углов. Их метод, по-моему, применим лишь в тех случаях, когда ты имеешь дело с девчонкой определенного сорта, которая знает, зачем ты ее позвал, и заранее на все готова. И есть еще ребята, которые придерживаются средней точки зрения: по их мнению, надо хотя бы дать понять, что ты знаешь, чем девушка отличается от парня, и отнюдь к этому не безразличен. Я же считаю, что линия поведения зависит от такого, какую ты поставил перед собой цель. Можно, к примеру, не сомневаться, какую цель поставил перед собой тот парень, что сидит в нашем ряду, и, судя по тому, как ведет себя его девчонка, похоже, что он своего добьется. Но я отношусь к Ингрид иначе. Мне хочется только, чтобы она полюбила меня и позволила мне проявлять к ней внимание. Я хочу быть с ней добрым и нежным, мне так этого хочется, что, как только я начинаю думать о ней, чувства захлестывают меня. И сейчас, когда она сидит так близко, совсем рядом, в темноте...

Как назло, тут начинается перерыв, зажигается свет, а билетерши разносят мороженое. Я спрашиваю Ингрид, хочет ли она мороженого, она говорит: «Нет», — и я решаю тоже воздержаться. Разговаривая с ней, я кладу локоть на спинку кресла, и, когда свет тушат, рука моя как бы сама собой соскальзывает туда, куда ее так и тянет. Ингрид не возражает — даже наоборот: почувствовав мою руку у себя на плече, она придвигается ближе, уютно устраивается, прильнув ко мне, волосы ее касаются моего лица, и, я вдыхаю приятный запах хорошей парфюмерии. В следующую секунду мы уже целуемся, впервые целуемся, и это удивительно хорошо.

На улице, когда мы выходим из кино, дует довольно холодный ветер. Некоторое время мы идем по главной магистрали, потом сворачиваем на дорогу, ведущую на вершину холма, где живет Ингрид. Мы почти не разговариваем. Мне хочется сказать что-то такое, что закрепило бы наши отношения, чтобы не пропало бесследно то, что произошло в кино, но все, что было там, во мраке и тепло, здесь, среди того холода, словно испаряется куда-то, и кажется, что нам этого уже не вернуть.

— Я очень рад, что мы провели вечер вместе, — говорю я.

— Значит, вы все-таки довольны? — говорит она, и от удивления я чуть не разеваю рот. Доволен ли я?!

— А еще встретимся? — спрашиваю я. — Скажем, в конце недели?

— Если хотите.

А если я не хочу? Она-то сама что на этот счет думает? В конце концов, ну что такое поцелуй, которым мы обменялись, сидя в кино, в последнем ряду? Мы же ни о чем не договаривались, ничего друг другу не обещали.

— Если вам неохота, так не надо, — говорю я, а у самого душа уходит в пятки: ведь я же даю ей возможность отделаться от меня.

— Нет, я с удовольствием встречусь с вами, — говорит она.

Ну, теперь все в порядке. Мы останавливаемся в начале ее улицы. Да, ветер холоднющий. Я засовываю руки в карманы и втягиваю голову в плечи. То, что было в кино, куда-то уходит, улетучивается. Я чувствую, как оно тает, тает. А может быть, уже и ушло навсегда. Вот если бы я мог поцеловать ее сейчас, возможно, какая-то крупица того, что было, сохранилась бы во мне до следующего раза. Но здесь, на улице, мы снова стали совсем чужими. И я уже не могу поцеловать ее так просто и естественно, как в кино. Здесь это будет выглядеть уж очень преднамеренно.

— Пошли, — говорю я. — Я провожу вас до калитки.

— Это вовсе не обязательно.

— Но мне хочется.

— Тогда другое дело.

Мы идем по извилистой улочке, хоть и рядом, но не касаясь друг друга. Наконец она останавливается.

— Здесь?

— Здесь.

Маленький домик современной архитектуры, стоящий в глубине сада, который уступами спускается к дороге. По нынешним ценам тысячи на две с половиной потянет. Славный домик. И если его покрасить, прелесть какой нарядный будет. Не то, что наш дом — почерневший от времени каменный фасад, два этажа да еще мезонин, большущие комнаты. Не скажу, чтобы дом у нас был неуютный - наша Старушенция на этот счет большой мастак, но, чтобы обогреть его, нужна собственная угольная шахта, и уж нарядным его никак не назовешь. Интересно, что за семья у Ингрид: кто ее мать и отец, чем он занимается, я ведь ничего о ней не знаю. Я почему-то стесняюсь отца Ингрид, а почему — неизвестно: я ведь никогда не видел его и ничего такого не сделал, чтобы стыдиться.

— У вас есть братья или сестры?

— Нет, единственный младенец — это я. — И она смеется. Губы у нее при свете фонаря кажутся лиловыми, а лицо — грязно-белым. «Не можем же мы стоять тут целую ночь», — думаю я и снова прикидываю, как поцеловать. А она, интересно, ждет, что я ее поцелую, или нет? И все же здесь это как-то не с руки. И она отпирает калитку — щелкает засов...

— Ну что ж, пожалуй, мне пора. Спасибо за кино, хороший получился вечер.

— Очень рад. Значит, до завтра.

Ну вот сейчас самый подходящий момент, пока она еще стоит рядом и лицо ее обращено ко мне. Она ждёт и не понимает, почему я не целую ее.

— Да. До завтра.

Все — теперь уже поздно: она входит в калитку и затворяет ее за собой. Я провожаю ее взглядом, пока она поднимается по ступенькам крыльца, затем по крутой, взбегающей вверх дорожке дохожу до угла дома. Она разворачивается, машет мне рукой, и я машу ей в ответ.

— Эй!

— Да?

— Счастливого Нового года!

Я смеюсь.

— Спасибо. И вам тоже.

И ухожу. Интересно, Думаю я, что мы будем делать в это время через год, если еще будем встречаться. Наверно, я все-таки правильно поступил, что не поцеловал ее. Может, она теперь станет лучше обо мне думать. Скорее бы уж настал субботний вечер. И я пускаюсь бегом, потому что тут не до прогулок, когда столько всяких мыслей в голове.

Глава 3

I

Субботнее утро. Я, точно клоп, припухаю под одеялом, и мне снится, что кто-то зовет меня. Просыпаюсь и слышу: наша Старушенция под лестницей орет так, что на другом конце улицы мертвый встанет.

— Виктор! Виктор! Да сколько же тебя еще звать?!

Открываю глаза.

— Уже встаю.

В двух футах от моего носа — обои. Выбор нашей Старушенции: на сером фоне вьются, переплетаясь, розы величиной с капусту. На оконном стекле — тоже цветы, только нарисованные морозом, и, высунув из-под одеяла руку, я чувствую, какой холод стоит в комнате. Несколько секунд, пока я еще лежу, мне кажется, что это обычное субботнее утро, когда я хожу помогать мистеру ван Гуйтену в магазине. Потом я вспоминаю, что день сегодня особенный, и в груди у меня расцветает счастье, словно большой желтый цветок, яркий, напоенный солнцем и теплом.

Дотягиваюсь до часов и вижу, что уже две минуты девятого и надо поторапливаться — не то... Отбрасываю одеяло, спускаю ноги и поспешно втягиваю их назад: я промахнулся и вместо коврика попал на линолеум, а он такой холодный, что кажется, нога сейчас примерзнет. Перевешиваюсь через край кровати и отыскиваю носки. Надеваю их, затем всовываю ноги в ночные туфли. Вылезаю из постели и снова сбрасываю ночные туфли — надо же снять пижамные штаны. Брюки у меня до того заледенели, что кажется, поставь их — будут стоять. В такую погоду за складку можно не опасаться — не разойдется. Я лечу в ванную, когда Старушенция подходит к лестнице и уже открывает рот, чтобы снова приняться за свою песню, но, увидев меня, умолкает, точно ей заткнули горло пробкой.

— Пора бы уж проспаться, — бормочет она и уходит на кухню.

Через две секунды я вылетаю из ванной и, уже спускаясь с лестницы, вспоминаю, что у меня не будет времени побриться до встречи с Ингрид. Я снова ныряю в ванную, намыливаюсь, наношу себе пять-шесть увечий и весь заливаюсь кровью, словно недорезанный поросенок. На площадке встречаю юного Джима, и он, естественно, замечает кусочки туалетной бумаги, наклеенные у меня по всей физиономии.

— В другой раз получше наточи нож с вилкой, — замечает он.

— Сгинь, — говорю я, сбегая с лестницы. Настроение у меня, надо сказать, прескверное: как же я теперь встречусь с Ингрид, весь в царапинах.

С кухни доносится запах яичницы с беконом, и в животе у меня начинает урчать. Сажусь за стол, и Старушенция ставит передо мной сковородку.

— Сам виноват, если немного пережарилась, — говорит она. — Я звала тебя шесть раз. И что только с тобой сталось: легче мертвого из могилы поднять, чем тебя из кровати вытащить. Ты теперь научился отвечать мне, не просыпаясь.

Я принимаюсь за еду — пусть себе болтает. Ей полезно немножко побездельничать. Ведь она с пяти часов на ногах — отца на работу провожает. Старик уже тридцать лет твердит ей, что сам может справиться, но она и слушать не хочет. Говорит, он еще завтрак забудет, если она не проследит, и всегда встает проводить его, разве что когда лежит в лежку.

Она смотрит, как я вычищаю тарелку кусочком хлеба.

— Нельзя так глотать живьем, — говорит она. — От такой еды никакой пользы нет. А чаю ты выпьешь?

Я говорю, что выпью и еще съем хлеба с джемом, и она принимается делать мне бутерброд. Хлеб наша Старушенция берет так, точно это цыпленок, которому она сейчас свернет шею.

— Я бы на твоем месте пошевеливалась, — говорит она. — Нельзя опаздывать. Вовсе ни к чему, чтобы у мистера ван Гуйтена составилось о тебе плохое мнение, да еще после того, как он дал тебе пять фунтов на рождество.

— То ты говоришь, что я все живьем заглатываю, то велишь мне пошевеливаться, чтобы не опоздать.

— А надо делать все заблаговременно — тогда и есть будешь как следует и везде поспеешь. Тебе бы надо завести такую книжку, как у твоего двоюродного брата Уолтера. У него все утро по минутам расписано: столько-то на одно, столько-то на другое. Вот уж он не станет глотать не жуя или бежать сломя голову за автобусом.