Помоги проекту - поделись книгой:
Опять девичий голос:
Парень:
Девичий:
Парень:
— Ах, черти! — удивился Василий, засмеявшись. — Сами, небось, только что сочинили… Кто ж эт у их такой башковитый?
А с другого конца улицы на заречной стороне молодой ребячий голос выводил:
И откуда-то с самого конца улицы звонкий девичий голос ответил:
Василий слушал этот праздничный вечер, и ему казалась далекой-далекой та невозвратная пора юности, когда и он так вот беззаботно бежал на улицу и проводил время в ребячьих забавах.. А потом — сказочные, краденные от всего света встречи с милой, чистой Катюхой…
Минуло все, и только в памяти осталось. Но и память эту давил груз множества невзгод. А истерзанное, испоротое штыками тело казалось отяжелевшим и неуклюжим, как грубо сколоченный из толстых досок и обомшелый озерный бот. Надо было идти домой, а там как-то помягче, поосторожнее объяснить Катерине — милой, многострадальной Кате, — что скоро ему становиться опять под ружье.
Сверкнуло солнышко яркими лучами над хутором Лебедевским, обогрело долгожданный праздничек да и спряталось. Нагрянула нудная осенняя непогодушка. Тучи с севера потянулись лохматые. То дождичек брызнет, то крупа серебряная посыплется с неба, а то и хлопьями снег повалит.
А хуже всего с юга вести нахлынули. Не дремали казаки, не ждали они радостей от большевиков, потому арестовали в Оренбурге Совет, разгромили военно-революционный комитет и установили власть войскового правительства во главе с атаманом, полковником Дутовым.
В Троицке во всех казачьих частях и подразделениях — общим числом более двух тысяч человек — был зачитан приказ Дутова, который объявлял войну большевикам и призывал всех казаков «от мала до велика» взяться за оружие. Приказ был размножен в типографии, расклеен всюду по городу и послан во все станицы немедленно с нарочными.
Полновластным хозяином в Троицке стал окружной атаман, полковник Токарев. Хотя и оставалась Дума, продолжали действовать партийные организации кадетов, меньшевиков, эсеров и другие. Большевикам и Совету пришлось немедленно уйти в подполье.
Пробираясь по темным и грязным переулкам на квартиру к Шитовым, Виктор Иванович сорвал с забора свеженький приказ и сунул в карман. Суть его знал он, и все меры по конспирации были уже приняты, но такие документы надо знать досконально, да и Авдею с Зоей почитать придется.
Маленький домик на Болотной с давних пор стал для Виктора Ивановича вторым домом. Здесь он и раньше жил безвыездно неделями и месяцами, а с половины января в хуторе лишь несколько раз гостем был.
— Виктор Иванович, — удивилась Зоя, — что же вы в сенцах-то разулись. Ведь кашель никак не перестает.
— Грязищи по целому пуду на каждом сапоге, — пояснил Виктор Иванович. — Ты уж очисти их, Зоюшка.
В комнатках было чисто, тепло, уютно. Хозяйка никогда не допускала беспорядка. Сразу бросилась она в сени за сапогами, чтобы вымыть их да просушить. Авдей сидел за столом под висячей трехлинейной лампой, читал газету «Казачья мысль». Глянул на Виктора Ивановича и опять в лист уткнулся.
— Темно, наверно, мелкий-то шрифт разбирать при этом свете, Авдеюшка, — лукаво прищурил глаз Виктор Иванович, подавая свернутый лист приказа. — Это вот почитай-ка вслух. Гляди, какие глазастые буквы тут.
Авдей развернул бумагу, глянув на заголовок, проворчал:
— Дождались новой власти.
— В том-то и дело, что не дождались… Все та же, старая, волк ее задави, никак не задохнется. Читай.
Авдей Маркович стал читать для всех:
По имеющимся в Войсковом Правительстве сведениям, положение Российского государства вообще, и в частности, губерний Казанской, Саратовской, Самарской, Уфимской и Туркестанского края, в связи с выступлениями большевиков крайне тяжелое: в городах Казани и Саратове большевики захватили власть в свои руки и предают полному разорению эти города.
Таким образом, вокруг войска и Оренбургской губернии возник пожар.
Работающие на немецкия деньги и распинающия Россию шайки предателей, изменников, негодяев и других подонков общества, будучи вооруженными, грозят разрушением войску и губернии.
Наступил момент, когда оренбургское казачество должно сказать свое твердое слово, так как волна мятежного натиска большевиков грозит окончательно предать Россию в руки немцев.
Братья казаки, всем вам памятны печальные дни 3—5 июля в Петрограде, когда ради спокойствия Родины и поддержки Временного Правительства пролилась казачья кровь. Но большевикам этой крови мало: они требуют ея вновь.
Волна анархии докатилась до пашей родной земли. Наши казачьи силы уже 31/2 года стоят на страже Родины, ея чести и казачества, на фронте. Но мы, Войсковое Правительство, твердо верим, что все остальные казаки в станицах, от мала до велика, поддержат нас в тяжкой и ответственной задаче удержать порядок в крае и гарантировать спокойствие мирному населению. Оренбургское казачество гордо и спокойно намерено отражать от себя натиск большевизма.
В сердце Туркестана, Ташкенте, при завоевании которого немало пролито крови наших дедов и отцов, доблестный 17-й казачий полк удерживает натиск потерявших совесть рабочих и забывших свой долг перед Родиной пехотных частей.
Казачьи полки, 1-й запасной и 13-я казачья батарея, держат в своих руках и тем самым не позволяют выступать на сцену темным силам — большевикам и грабителям — и предать город погрому.
Мы обращаемся к казачьему, населению: да поможет оно разбить коварные замыслы большевиков, замыслы, идущие из Германии.
С этой целью и для увеличения числа войск, верных Временному Правительству, Войсковое Правительство приказывает атаманам округов и станиц, Оренбургского казачьего войска экстренно представить сведения, сколько будет добровольцев казаков, в какой мере могут обеспечить их лошадьми, огнестрельным оружием и какой системы, сколько такого же холодного оружия находится на руках у казаков в станицах и поселках. Деньги на содержание казаков и лошадей, а также квартиры, есть, только нужны люди с желанием помочь Родине.
Быть может, Войсковому Правительству для блага Родины и войска придется прибегнуть к мобилизации, вследствие чего ближайшие возрасты, из подлежащих к призыву казаков, должны быть готовы выступить по первому зову Войскового Правительства.
Войсковое Правительство верит, что в роковую для России и войска минуту казаки свято исполнят свою историческую задачу — спасут Россию и каждый из казаков явится для нея Мининым и Пожарским.
Подлинный подписан Войсковым Атаманом, Полковником Дутовым и членами Войскового Правительства».
Отложив бумагу, Авдей достал кисет и стал закуривать. А Виктор Иванович подхватил ее, повертел так и этак, заглянул в текст и, покрутив шнурок уса, раздумчиво молвил:
— М-да-а, вот ведь как дела-то складываются, Авдей. У них тысячи казаков под ружьем да еще сотни тысяч в станицах поднять могут. Есть деньги, квартиры, как тут говорится, и прочее найдут. А у нас на сегодня — две сотни красногвардейцев, да и те чуть не наполовину без винтовок. Вот, и повоюй…
— Так меня-то чего ж в красногвардейцы не берете? Сколь мне сидеть в этой проклятой тюрьме? За вчера да сегодня, пока там не был, небось, все камеры нашими забили.
— Эх, Авдеюшка, — вздохнул Виктор Иванович, — велика ли в том разница, если с тобой будет, скажем, двести один красногвардеец? А в тюрьме свой человек теперь пуще всего нужен. Сиди на месте, Авдей Маркович. Хоть и велика надвинулась казачья сила, а все-таки мы ее одолеем, коли в Петрограде Советское правительство…
— Ужинать давайте, — объявила Зоя Игнатьевна. — Поговорить-то и после можно.
В ноябре начали публиковать списки кандидатов в Учредительное собрание. Городская Дума помогала всем партиям и группам, выдвинувшим своих кандидатов, вести за них агитацию. Всем были выделены деньги для этой кампании, бумага, предоставлялись помещения для предвыборных собраний. Всем — только не большевикам. Их агитаторы так и держались на нелегальном положении, но работу продолжали.
Часа три провели в типографии Федич и Данин, уламывая Хаима Сосновского напечатать десять тысяч большевистских воззваний в кредит. Долго упирался хозяин типографии. Сдался лишь после того, как многие рабочие согласились выполнить этот заказ в нерабочее время.
Тексты небольшие — набрали быстро. А потом все силы бросили на печатание, следом и упаковка шла. В типографии остались только добровольцы. Часам к двенадцати ночи, когда заказ был уже выполнен, оставалось упаковать последние пачки, зазвонил телефон. К нему бросился старый наборщик Савелий Григорьевич Захаров.
— Типография слушает, — ответил он, сдвигая на лоб, железные очки и трогая редкую темную бороду.
— Ты, Григорич? — спросил голос Виктора Ивановича.
— Я.
— Как дела-то у вас?
— Вот закончили. Вон две последние пачки пакуют ребята.
— Молодцы, волк вас задави! Только уберечь бы это добро: гости к вам собираются, ваш товар им нужен.
— Я-ясно, — смутился Григорич. — Щас мы похлопочем.
— Хлопочите. Да про челябинскую половину не забудь.
— Понял.
— Новенький сделает.
— Да понял я, понял! Поторопиться надо.
— Все!
Отошел от телефона Савелий Григорьевич, очки на место водрузил и распорядился:
— Ну, ребятушки, все пачки — в рогожи, и на огород. Видели, там куча ботвы? Вот туда. Быстро!
— А как они узнали? — удивился Степка, сын Савелия.
— А скорее всего, наш хозяин им и подсказал. Вишь, как точно время рассчитано: только закончили — и они едут. Добрый он, хозяин-то наш: и заказ выполнил, и про милицию не забыл. Теперь деньги за выполнение заказа требовать будет.
Пока Савелий разъяснял хозяйскую политику, ребята скидали пачки в две большие рогожи, завернули потуже и вылетели во двор. Остальным было велено заняться другими заказами.
— Все! — выдохнул Степка, вернувшись.
— Степа, — поманил его отец и ему одному тихонько сказал: — Беги домой, запряги лошадь, и — сюда. Гляди, на глаза милиционерам не попадись. Тут, возле типографии, в оба гляди. Не подъезжай, коли заметишь кого.
Исчезнуть Степка успел. Бежать ему далеко — в Токаревку. А начальник милиции Черба с тремя милиционерами как раз тут пожаловал. Черба этот еще в марте солдатом 131-го полка был. Вознесла его февральская революция — начальником городской милиции стал. Пригрелся возле Думы и в такого ненавистника к собратьям выродился, что сам жандармский полковник Кучин с радостью принял бы его в помощники.
В типографии милиционеры пробыли не более получаса. Кажется, ни единой вещи не оставили на своем месте, но так и не сказали, что ищут. Видя, такой погром, рабочие отошли в сторону и не мешали обыску. После ухода Чербы принялись за уборку.
Половину печатного тиража Федич велел отправить в Челябинск. Инструкцию по этому делу Виктор Иванович дал подробнейшую: у вокзала не останавливаться, а лучше объехать его, потому как багаж там проверяют. Надо попасть в депо и отыскать среди машинистов «новенького».
«Ты, что ли, новенький?» — спросит Григорич. «Я, — ответит он. — А старенького не надо, с бородой?» Но ни бороды, ни усов не будет у него.
Как только подъехал Степка, Савелий Григорьевич распорядился опять же по инструкции: пять тысяч, не развертывая рогожи, — для Челябинска; тысячу — разделить четверым ребятам и расклеить по городу в две-три ночи; остальная часть тиража — для уезда.
Участки у ребят давно были распределены. Уложив на подводу под сено основной груз, Степка захватил свою долю листовок, жестянку с клеем, и они с отцом отправились в депо. Добрались хорошо, и «новенького» разыскивать им не пришлось, потому как Виктор Иванович сам встретил их. Нужный паровоз недалеко стоял. Подбежал к ним какой-то мужик, может, тот самый «новенький», и они со Степкой мигом переправили рогожную упаковку в тендер с углем.
Обратно довезли до города Виктора Ивановича, и Степка доехал с отцом только до горсада. Отсюда начинались его ночные владения. С часок можно было еще побегать с расклейкой. Клеить старался на самых видных местах, не занятых другими объявлениями. Вот она, настоящая работа! Завтра сотни, а может, и тысячи людей прочтут листовки с призывом голосовать за большевистский список номер восемь.
Но радость его поубавилась и чуток поблекла на другой день, когда шел на работу во вторую смену. В Токаревке его листки красовались на своих местах, и возле некоторых останавливались читатели. В городе же, к немалому своему удивлению, Степка не находил воззваний, собственноручно им расклеенных.
У дощатого забора горсада остановился. Вот здесь, на этом месте, прилепил вчера свой листок. Еще руку занозил здоровенной щепкой. Зубами ее вытаскивал. А тут висит совсем другой лист, раза в три больше. Стал читать:
«Избиратели Оренбургской губернии, соединяйтесь между собою в 9 групп по политическим партиям, имеющим тот или иной общественный или национальный характер.
Поэтому вы, граждане, получили 9 списков.
Какой же список спускать в избирательный ящик? Мы не будем в этот великий час стоять на узкопартийной точке зрения.
Мы верим, что из 9 наших списков 8 стремятся к истинному благу для России и по своему разумению хотят ее спасти.
К единому только списку мы не имеем этой веры — это к списку социалистических большевиков № 8. Они доказали на деле, что спасения России они не желают, накануне Учредительного собрания они подняли восстание, затопили Русь в крови, не имея никакой опоры в сознательных массах. Они штыками измученных, голодных масс захватили в свои руки власть и хотят навсегда закрепить под свое владычество все многомиллионное население России.
Не допускайте этого, граждане, не давайте им голосов. Разъясняйте своим родным, знакомым и соседям, кто значится под списком № 8.
Спускайте списки № 1 и 2.
Список № 2 — казачий. Казаки себя ярко показали верными и преданными сынами, России. Их представители не дадут Руси погибнуть, всем пожертвуют, чтобы ее спасти. А мы, троичане, должны особенно верить им: ведь только благодаря казакам у нас в Троицке жизнь идет спокойно и гладко, не совершаются кошмарные события, как в других городах.
Список № 1 — это список партии народной свободы, которая всегда стояла, стоит и стоять будет за порядок, истинное братство и настоящую свободу. Партия народной свободы никогда не вступала в соглашение с большевиками, как это делали социалисты-революционеры (список № 3) и социал-демократы (список № 4), она всегда шла твердо, честно по своему прямому пути, не отклоняясь и не распыляясь. Партия народной свободы никогда не имела в своей среде провокаторов. Партия народной свободы всегда отвергала интернационалистов, которыми кишат партии с.-д. и с.-р., так как она любит только свою свободную Россию и только о благе России печется, и она ее действительно спасет.
Голосуйте же, граждане, желающие спасти Россию, за партию народной свободы».
Степка глянул туда и сюда по тротуару, подсунул ноготь под от-дувшийся край афиши и рванул ее. Под ней открылся его листок.
— Ну ладно, гады, — ворчал он, отходя от забора и комкая в руках агитку «народной свободы», — завтра и вы увидите на своих листках большевистские воззвания!
Но так скоро исполнить свою угрозу Степке не удалось. На эту ночь выпала ему задача посложнее: попросил его Виктор Иванович пробраться в Солодянку — пригородный поселок — и разбросать в огородах большевистское предвыборное воззвание. А там полк стоит казачий, потому надо и дело сделать, и в лапы казачьи не попасть.
Виктора Ивановича знал Степка Захаров еще с довоенных времен. Сначала — только в лицо, потом года три — по имени-отчеству. Но до минувшего марта не догадывался, чем занимается этот человек. А фамилия стала ему известна совсем недавно. Таинственность, окружавшая Данина постоянно, и его простота пленили Степку, потому любую просьбу его парень выполнял охотно, с готовностью.
Сунув за пазуху с полсотни листовок, вышел Степка из душной типографии в ночную морозную стынь. Снега не было еще. Нога то и дело натыкалась на застывшие кочки грязи. Из города надо выйти мимо татарского кладбища, степью свернуть к урозаевским дачам, а потом по льду пересечь речку Увельку и по косогору подняться к поселку. По дороге идти намного дальше, да и у моста наверняка пост казачий стоит.
От быстрой ходьбы разогрелся парень, куртку ватную распахнул. Поясок на рубахе затянул потуже, чтобы листовки не выпали. Степью-то даже лучше идти, чем дорогой. Возле дач — роща, у берега, внизу, — заросли таловых кустов. Спустился в них, пошарил взглядом по косогору на той стороне — тихо, безлюдно. Выбрался на лед, притопнул — крепко, лед чистый.
Отвалил от берега, на ровном просторе жутковато стало. Под ноги-то глядеть некогда. Звук от каждого шага, как по барабану… Стал скользить подошвами, словно на лыжах. И… вдруг заметил: на середине косогора что-то чернеется. Тормознул, да, видимо, лед тоньше тут оказался, и ухнул в воду чуть не до плеч. Ломаясь, лед затрещал, загремел.
А впереди-то конный дозор казачий стоял, оказывается. Услышали шум казаки и к речке двинулись. А Степка, выскочив из полыньи, сунул под лед мокрые листовки и, скользя и раскатываясь, пустился обратно в кусты тальника. Там затаился. Вода с него текла, и нестерпимый озноб колотил.
Подскакав к речке, остановились казаки, но въехать на лед побоялись — не выдержит. Двое их было. Выстрелили по разу в темноту противоположного берега и поворотили коней обратно. Степке пришлось еще подрожать, пока дозор отдалится на прежнее место. А потом из кустов — в рощу, и выше, выше — в степь.
Колючий ветер не доставал его там, внизу, путался в кустах, зато теперь, в голой степи, прошивал до костей. Куртка сверху ледком подернулась, штаны затвердели — колом стоят. А в сапогах водица хлюпает. Одно спасение — бежать. Так и бежать-то быстро дух захватывает. Домой до Токаревки — ближе, да и то версты четыре будет. Туда и вдарился.
Ждет деревня нового хлеба, как праздника. Поиздержались мужики, потому сразу после первого обмолота целый обоз с хутора поднялся на мельницу в Троицк. Рословы от трех дворов по возу снарядили. Филипп Мослов — два, Проказины — два, кум Гаврюха, Бондарь Демид, Шлыковы — два, Чулок тоже два воза нагрузил.
Сговорились заранее. С вечера все приготовили: телеги смазали, мешки уложили. Выехали утром задолго до свету. По мерзлой, кочковатой дороге не ускачешь скоро-то с возом. Демид Бондарь — впереди, Гаврюха — за ним, и все прочие в том обозе выстроились. Григорий Шлыков замыкающим оказался. Всю дорогу ехали шагом, а лошадки от тяжкой дороги взмокли, пар валил от них на морозце утреннем.
Рассвет застал их на дальнем подъезде к городу. Вдруг сбоку, из колка, два верховых казака показались. Один шагом поехал к обозу, наперерез, а второй поскакал куда-то вперед. Вроде бы на Солодянку прицелился. Никого это не всколыхнуло, мало ли их мотается по дорогам.
Оставшийся казак тихим шагом ехал и, по всей видимости, не собирался дорогу обозу пересекать. Путь его скрестился с последней подводой.
— На базар? — спросил он у Григория Шлыкова.
— Какой же базар, коли запрещена вольная торговля хлебом, — ответил тот. — На мельницу.
— Ну, на мельнице ноничка не завозно, — в ус казак усмехнулся, — скоро смелете!
Придержал он коня, а потом повернул его обратно туда, откуда приехал.
По длинному пологому спуску дорога повела к речке. Меньше версты до нее осталось. И тут слева из-за бугра казаки выскочили — целая сотня. Впереди на высоком гнедом коне офицер скакал.
— Стой! — заорал он издали, махая шашкой. — Остановись, мать-перемать!
Вихрем летела сотня наперерез обозу. С казаками шутки плохи — натянул вожжи Демид Бондарь. За ним и все остановились. Не ускачешь от верховых с возом-то по такой дороге.
— Хлеб ваш конфискуется для военных нужд! — прокричал, подъезжая, сотник. — Поворачивай за мной!
Развернувшись, обоз двинулся в Солодянку. Мужикам не только вслух возмущаться, словом перекинуться нельзя было, потому как в кольцо взяли их казаки, со всех сторон окружили. Пиками их огородили, будто великих преступников, душегубов сопровождают.
Так и по Солодянке вели до какого-то большого амбара. Там приказали мужикам высыпать зерно. Ни взвешивали его, ни документа никакого не выдали. А потом отпустили с миром. Даже не спросили, из какой деревни попались им мужики. Опорожнили все мешки у них и отпустили.
Пока ссыпали зерно, лошади успели малость подкормиться. А потом напрямую домой вдарились. Хмурые все, озлобленные.
— Гляди, мужики, как мы ноничка смололи-то скоро, — говорил кум Гаврюха, усаживаясь в телегу. — Без всякой очереди крупчатка получилась. И домой к обеду поспеем, небось.
— К вечеру еще привозите, — осклабился сотник, садясь на коня. — Опять без очереди примем.
Не успели хуторяне от амбара отъехать и в цепочку подводы выстроить, молодой казак подскакал к сотнику и доложил, что по верхней дороге восемь подвод с хлебом идет к городу. И снова полетела сотня готовый хлебушек встречать, крестьянским трудом и потом взращенный.
Поняли мужики, что на всех дорогах поставлены казачьи дозоры. Сами они хлеборобов не трогают, а сообщают команде, выделенной для грабежа.
Поделиться книгой: