Физиология брака. Размышления

Влюбленный муж клянется в сердце своем: «Эти глаза будут смотреть на одного меня, эти робкие уста будут говорить о любви одному мне, эта нежная рука будет одарять заветными сокровищами сладострастия лишь меня одного, эта грудь будет вздыматься лишь при звуках моего голоса, эта спящая душа очнется лишь по моему велению; лишь мне дозволено будет запускать пальцы в эти шелковистые пряди, лишь я смогу в беспамятстве гладить эту трепетную головку. Я заставлю Смерть бодрствовать подле моего изголовья и преграждать чужакам-грабителям доступ к моему брачному ложу; сей трон страсти потонет в крови – либо в крови безрассудных наглецов, либо в моей собственной. Покой, честь, блаженство, отеческая привязанность, благополучие моих детей – все зависит от неприступности моей опочивальни, и я буду защищать ее, как защищает львица своих детенышей. Горе тому, кто переступит порог моего святилища!»

Ну что ж, храбрый атлет, мы рукоплещем твоей решимости. До сей поры ни один геометр не осмелился нанести долготы и широты на карту супружеского моря. Многоопытные мужья не дерзнули обозначить мели, рифы, подводные камни, бризы и муссоны, линию берега и подводные течения, погубившие их суда, – так стыдились они постигшего их крушения. Женатым странникам недоставало путеводителя, компаса… их призвана заменить эта книга.

Не говоря уже о бакалейщиках и суконщиках, существует множество людей, которым недосуг вникать в скрытые побуждения, движущие их женами; предложить им подробную классификацию всех секретов брака – долг человеколюбия; хорошо составленное оглавление позволит им так же легко постигать движения сердца их жен, как таблица логарифмов позволяет перемножать числа.

Итак, что скажете? Разве можете вы не признать, что помешать женам обманывать мужей – предприятие неслыханное, за которое не отважился еще взяться ни один философ? Разве это не всем комедиям комедия? Разве это не другое speculum vitae humanae? [3] Долой вздорные проблемы, которым мы воздаем должное в этом Размышлении. Сегодня в морали, как и в точных науках, потребны факты, наблюдения. Мы их представим.

Для начала вникнем в истинное положение дел, взвесим силы обеих сторон. Прежде чем снабдить нашего воображаемого победителя оружием, подсчитаем число его врагов, тех казаков, которые мечтают завоевать его родной уголок.

Пусть плывет с нами, кто хочет, пусть веселится, кто может. Сняться с якоря, поднять паруса! Вы знаете исходную точку. Это – великое преимущество нашей книги перед многими другими.

Что же до нашей прихоти, заставляющей нас смеяться плача и плакать смеясь, подобно тому как божественный Рабле пил, когда ел, и ел, когда пил; что же до нашей мании соединять на одной странице Гераклита с Демокритом, писать, не заботясь ни о слоге, ни о смысле… если кому-то из членов экипажа это не по нраву!.. Долой с корабля всю эту братию: стариков, чьи мозги заплыли жиром, классиков, не вышедших из пелен, романтиков, закутанных в саван, – и полный вперед!

Изгнанные, возможно, поставят нам в вину, что мы уподобляемся людям, которые с сияющим видом заявляют: «Я расскажу вам анекдот, над которым вы посмеетесь вволю!..» Ничего подобного: брак – дело нешуточное! Разве вы не догадались, что мы смотрим на брак как на легкое недомогание, от которого никто не защищен, и что книга наша – ученый труд, посвященный этой болезни?

– Однако вы с вашим кораблем или вашей книгой напоминаете тех кучеров, которые, отъезжая от станции, вовсю хлопают кнутом только потому, что везут англичан. Не успели вы проскакать во весь опор и половину лье, как уже останавливаетесь подтянуть постромки или дать роздых лошадям. К чему трубить в трубы, еще не одержав победы?

– Эх, дражайшие пантагрюэлисты, нынче, чтобы добиться успеха, довольно притязать на него; а поскольку, возможно, в конечном счете великие творения суть не что иное, как незначительные идеи, облеченные в пространные фразы, я не понимаю, отчего бы мне не обзавестись лаврами, хотя бы для того, чтобы украсить соленые окорока, под которые так славно пропустить стаканчик!..

Минуточку, капитан! Прежде чем пуститься в плавание, дадим одно маленькое определение.

Читатели, поскольку на страницах этой книги, как и в светских гостиных, вы будете время от времени сталкиваться со словами «добродетель» и «добродетельная женщина», условимся об их значении: добродетель, по нашему мнению, это та тягостная легкость, с которой супруга отдает свое сердце мужу; исключения составляют редкие случаи, когда этому слову придается общеупотребительный смысл; отличить одно от другого читателям поможет природная сообразительность.

Размышление II Брачная статистика

Вот уже два десятка лет, как власти стараются определить, сколько гектаров французской земли занято лесами, сколько – лугами и виноградниками, сколько оставлено под паром. Ученые мужи пошли дальше: они пожелали узнать число животных той или иной породы. Больше того, они подсчитали кубометры дров, килограммы говядины, литры вина, число яблок и яиц, истребляемые парижанами. Но ни честь тех мужчин, что уже вступили в брак, ни интересы тех, кто только готовится это сделать, ни мораль и совершенствование человеческих установлений еще не побудили ни одного статистика заняться подсчетом числа населяющих Францию порядочных женщин. Как! Французское министерство сможет при необходимости сообщить, каким количеством солдат и шпионов, чиновников и школьников оно располагает, но спросите его о порядочных женщинах… и что же? Если французскому королю явится шальная мысль искать августейшую супругу среди своих подданных, министры не сумеют даже указать ему общее число белых овечек, из которых он мог бы ее выбрать; придется учреждать какой-нибудь конкурс добродетели, а это просто смешно.

Неужели не только нравственности, но и политике нам следует учиться у древних? Из истории известно, что Артаксеркс, пожелав взять жену из числа дочерей Персии, выбрал Эсфирь, самую добродетельную и самую прекрасную. Следовательно, его министры знали способ снимать сливки с подданных. К несчастью, Библия, столь ясно толкующая обо всех вопросах супружеской жизни, не дает нам никаких наставлений касательно выбора жены.

Попробуем восполнить пробелы, оставленные государственными чиновниками, и произвести перепись женского населения Франции. Мы обращаемся ко всем, кто печется об общественной нравственности, и просим их быть нашими судьями. Мы постараемся выказать в подсчетах довольно великодушия, а в рассуждениях – довольно точности, дабы все читатели согласились с результатами наших исследований.

Считается, что во Франции примерно тридцать миллионов жителей.

Иные естествоиспытатели полагают, что женщин на свете больше, чем мужчин, однако поскольку многие статистики придерживаются иного мнения, положим, что женщин во Франции пятнадцать миллионов.

Прежде всего исключим из названного числа примерно девять миллионов созданий, которые, на первый взгляд, очень похожи на женщин, но которых по здравом размышлении придется сбросить со счетов.

Объяснимся.

Естествоиспытатели называют человеком лишь один-единственный вид Двуруких, который описан Дюмерилем в его «Аналитической зоологии», на странице 16, и к которому Бори-Сен-Венсан счел нужным, полноты ради, прибавить Орангутанга.

Если зоологи видят в нас не более чем млекопитающее, у которого имеются тридцать два позвонка, подъязычная кость и больше извилин в полушариях мозга, чем у любого другого существа; если для них все различия между людьми объясняются воздействием климата, породившим пятнадцать видов этой особи, научные названия которых я не считаю нужным перечислять, то творец физиологии вправе сам определять виды и подвиды в соответствии с умственными способностями и некоторыми особенностями нравственного и имущественного положения испытуемых.

Так вот, девять миллионов существ, о которых мы говорим, на первый взгляд совершенно схожи с человеком, как его описывают зоологи: у них есть подъязычная кость, клювовидный и плечевой отростки лопатки, а также скуловая дуга, поэтому господа зоологи имеют полное право причислить их к разряду Двуруких, но вот увидеть в них женщин – на это автор физиологии не согласится ни за что на свете.

Для нас и для тех, кому предназначена эта книга, женщина – редкая разновидность человеческого рода, физиологические свойства которой мы вам сейчас назовем.

Женщина в нашем понимании – плод особых стараний мужчин, не пожалевших на усовершенствование ее породы ни золота, ни нравственного тепла цивилизации. Первый отличительный признак женщины – белизна, нежность и шелковистость кожи. Женщина чрезвычайно чистоплотна. Пальцам ее подобает касаться лишь предметов мягких, пушистых, благоуханных. Подобно горностаю, она способна умереть от горя, если кто-то запятнает ее белые одежды. Она обожает расчесывать свои кудри и опрыскивать их духами, аромат которых пьянит и дурманит, холить свои розовые ноготки и придавать им миндалевидную форму, как можно чаще совершать омовения, погружая свое хрупкое тело в воду. Ночью она может покоиться лишь на мягчайших пуховиках, днем – лишь на диванах, набитых конским волосом, причем излюбленное ее положение – горизонтальное. Голос у нее трогательный и нежный, движения исполнены изящества. Разговаривает она с изумительной непринужденностью. Она не занимается никаким тяжелым трудом и тем не менее, несмотря на внешнюю слабость, на удивление легко сносит иное бремя. Она боится солнца и защищает себя от его лучей с помощью самых хитроумных приспособлений. Ходить для нее – тяжелый труд; ест ли она что-нибудь? это загадка; отправляет ли какие-нибудь иные потребности? это тайна. Бесконечно любопытная, она легко покоряется всякому, кто сумеет скрыть от нее самый мелкий пустяк, ибо ум ее нуждается в поисках неведомого. Ее религия – любовь; она помышляет лишь о том, как понравиться своему возлюбленному. Быть любимой – цель всех ее поступков, возбуждать желание – цель всех ее жестов. Поэтому она вечно ищет способов блеснуть; она может существовать лишь в атмосфере изящества и элегантности; для нее юная индианка прядет невесомый пух тибетских коз, для нее Тарар ткет воздушные покрывала, для нее брюссельские мастерицы плетут чистейшие и тончайшие кружева, визапурские искатели драгоценностей похищают из недр земли сверкающие каменья, а севрские умельцы золотят белый фарфор. Днем и ночью она придумывает себе новые украшения, с утра до вечера крахмалит платья и кутается в шали. Незнакомцам, чьи почести ей льстят, чьи желания ее чаруют, пусть даже незнакомцы эти ей глубоко безразличны, она является во всем блеске своей красоты и свежести. Часы, не занятые попечениями о собственной внешности и утехами сладострастия, она посвящает пению мелодичнейших арий: для нее композиторы Франции и Италии сочинили пленительнейшие из концертов, а неаполитанские музыканты запечатлели в музыке струн свою гармоническую душу. Говоря короче, эта женщина – царица мира и рабыня желания. Она опасается замужества, ибо оно может испортить талию, но соглашается на него, ибо оно сулит счастье. Детей она рожает по чистой случайности и, когда они вырастают, прячет их от света.

Разве перечисленные нами свойства, выбранные наугад из тысячи других, присущи тем созданиям, чьи руки черны, как у обезьян, а дубленые щеки напоминают пергаменты старинного парижского парламента; тем, чье лицо выжжено солнцем, а шея морщиниста, как у индюка; тем, кто носит лохмотья, чей голос хрипл, ум ничтожен, запах невыносим; тем, кто мечтает лишь о куске хлеба, кто проводит дни, горбатя спину, мотыжа, бороня, вороша сено, подбирая колоски, убирая хлеб, замешивая тесто, трепля пеньку; тем, кто живет в норах, едва прикрытых соломой, вперемешку со скотом, детьми и мужчинами; тем, наконец, кому не важно, откуда берутся дети? Единственное призвание этих существ – нарожать как можно больше сыновей и дочерей, обреченных влачить жизнь в нищете; что же до любви, то она для них если и не труд, подобный полевым работам, то всегда – предмет торга.

Увы! если на свете есть лавочницы, проводящие дни между свечкой и сахарной головкой, фермерши, которые доят коров, страдалицы, которые трудятся на фабриках или, словно вьючные животные, бредут по дорогам с корзинами за спиной, мотыгами и лотками на плече, если, к несчастью, есть на свете целая толпа пошлых созданий, для которых жизнь души, блага образования, восхитительные сердечные бури – недостижимый рай, то сочинитель физиологии не может не отнести их всех к разряду орангутангов, пусть даже природа даровала им плечевой отросток лопатки и тридцать два позвонка! Мы пишем эту книгу лишь для людей праздных, для тех, у кого есть время и желание любить, для богачей, приобретших в свою собственность пылкие страсти, для мечтателей, монопольно владеющих химерами. Да будет проклято все, что не животворится мыслью!

Крикнем «рака!» и даже ракалия, всем, кто не горяч, не юн, не красив и не страстен. Таким образом мы выскажем вслух тайные чувства филантропов, умеющих читать и ездящих в карете. Разумеется, сборщик налогов, чиновник, законодатель и священник видят в наших девяти миллионах отверженных женского пола налогоплательщиц, подданных и паству, однако человек чувствительный, философ из будуара, хоть и не прочь отведать крупитчатую булочку, испеченную этими созданиями, не включит их, как мы уже сказали, в разряд Женщин. Женщинами такой философ почитает лишь те существа, что способны внушить любовь; достойными внимания – лишь те существа, которым особое воспитание сообщило священную власть – власть мысли и в которых праздная жизнь изострила воображение; наконец, подлинно живыми – лишь те существа, чья душа алчет в любви наслаждений не только физических, но и духовных.

Заметим, однако, что девять миллионов парий женского пола то и дело производят на свет крестьяночек, которые, по странной случайности, вырастают прекрасны, как ангелы; красотки эти поселяются в Париже и других больших городах, где иные из них в конце концов превращаются в светских дам; впрочем, на две-три тысячи этих избранниц приходятся сотни тысяч других, чей удел – быть служанками либо предаваться мерзостному разврату. Все же мы включим деревенских маркиз де Помпадур в число женской половины общества.

Наш первый подсчет исходит из данных статистики, согласно которым Францию населяют восемнадцать миллионов бедняков, десять миллионов людей обеспеченных и два миллиона богачей.

Итак, во Франции найдется всего шесть миллионов женщин, на которых мужчины, умеющие чувствовать, обращают, обращали и будут обращать внимание.

Взглянем на эту элиту общества глазами философа. Мы вправе с большой долей вероятности предположить, что супруги, прожившие бок о бок два десятка лет, могут спать спокойно, не опасаясь, что их семейный покой нарушат преступная страсть и постыдное обвинение в прелюбодеянии. Поэтому из шести миллионов женщин следует вычесть примерно два миллиона дам, которые в высшей степени любезны, ибо успели к сорока годам узнать, что такое свет, но не способны взволновать ничье сердце и, следовательно, не подлежат нашему рассмотрению. Поскольку, несмотря на всю свою любезность, эти дамы имеют несчастье не привлекать ничьего внимания, ими овладевает скука; они посвящают себя религии, кошечкам и собачкам и не оскорбляют своими прихотями никого, кроме Господа.

Согласно подсчетам Бюро долгот, мы обязаны вычесть из общего числа женщин два миллиона чертовски хорошеньких маленьких девочек; постигая азы жизни, они в невинности своей играют с мальчишками, не подозревая, что юные «суплуги», вызывающие сегодня их смех, завтра заставят их проливать слезы.

В результате всех предыдущих вычетов мы получаем цифру в два миллиона; какой рассудительный читатель не согласится, что на это число женщин приходится никак не меньше сотни тысяч бедняжек, обремененных горбом, некрасивых, чахоточных, рахитичных, больных, слепых, хромых, небогатых, хотя и превосходно воспитанных, и по всем этим причинам остающихся в девицах, а вследствие этого ничем не оскорбляющих священные законы брака?

А разве станет кто-нибудь спорить с нами, если мы скажем, что еще сто тысяч девиц поступают в общину святой Камиллы, делаются монахинями, сестрами милосердия, гувернантками, компаньонками и проч.? К этому священному воинству мы приплюсуем тех юных особ, что уже слишком великовозрастны, чтобы играть с мальчишками, но еще слишком молоды для того, чтобы украсить головки флёрдоранжем.

Наконец, теперь, когда в горниле нашем осталось полтора миллиона женщин, мы вычтем из этого числа еще пятьсот тысяч; столько, по нашему мнению, живет во Франции дочерей Ваала, услаждающих досуг людей не слишком разборчивых. Больше того, не боясь, что содержанки, модистки, продавщицы, галантерейщицы, актрисы, певицы, танцовщицы, фигурантки, служанки-госпожи, горничные и проч. развратятся от подобного соседства, мы зачислим их всех в тот же разряд. Большинство этих особ возбуждают весьма пылкие страсти, но находят неприличным извещать нотариуса, мэра, священника и светских насмешников о дне и часе, когда они отдаются любовнику. Способ действия этих созданий, справедливо осуждаемый любознательным обществом, имеет то преимущество, что избавляет их от каких бы то ни было обязательств перед мужчинами, господином мэром и правосудием. Эти женщины не нарушают никаких публично принесенных клятв, а значит, не подлежат рассмотрению в нашем труде, посвященном исключительно законному браку.

Наш последний разряд может показаться кому-то слишком куцым, в отличие от предшествующих, которые иные любители могут счесть чересчур раздутыми. Если кто-то так страстно любит богатую вдовушку, что желает непременно включить ее в оставшийся миллион, пусть вычеркнет ее из списка сестер милосердия, танцовщиц и горбуний. Вдобавок, определяя число женщин, принадлежащих к последней категории, мы приняли в расчет, что ряды ее, как уже было сказано, пополняет немало крестьянок. Точно так же обстоит дело с работницами и мелкими торговками: женщины, рожденные в этих двух сословиях, суть плод усилий, которые совершают девять миллионов Двуруких созданий женского пола, дабы подняться до высших слоев цивилизации. Мы были обязаны действовать с исключительной добросовестностью, иначе многие сочли бы наше Размышление о брачной статистике просто шуткой.

Мы подумывали о том, чтобы устроить небольшой запасник тысяч на сто особей и поместить туда женщин, оказавшихся в промежуточном положении, например вдов, но в конце концов решили не мелочиться.

Доказать верность наших расчетов не составляет труда; достаточно одного-единственного рассуждения.

Жизнь женщины разделяется на три совершенно различных периода: первый начинается с колыбели и кончается, когда девушка вступает в брачный возраст, второй отдан браку, третий настает, когда женщина достигает критического возраста и Природа довольно грубо напоминает ей о том, что пора страстей миновала. Эти три сферы существования, будучи примерно равной протяженности, позволяют нам разделить исходное число женщин на три равные части. Ученые могут считать как им заблагорассудится, мы же полагаем, что из шести миллионов женщин треть придется на девочек от одного года до восемнадцати лет, треть – на женщин не моложе восемнадцати лет и не старше сорока и треть – на старух. Причуды же общественного состояния разделили два миллиона женщин в возрасте, пригодном для замужества, на три категории, а именно – тех, которые по причинам, названным выше, остаются в девицах, тех, чья добродетель мало тревожит мужей, и, наконец, на тех супруг, которых насчитывается примерно миллион и которыми нам как раз и предстоит заняться.

Таким образом, из наших довольно точных исчислений вытекает, что стадо белых овечек, предмет вожделений всех волков, насчитывает во Франции от силы миллион.

Просеем этот миллион, и без того являющийся плодом тщательного отбора, сквозь еще одно сито.

Чтобы вернее оценить, сколько мужей могут доверять своей жене, допустим на минуту, что весь миллион дам грешит адюльтером.

Нам тотчас придется сделать исключение прежде всего для юных особ, вышедших замуж совсем недавно, – логично предположить, что хотя бы какое-то недолгое время они не станут нарушать клятву верности; положим, что таких у нас найдется пятьдесят тысяч.

Еще пятьдесят тысяч придутся на больных. Называя столь скромную цифру, мы сильно льстим несовершенной человеческой природе.

Иные обстоятельства, говорят, разрушают власть мужчины над женским сердцем; женщинам случается дурно выглядеть, пребывать в печали, ждать ребенка: исключим из общего числа еще пятьдесят тысяч.

Мысль об измене не поражает сердце женщины мгновенно, как пистолетный выстрел. Даже если некто пленяет ее с первого взгляда, в течение какого-то времени она всегда борется сама с собой, чем несколько уменьшает общее число супружеских неверностей. Ограничив плод этих внутренних борений всего пятьюдесятью тысячами верных жен, мы рискуем оскорбить целомудрие французской нации, от природы столь воинственной и столь склонной к борьбе, однако мы вправе предположить, что иные больные женщины принимают любовников вперемешку с успокоительными микстурами, а иные дамы в положении рассеивают меланхолию иных холостяков. Таким образом, мы не оскорбим целомудрие тех, кто сражается за свою добродетель.

По уже названной причине мы не осмеливаемся поверить, будто женщина, брошенная любовником, отыскивает ему замену hik et nunc [4] , однако этот разряд, естественно, менее многочислен, нежели предыдущий, и, по нашему убеждению, состав его не превышает двадцати пяти тысяч дам.

Итак, теперь, когда после всех вычетов у нас осталось восемьсот тысяч женщин, нам предстоит определить, многие ли из них покушаются на святость брака.

Кому бы не хотелось пребывать в уверенности, что эти дамы добродетельны все до единой? Разве не представляют они собою цвет страны? Разве не восхищают, не пленяют, не поражают все они красотой и юностью, разве не воплощаются в них жизнь и любовь? Вера в их добродетель – своего рода общественная религия, ибо они составляют украшение светских гостиных и славу Франции.

Следовательно, наша задача – выяснить, сколько в полученном миллионе порядочных женщин и сколько – женщин добродетельных?

Две эти категории и способы их определения достойны отдельных глав, которые послужат приложением к главе, прочитанной вами только что.

Размышление III О женщине порядочной

В предшествующем Размышлении мы показали, что во Франции имеется примерно миллион женщин, обладающих правом внушать страсть, которую светский человек может без стыда выставить напоказ или с удовольствием скрыть. Именно на этот миллион нам предстоит направить свет нашего Диогенова фонаря, дабы определить число порядочных женщин, живущих в нашем отечестве.

Для начала сделаем кое-какие отступления.

Двое хорошо одетых и обутых в превосходные сапоги юношей, чей стройный стан и гибкие руки приводят на память «барышню» мостильщика улицы, встречаются однажды утром на бульваре, напротив прохода Панорамы. – «А, это ты?» – «Да, дорогой мой, это я собственной персоной!» И оба принимаются смеяться с более или менее умным видом, смотря по характеру шутки, открывшей беседу.

Оглядев друг друга с придирчивым любопытством жандарма, держащего в памяти приметы преступника, убедившись в том, что перчатки и жилеты у обоих безупречны, а галстуки повязаны с должным изяществом и что удача их не покинула, они отправляются на прогулку, и, если встреча произошла у театра Варьете, можно быть уверенным, что, еще не достигнув Фраскати, юноши обменяются лаконичным вопросом, вольный перевод которого гласит: «Итак, на ком мы сегодня женимся?»

Как правило, женятся всегда на хорошеньких.

В лабиринте парижских улиц речи прохожего обрушиваются на всякого столичного пехотинца, словно пули в день битвы; кому не доводилось ловить на лету какое-нибудь из этих бесчисленных слов, замерзающих в воздухе, как о том написано у Рабле? Впрочем, большинство людей ходят по улицам Парижа так же, как едят и живут – бездумно. На свете мало талантливых музыкантов, опытных физиогномистов, умеющих распознать, в каком ключе написаны эти разрозненные мелодии, какая страсть за ними скрывается. О, эти блуждания по Парижу, сколько очарования и волшебства вносят они в жизнь! Фланировать – целая наука, фланирование услаждает взоры художника, как трапеза услаждает вкус чревоугодника. Гулять – значит прозябать, фланировать – значит жить. Юная и прелестная женщина, долгое время пожираемая глазами пылких прохожих, имеет больше прав на вознаграждение, чем хозяин харчевни на то, чтобы требовать двадцать су с лиможца, чей открытый всем ветрам нос унюхал питательные ароматы. Фланировать – значит наслаждаться, запоминать острые слова, восхищаться величественными картинами несчастья, любви, радости, идеальными или карикатурными портретами; это значит погружать взгляд в глубину тысячи сердец; для юноши фланировать – значит всего желать и всем овладевать; для старца – жить жизнью юношей, проникаться их страстями. Так вот, возвращаясь к решительному вопросу, который задал один из наших героев другому, – каких только ответов на него не случалось услышать в Париже художнику-фланеру?

– «Ей тридцать пять лет, но ты ни за что не дашь ей больше двадцати!» – восклицает пылкий молодой человек с горящими очами, который, только что распрощавшись с коллежем, хотел бы, подобно Керубино, перецеловать всех женщин до единой. – «Вообрази: у нас батистовые пеньюары и брильянтовые кольца для ночи…» – говорит клерк нотариуса. – «У нее карета и ложа во Французском театре!» – хвастает военный. – «Мне, – кричит другой, не первой молодости, словно отбиваясь от обвинений, – мне это не стоит ни единого су! С моей-то фигурой… Разве ты, почтеннейший, мог бы этого добиться?» И красавец-мужчина легонько хлопает приятеля ладонью по животу.

– О! она любит меня! – говорит еще один счастливец. – Ты даже представить себе не можешь, как она меня любит, но муж у нее такая скотина! О!.. Бюффон неподражаемо описал животных, но двуногое, именуемое мужем… (Как приятно слышать все это тому, кто уже женат!)

На вопрос, из деликатности заданный шепотом, следует ответ: «О, мой друг, как ангел!..» – «Ты можешь назвать мне ее имя или познакомить с нею?» – «Нет, что ты, она ведь порядочная женщина».

Если продавщица прохладительных напитков любит студента, он с гордостью называет друзьям ее имя и ведет их к ней завтракать. Если юноша любит женщину, чей муж торгует предметами первой необходимости, он отвечает, покраснев: «Она белошвейка, жена торговца бумагой, чулочника, продавца сукна, приказчика и проч.»

Однако подобные признания в любви к существу низшему, любви, расцветшей пышным цветом среди тюков с бумагой, сахарных голов и фланелевых жилетов, неизменно сопровождаются велеречивым восхвалением богатства дамы. Торговлей занимается только муж; он человек состоятельный, дом у него прекрасно обставлен; впрочем, красавица сама приезжает к любовнику; она носит кашемировые шали, у нее есть загородный дом и проч.

Одним словом, у юноши всегда находится множество неопровержимых доказательств того несомненного факта, что любовница его очень скоро станет – если уже не стала – порядочной женщиной. Различие между женщиной порядочной и той, которая ею не является, сделалось с легкой руки нынешних модников столь же зыбким, сколь и различие между хорошим и дурным тоном. Что же такое порядочная женщина?

На карту в этом разговоре поставлено тщеславие женщин, их любовников и даже мужей, поэтому мы почитаем необходимым изложить здесь общие правила – плод длительных наблюдений.

Перед нами миллион избранных особ; все они вправе притязать на славный титул порядочной женщины, но не все достойны его получить. Принципы, отделяющие одних от других, выражены в следующих аксиомах:

...

АФОРИЗМЫ

I

Порядочная женщина – по определению женщина замужняя.

II

Порядочной женщине меньше сорока лет.

III

Замужняя женщина, за чьи милости надо платить, порядочной не является.

IV

Замужняя женщина, имеющая собственную карету, – женщина порядочная.

V

Женщина, занимающаяся стряпней, к порядочным не принадлежит.

VI

Если мужчина имеет двадцать тысяч ливров годового дохода, жена его – женщина порядочная, каковы бы ни были источники этого дохода.

VII

Женщина, которая называет заемное письмо взаимным, туфлю – туфлем, солитер – солеваром, а о мужчине говорит: «Ну и шутейник господин такой-то!» – не может быть порядочной, какой бы суммой ни исчислялось ее состояние.

VIII

Порядочная женщина должна иметь такой достаток, который позволит ее любовнику быть уверенным, что она никогда и никоим образом не будет ему в тягость.

IX

Женщина, живущая в четвертом этаже (повсюду, кроме улиц Риволи и Кастилъоне), порядочной не является.

X

Жена любого банкира – женщина порядочная, но женщина, стоящая за прилавком, может быть названа порядочной, лишь если дело ее мужа процветает, а квартира не находится прямо над лавкой.

XI

Незамужняя племянница епископа, живущая в его доме, может считаться порядочной женщиной, ибо, заведя любовную интригу, она вынуждена обманывать дядюшку.

XII

Порядочная женщина – та, которую любовник боится скомпрометировать.

XIII

Жена всякого художника – женщина порядочная.

Применяя на практике вышеназванные принципы, провинциал из департамента Ардеш может разрешить все вопросы, касающиеся этой сложной материи.

Чтобы женщине не приходилось самой заниматься стряпней, чтобы она могла получить блестящее образование, научилась кокетничать, имела возможность с утра до вечера возлежать на диване в своем будуаре и жила жизнью души, ей потребно не меньше шести тысяч годового дохода, если она живет в провинции, и не менее двадцати тысяч, если она живет в Париже. Исходя из этого, мы можем определить примерную долю порядочных женщин в том миллионе, который мы получили в результате наших первоначальных, грубых расчетов.

Вот что гласят цифры: казна выплачивает пенсии, пожизненные и бессрочные проценты по закладным тремстам тысячам рантье, получающим по полторы тысячи франков в год.

В стране живут триста тысяч землевладельцев, получающих со своих земель по три с половиной тысячи франков дохода.

Двести тысяч служащих получают по полторы тысячи франков из государственного бюджета или же из бюджетов городских либо департаментских, из которых выплачиваются также государственная рента, жалованье духовенству и мзда героям, несущим воинскую службу из пяти су в день и нуждающимся в белье, оружии, провианте, мундирах и проч.

Число владельцев всех промышленных и торговых заведений Франции, обладающих капиталом в двадцать тысяч франков, не превышает двухсот тысяч.

Вот вам и миллион мужей.

Но сколько насчитаем мы во Франции рантье, получающих от казны по облигациям всего-навсего десять, пятьдесят, сотню, две, три, четыре, пять или шесть сотен франков в год?

Сколько живет на свете собственников, которые платят налог, не превышающий сотни су, двадцати, ста, двухсот и двухсот восьмидесяти франков?

А сколько среди бюджетофагов несчастных бумагомарателей, живущих на жалованье в шесть сотен франков?

Как много среди коммерсантов таких, которые владеют капиталом лишь на бумаге, которые, набрав кредитов, не имеют за душой ни единого су и походят на решето, сквозь которое протекают воды Пактола? Сколько есть негоциантов, чей капитал исчисляется на деле всего одной, двумя, четырьмя или пятью тысячами франков? О Промышленность!.. привет тебе, привет.

Не будем скупиться, определяя число счастливцев: разделим наш миллион пополам: положим, что пятьсот тысяч супружеских пар имеют доход от ста до трех тысяч франков в год и, следственно, пятьсот тысяч женщин живут в условиях, позволяющих им притязать на звание женщин порядочных.

В согласии с теми выкладками, которые венчают наше статистическое Размышление, из этих пятисот тысяч следует исключить сто тысяч персон: итак, можно считать математически доказанным, что число французских женщин, обладание которыми сулит истинным ценителям наслаждения изысканные и утонченные, каких те ищут в любви, не превосходит четырехсот тысяч.

Кстати сказать, пора напомнить тем, кто внимает нашим рассуждениям, что любовь не исчерпывается несколькими мольбами, несколькими сладостными ночами, парой более или менее умных комплиментов и искрой самолюбия, именуемой ревностью. Наши четыреста тысяч женщин не из тех, о ком можно сказать: «Самая красивая девица может дать лишь то, что имеет». Нет, они в изобилии одарены сокровищами, заимствованными из кладовых нашего пылкого воображения, они умеют дорого продать то, чего не имеют, дабы вознаградить своих избранников за обыденность того, что имеют.

Разве, целуя перчатку гризетки, сможете вы вкусить наслаждение, решительно превосходящее те скоротечные радости, что дарят мужчинам все женщины мира?

Разве беседа с торговкой сулит вам бесконечные услады?

Если вы имеете дело с женщиной, стоящей ниже вас, это льстит ее, а не вашему самолюбию. Вы дарите счастье, не разделяя его.

Если же ваша избранница богаче или знатнее вас, такая связь безмерно возбуждает и ее, и ваше тщеславие. Мужчине никогда еще не удавалось возвысить свою любовницу до себя, но женщина всегда поднимает своего любовника на ту высоту, где пребывает сама. «Я могу дарить жизнь принцам, вам же никогда не удастся произвести на свет никого, кроме ублюдков!» – это святая правда.

Любовь – главная из страстей, потому что льстит всем прочим. Мы любим сильнее или слабее смотря по тому, сколько струн нашего сердца трогают пальчики нашей прекрасной любовницы.

Пример Бирона, сына ювелира, который, разделив ложе с герцогиней Курляндской, получил всю страну в свою власть, ибо юная и прелестная правительница этой страны уже находилась в его власти, показывает, какое счастье ждет, возможно, любовников наших четырехсот тысяч дам.

Чтобы получить право смотреть сверху вниз на тех, кто толпятся в гостиных, нужно сделаться любовником одной из этих редкостных женщин. А ведь все мы в большей или меньшей степени любим властвовать.

По этой причине все мужчины, кому образование, талант или ум дают возможность так или иначе влиять на судьбу народов и составлять их славу, притязают на внимание этой блистательной части нации, к которой как раз и принадлежит та, чье сердце будет не на жизнь, а на смерть защищать наш муж.

Не станем гадать, применимы ли изложенные выше соображения о женской аристократии к другим слоям общества. То, что справедливо по отношению к этим женщинам, чьи манеры, язык, мысли столь изысканны, к женщинам, у которых блестящее воспитание развило вкус к изящным искусствам, умение чувствовать, сопоставлять, размышлять, к женщинам, которые имеют столь возвышенное представление о приличиях и этикете и задают тон французским нравам, то должно быть справедливо по отношению ко всем нациям и всем разрядам женщин. У человека выдающегося, для которого написана эта книга, ум, бесспорно, устроен таким образом, что, бросив взгляд на жизнь разных классов, человек этот безошибочно распознает тот уровень развития, к которому наши выводы еще применимы.

Теперь скажите: разве определив, сколько добродетельных женщин может отыскаться среди этих очаровательных созданий, мы не решим в высшей степени занимательную нравственную задачу, задачу брачно-национальную?

Размышление IV О женщине добродетельной

Самое главное, пожалуй, – не столько определить общее число добродетельных женщин, сколько выяснить, может ли порядочная женщина остаться добродетельной.

Чтобы дать исчерпывающий ответ на этот важнейший вопрос, рассмотрим сначала мужскую половину населения.

Для начала исключим из пятнадцати миллионов мужчин девять миллионов двуруких особей с тридцатью двумя позвонками; в результате предмет нашего физиологического анализа сократится до шести миллионов человек. Случается, конечно, что в этой гуще общества, пребывающей в состоянии вечного брожения, подчас зарождаются такие люди, как Марсо, Массена, Руссо, Дидро или Роллен, однако мы не имеем возможности учитывать подобные исключения и сознательно допускаем в наших расчетах отдельные неточности. Неточности эти еще дадут себя знать в конце наших рассуждений – они лишь подтвердят те ужасающие выводы, к которым мы придем, исследуя действие общественных страстей.

Из шести миллионов избранных существ вычтем три миллиона стариков и детей.

Число женщин, которых нам пришлось вычесть в аналогичном случае, было, как мы помним, на целый миллион больше.

Столь значительная разница может показаться странной, но она легко объяснима.