Рецепт на тот свет

Такой обед означал, что за полдюжины тарелок со щами и столько же с кашей приход получит от Голицыных немалое пожертвование на нужды храма и богадельни.

— Ты в канцелярию? — спросила Варвара Васильевна.

— Нет, по поручению его сиятельства на Клюверсхольм.

— Нешто и мне велеть санки заложить, прокатиться?

Маликульмульк невольно усмехнулся, вспомнив погоню княгини за итальянскими певицами. Тогда ей пришлось ночевать в «Иерусалиме», но теперь-то вся застывшая Двина — одна сплошная дорога.

— Я, ваше сиятельство, схожу в Цитадель к Дивову, уговорюсь с ним насчет детишек, потом вернусь — и поедем.

— Ступай, Иван Андреич.

Дивова Маликульмульк отыскал в его владениях — в трехэтажном здании для подследственных арестантов. Это было нечто среднее между обыкновенной тюрьмой и работным домом: подследственные арестанты, которых тут держали, весь день проводили внизу, в мастерских, и лишь на ночь возвращались в свои спальни, мужские на втором этаже и женские на третьем. Петра Михайловича по распоряжению Голицына пристроили туда надзирателем и дали две крошечные комнатки на третьем этаже — все лучше, чем погибать голодной смертью на Родниковой улице.

Отставной бригадир выслушал канцелярского начальника без возражений. Пока не ушла Анна Дмитриевна, он и не знал, какой это труд — заниматься двумя бойкими мальчиками. Хотя к хозяйству он пристроил двух арестанток поприличнее, но воспитывать детей не мог и не умел.

— Когда ее сиятельство прикажет, я возьму Сашу с Митей в школу, чтобы их проэкзаменовали, — сказал Маликульмульк. — А до того вы распорядитесь, чтобы им приготовили все, что нужно: исподнее, чулки, постельное белье. Сводите их в баню, что ли…

— Да, разумеется, — ответил Дивов. — Премного благодарен их сиятельствам…

И покачал головой. Словно бы оплакивал свое бедственное положение — а слез не было и рыдать душа за шестьдесят с лишним лет не выучилась. Просто скорбь о мертвых сыновьях и о себе, что по недосмотру Божию исхитрился их пережить. Внукам в этом обществе покойников и старика места уже не находилось.

— Не было ли сведений об Анне Дмитриевне? — решился наконец спросить Маликульмульк.

— Нет.

С тем и пришлось уйти.

В замке он подождал, пока ее сиятельство соберется в дорогу. Поехали весело, двумя санями, с приживалками и детьми. Пока пересекали Двину, составили диспозицию. Княгиня еще не бывала в лелюхинских русских лавках, но полагала, что холсты и съестное там дешевле, чем в Гостином дворе. А когда приходится думать о целой дивизии дворни, то даже самая избалованная дама приучается считать копейки и даже переучивается на иные меры: в России ткань меряют аршинами, тут — локтями, а локоть — три четверти аршина, вот и мучайся, пока не привыкнешь. В Гостином дворе локоть бельевого полотна можно взять за четырнадцать фердингов, а на Клюверсхольме, поди, за тринадцать, а то и за двенадцать. Простыня — четыре локтя, простынь в хозяйство надо с полсотни… такая экономия и для княгини Голицыной не зазорна…

Клюверсхольм был островком длиной около версты, выше по течению, чем Рижский замок. Нельзя было проехать из Риги в Митаву, не пересекши его. Поскольку строились на Клюверсхольме, когда он еще не считался рижским предместьем, то дома стояли вольготно и в большинстве своем — деревянные. Многие из них, изобильно украшенные резьбой, напоминали маленькие дворцы. Но дворцы особой архитектуры — поскольку левый берег Двины был низким, то дважды в год его основательно заливало, и потому все, что только можно было, поднимали на сваи.

Лелюхинский дом стоял на берегу, между матросским трактиром и домиком акцизного чиновника. Узкая улица спускалась прямо к реке, по ней въехали, обогнули дом и встали на площади.

— Экое гульбище, — сказала княгиня, разглядывая большую галерею, подпираемую основательными сваями, куда выходили двери и окошки лавок. — И дорожка к лестнице чисто убрана. Что, сударыни, идем? Прасковья Петровна, следи за мальчишками, а то аббат наш, гляжу, совсем ошалел. Ты, Иван Андреич, ступай, куда князь велел, сойдемся у саней. Степан, не отставай! Я тебя знаю — ты девок высматриваешь!

Девки стояли неподалеку от лелюхинского дома, красивые, нарядные, в ярких шубках, сразу видать — из богатого житья. С ними были и женщины постарше — и это напомнило Маликульмульку то ли Тверь, то ли Тулу, где вот так же девицы из купеческих семей, состоявших в родстве, выводились на прогулку — похвастаться богатым убором на старинный лад да привлечь внимание будущих женихов.

Маликульмульк остановил первого же попавшегося человека, тащившего к трактиру дрова на салазках, и спросил о семействе Лелюхиных. Ему посоветовали осведомиться в трактире — живут-то Лелюхины вон там, на другом конце острова, а за домом — их фабрика, но хозяин может быть в отлучке. Трактирщик же обыкновенно знает все об островитянах, и как не знать — домов тут всего около сотни, школа, да Троицкий храм, да знаменитая фабрика, да постоялых дворов чуть не с десяток, да кузницы, да бани, да склады, да амбары.

— Так Егорий Семеныч обоз сегодня встречает, — сказал трактирщик. — Обоз из Двинска пришел, он в Двинске собирался. Ступай, сударик, отсюда прямо и направо, спроси постоялый двор Пантелея Собакина, там подскажут.

Обозы в Ригу приходили долгие, в сотню и более саней, к началу навигации набирались полные склады всякого товара, да еще весной после ледохода пускались в путь струги — и их приход был для города праздником, все оживало, на каждом углу заключались сделки, и лишь жены целыми днями не видели мужей и понапрасну разогревали им обеды и ужины.

Маликульмульк пошел искать постоялый двор и обнаружил его по отчаянному запаху свежего конского навоза и по шуму. Обозные мужики отогревались спиртным, и сам черт был им не брат.

— Скажи-ка, братец, где тут купец Лелюхин? — спросил Маликульмульк у человека, который казался наиболее трезвым, — у продавца сбитня, который стоял неподалеку от ворот постоялого двора в тулупе и огромном переднике поверх него, со своей горячей медной посудиной на деревянной ноге, со стаканами, торчащими в особых гнездах на поясе.

— Егорий Семеныч вон туда пошли. А сбитеньку? — предложил сбитенщик. — Горяч, крепок, замерзнуть не даст! В Рижском замке такого не подадут!

— Ты меня знаешь, что ли? — удивился Маликульмульк, который ходил по Клюверсхольму пешком впервые, а обычно проезжал его насквозь, не глядя по сторонам.

— Видал в нашем предместье вашу милость, как с ее сиятельством в Гостиный двор приезжать изволили, да и иным разом тоже.

— А здесь ты как оказался?

— Да как все — по речке перебежал. Мы еще с вечера знали, что обоз идет. Петруха, здорово!

Петруха в старом коротком тулупчике отвечал сбитенщику по-латышски, тот по-русски предложил горяченького, Петруха по-латышски изъявил согласие.

— Ты и его знаешь? — спросил Маликульмульк.

— Как не знать, он здешний рыбак, домишко у него на берегу Зунды. Когда приходят струги, их ставят в Зунде, и я туда хожу со своей кумушкой, — сбитенщик хлопнул по боку свою посудину, одетую в полотняный, подбитый ватой чехол. — Семью-то кормить надо.

— Как тебя звать?

— А Демьяном. Ваша милость будет у Благовещенского храма, так там всякая собака знает Демьяна Пугача. Так и спрашивайте — где тут смутьян Пугач со своей кумушкой? Я того прихода прихожанин, всяк укажет, где искать.

— Смутьян Пугач? — Маликульмульк даже отступил на шаг назад. Детская память проснулась. Пугачевщина! Яицкая крепость — и тоже зима, тоже замерзшая река, но называлась иначе, и веселые бородатые лица казаков, бегающих по льду с баграми… но до чего же похож на них этот молодой сбитенщик… Отец, драгунский капитан, служил в крепости помощником коменданта — потому и пришлось убегать, спасаясь от наступающих бунтовщиков в Оренбург…

— Угадать изволили? — с усмешкой осведомился сбитенщик. — Да не шарахайтесь, ваша милость, как черт от ладана. Батюшка мой с Пугачом воевал. А потом казаков, что не слишком были виновны, раскидали которого куда — сколько-то их и в здешние края попало, под Двинск. Там он женился и меня спородил. А я уж в Ригу перебежал, в Риге веселее. Да только соседи прознали, какого я роду-племени, и дали прозванье. Ввек теперь не избавлюсь!

Этот кругломордый, румяный, черноглазый, белозубый детинушка, с черной короткой бородой, с черными же, высокими и круглыми бровями, от которых вид у него был восторженно-веселый, с каждым словом нравился Маликульмульку все больше.

— Ты женат, Демьян? — спросил он.

— Как же не женат?! Я не какой-нибудь Богом обиженный. И сын растет. Я вот сбитнем торгую, а его учиться пошлю. Здорово, Карлушка! Гутен таг!

Новый покупатель сбитня оказался немцем. Пока Пугач наливал в стакан ароматный напиток, Маликульмульк отошел в сторонку. Разговор был забавный, да только следовало найти Егория Лелюхина — иначе зачем же все это путешествие?

У постоялого двора с давней приметой питейного заведения, еловой веткой над воротами, стояло не менее десятка груженых саней. Кони были выпряжены, рядом прохаживался крепкий мужик в буром армяке поверх тулупа, высоко подпоясанный. Судя по виду и взору — охранял.

— Не скажешь, братец, где тут Егорий Лелюхин? — спросил его Маликульмульк.

— На дворе, у конюшни, с Елизаром ругается. Елизар — тот кривой, а Лелюхин — бритый, — объяснил мужик.

Маликульмульк насилу пробрался через разрытый снег к воротам и оказался во дворе. Там сказали, что Лелюхин только что был и доподлинно ругался самым страшным образом, но пошел огородами к другому постоялому двору вместе со своим приказчиком Савелием. «Огородами» — это было чересчур громко сказано, овощей на острове не выращивали, скорее уж купец побежал задворками. Маликульмульку указали направление, и он отправился следом.

Другой постоялый двор принадлежал то ли немцу, то ли латышу, Маликульмульков вопрос плохо поняли, и он вошел в само помещение — обычное большое помещение придорожной корчмы. Оно также было на сваях, верхний этаж — склад, нижний — для посетителей, что вполне разумно — кто ж поедет на Клюверсхольм обедать в наводнение? Если его и зальет — никто и ничто не пострадает.

Маликульмульк, войдя, оглядел оба длинных стола — нет, никого бритого не было. А вот у печи сидел человек, кутаясь в армяк, — никак, видно, не мог отогреться с дороги. И человек этот, глянув исподлобья на Маликульмулька, встал и чуть ли не бегом кинулся прочь, на задний двор.

Его лицо было знакомым… бритое лицо, кстати… женщина?..

Не веря глазам своим, Маликульмульк кинулся в погоню. Он выскочил на задний двор, чуть не шлепнулся в грязный снег, пробежал мимо хлева, увидел открытую калитку…

Она исчезла. Она узнала его и не пожелала даже словом перемолвиться, проклятая гордячка!

Но она вернулась!

Совсем запутавшись среди заборов и плетней, Маликульмульк насилу выбрался к большому лелюхинскому дому и в первой же лавке спросил сидельца, куда пошла княгиня Голицына. Сиделец сказал искать наверху.

— Ты что, Иван Андреич? — спросила княгиня. — Торопить меня вздумал?

— Ваше сиятельство, я только что видел Анну Дивову!

Глава вторая

Еще один секрет рижского бальзама

С Егорием Лелюхиным Маликульмульк встретился уже вечером. После суматошного дня вести разговор о важном деле было трудновато.

Характер Варвары Васильевны был ему давно известен. Следовало бы промолчать, а потом, уже в замке, осторожненько сказать:

— Вместе с обозом пришла женщина, с лица — Анна Дивова, да и только. Бывает же такое удивительное сходство…

Княгиня велела бы наутро узнать про женщину, тем бы и кончилось. Каким дураком надо быть, чтобы врываться в лавку с воплями? И волнение-то было самое дурацкое. Ну, пропала Анна Дивова, ну, нашлась Анна Дивова, какое до нее дело философу и канцелярскому начальнику?

К тому же философ уже довольно изучил характер Варвары Васильевны. Если этой даме что втемяшилось в рыжую голову — возражений она не терпит. Есть и другая особенность — о тех, кого княгиня считает своей собственностью, она заботится: то изругает в пух и прах, то горой за них стоит. Увидев, что непременная принадлежность ее гостиной, Косолапый Жанно, в волнении и расстройстве чувств, она по-женски поняла все так: нужно привести к нему ту Анну Дивову, да поскорее, не то совсем спятит. Заодно и строго допросить беглянку о ее странствиях в обществе мошенницы и отравительницы графини де Гаше. Но это — уж потом, сперва утихомирить Косолапого Жанно.

Вряд ли нашелся бы на Клюверсхольме человек, способный перечить ее сиятельству. Княгиня тут же велела ошарашенному лавочнику, с которым за минуту до того беседовала о холстах, снарядить экспедицию из молодцов и приказчиков, служивших в лавках лелюхинского дома: они знают все окрестности, пусть расспросят обозных мужиков и кучеров, пусть изловят беглянку! Потребовала она также доставить к себе тех, кто может рассказать об Анне Дивовой.

Оказалось — обоз, шедший с севера, из Пскова, подобрал женщину уже в Лифляндии, недалеко от Вендена, и подобрал в последнюю минуту — она шла к Риге пешком и чуть ли не свалилась под копыта. Сперва дуру, не желающую вставать, матерно обругали, потом поняли, что дело неладно, подняли, забросили на сани. В корчме, где остановились на ночлег, отпоили ее горячим, хозяйка оказалась травознайкой, и женщине полегчало. Хотели было оставить ее там, но она пожелала ехать в Ригу с обозом — другая такая возможность ей бы не сразу представилась. Денег у нее не было, но она обещала расплатиться уже в Риге. Упрямство женщины настолько поразило мужиков, что они согласились. И вот, доехав, эта полымянка сбежала…

— Прасковья Петровна, заплати им, сколько причитается, — велела княгиня. — Вот, Иван Андреич, больше тут сейчас ничего сделать нельзя. Едем обедать! Нас в замке, поди, обыскались. Потом сходишь в часть, оставишь явочную, и пусть ее полиция ищет.

Маликульмульк вспомнил о поручении князя уже на правом берегу Двины. Пообедав, он зашел в канцелярию, а потом опять поехал на Клюверсхольм. Тут-то он и познакомился с Егорием Семеновичем — тот с виду больше смахивал на военного человека, чем на русского купца, был худощав, подтянут, носил немецкое платье и получил неплохое для рижского жителя образование. Как оказалось, отец отдал его в немецкую школу, как делали многие жители Московского форштадта. Лет купцу было, по мнению Маликульмулька, около сорока пяти.

Лелюхину сперва было не до разговоров, пришлось ждать, но в конце концов он привел канцелярского начальника в свой дом и усадил в столовой — гостиной и кабинета он еще не завел, бумаги свои держал в спальне, а там постороннему делать нечего.

— Стало быть, его сиятельство желает знать про бальзам? Расскажу. Да только то расскажу, что сам знаю. Дело-то давнее, а батюшка мой давно в могиле. Вот он знал все, а я — лишь то, что он мне передал. Десять лет, как помер батюшка…

Лелюхин покачал головой и надолго замолчал.

— Я слушаю вас, Егорий Семенович.

— Знаете ли вы, кто таков Кунце?

— Тот, который принес в Ригу рецепт бальзама.

— Батюшка покойный так про него сказал: неудачнику все не впрок. Этот Кунце, сколько я понял, был бродячим торговцем. Где он раздобыл рецепт бальзама — батюшка, может, знал, я не ведаю. Почему он с этим рецептом притащился в Ригу — тоже непонятно. Здесь у него была какая-то родня, да он с ней не поладил и жил отдельно. Он, верно, думал, что из-за этого рецепта здешние аптекари друг другу глотки перегрызут, да не тут-то было. Обошел все восемь аптек — и всюду от ворот поворот. А как-то жить ведь надо? Он купил часть трав и прочий зелий, что надобны для бальзама, купил бутылки и сам стал его делать.

— Часть трав? — удивился Маликульмульк, вспомнив рассказ герра Струве.

— Да, все ему, чудаку, было не по карману. Изготовил он нечто вроде бальзама и стал продавать потихоньку. И кто-то из покупателей его надоумил: у тебя, говорит, зелье твое слабовато, было бы покрепче — шло бы нарасхват. И стал он свою настоечку спиртовать, да все больше и больше.

— А ваш батюшка?

— Батюшка попробовал этот бальзам случайно. Ведь его покупали не только те, кто лечиться собрался. Было что-то — крестины, именины, может, и поминки, — кто-то приволок штоф. Батюшка подумал — коли этот напиток несколько улучшить, так им и торговать можно с выгодой. Пошел, познакомился с Кунце, и тут оказалось, что на самом деле рецепт куда как сложнее. Батюшка дал денег, сколько-то времени прошло, он получил первые бутылки, попробовал — отменно! И тогда он с этим Кунце сговорился.

— Приобрел у него рецепт?

— Нет, сперва еще не приобрел. Батюшка мой, царствие ему небесное, здешних немцев знал как облупленных. Он понимал — стоит начать какое-то дело, сразу пойдут вставлять палки в колеса. Купил он здесь же, на Клюверсхольме, старую баню на берегу Зунды, место удобное, за водой далеко бегать не надо, и не на виду у немцев. Понемногу привез все нужные по рецепту снадобья. Взял хорошего работника, потом еще одного. И стал старого Кунце снабжать бутылками с товаром. А здешние аптекари на новоявленный бальзам особого внимания не обращали — ну, продает чудак по бутылке в неделю, ну так и Бог с ним, пусть кормится, коли это для него единственный способ с голоду не помереть. А там уж глядь — и не бутылка в неделю, а с десяток в день, и отовсюду за нашим бальзамом приезжать стали. Тут они и зашумели! И кто-то из них додумался: они-де сами такой бальзам готовят и продают, а батюшка мой покупателей переманивает! И пошли жалобы! Они, я чай, только китайскому богдыхану еще своих кляуз не слали, а всю столицу завалили исправно!

— Это было до того, как покойная государыня лечилась бальзамом, или после того? — поинтересовался Маликульмульк.

— Точно не скажу, но вернее, что после того. А когда сама государыня похвалить изволила, какой еще славы надобно? Вот они и вздумали налететь на готовенькое! А откуда у них взялся рецепт бальзама Кунце? — спросил Лелюхин. — Вот этого я, хоть убей, не понимаю! Они же все дружно от этого рецепта отказались! А теперь, когда батюшка мой сделал бальзам Кунце модным снадобьем, вроде как в России — «Ерофеич», они вдруг стали его сами готовить и предлагать покупателям! Как вы полагаете, Иван Андреич, что сие значит?

— Не знаю, я не аптекарь.

— Скорее всего, они купили несколько бутылок нашего бальзама и общими усилиями примерно сообразили, что там понамешано. А рецепта, который принадлежал покойному Кунце, у них нет, да и быть не может! Потому что он — у нас! Батюшка его в конце концов выкупил. Из милосердия выкупил — пока Кунце был старый нищий чудак и жил чуть ли не из милости у Карловских ворот, в доме носильщика соли Валта, никому из здешней родни он не был нужен. А проведали, что он получает свою долю от продажи бальзама, тут и прискакали. А он обидчив оказался и сказал батюшке так: ты, Семен Лелюхин, мой благодетель, так доверши благодеяние, купи у меня рецепт и отправь меня с деньгами прочь из Риги, подальше от моих аспидов! У него, оказывается, где-то жена с детьми осталась, он о ней лет двадцать не вспоминал и вот вспомнил. Решил — приедет, помирится и будет при внуках век доживать.

— А что, Егорий Семеныч, у нас в государстве можно так рецептами торговать?

— Можно, Иван Андреич. И вы, сударь, так его сиятельству и доложите: рецепт купили мы, Лелюхины, и только мы имеем право готовить и продавать тот бальзам, что получил высочайшее одобрение! Батюшка в столицу ездил, в департамент мануфактур и внутренней торговли, в Медицинскую коллегию ходил, и то не сразу все разрешения получил. А как назвать тех, кто к чужим трудам, пальцем не шевельнув, примазываются — пусть его сиятельство самолично решит!

Маликульмульк усмехнулся — он представлял себе, как князь назовет аптекарей, очень даже хорошо представлял. Сам он этих слов не любил, но для такого случая придется выслушать…

— Вы можете при необходимости предъявить рецепт и купчую на него? — спросил он.

— Когда его сиятельству угодно. Бумаги лежат наготове. И коли его сиятельство соблаговолит… Савелий! Принес?

— Принес, — откликнулся из сеней поразительной густоты бас, и в столовую вошел лелюхинский приказчик с корзинкой.

— Вот сюда мы уложили для их сиятельств четыре бутылочки на пробу, соломкой переложили, как полагается, полотенчиком укутали, — сказал Егорий Семенович.

— Да помилуйте, его сиятельство уж пробовал рижский бальзам!

— Пробовал, да не тот. Ему в аптеках покупали. А настоящим бальзамом мы в Риге и даже Лифляндии не имеем права торговать, весь наш товар на сторону уходит — за море и в столицу. И его сиятельство, поди, даже не знает, что мы, как сказано в указе покойного императора Павла Петровича, делаем бальзам двух видов — «рижский» и «кунцевский»…

— Но рецепт-то у вас куплен один!

— «Кунцевский» мы точно делаем по старому рецепту, который мой батюшка приобрел. А в «рижский» еще кое-чего добавляем, и он лучше расходится. Берите, берите, их сиятельствам понравится! Надо же знать, какова разница меж тем варевом, что продают аптекари, и нашим бальзамчиком.

— Благодарствую, — с тем Маликульмульк принял корзинку. — А известно ли вам, как вышло, что бальзам Кунце попал к покойной государыне?

— А чего ж ему не попасть? Средство отменное, оно у многих рижан дома имелось, и у ратсманов тоже, как простынут — так им отпиваются. Неудивительно, что его государыне рекомендовали.

— А вам ведь это было весьма кстати?

— Батюшка говаривал: трудись, не жалуйся, Богу молись, а Божья помощь — она вдруг придет. Вот и пришла.

И тут Маликульмульк вспомнил про Анну Дивову.

— Послушайте, Егорий Семеныч, есть еще одно дело. К обозу где-то у Вендена прибилась женщина. Ее привезли в Ригу, и здесь она пропала. Я сам видел ее на постоялом дворе. А эта женщина… ее сиятельство княгиня Голицына принимает в ней участие… то есть ее сиятельству нужно видеть эту женщину… и когда она еще не покинула Клюверсхольма…

— Вы хотите, чтобы мои молодцы доставили ее в замок?

— Нет! — воскликнул Маликульмульк. — Этого как раз не надо! Мне только нужно знать, где она прячется… чтобы донести ее сиятельству…