Кровь королей

– Так издали не разглядеть, что это сам лесной король. Корону ты не носишь. Капюшон вместо нее, – продолжал улыбаться опаснейший преступник королевства, за голову которого была обещана неслыханная награда.

– Нашел, что искал? – спросил Роберт.

– И даже более того. Только не разобрался, что это. Наш пленник, надеюсь, мне в этом поможет. Он, к слову, жив еще?

– В убежище уводили живым. А денег добыл?

– Ну, до сокровищницы не добрался. Не до того было. Но горсть пегасов и один лик принес. Да и не ради денег жизнями рискуем…

– У каждого свой интерес.

– Согласен. Шагов триста назад я слышал далекий лай и крики. Тревога в цитадели. Собак по следу небось пустили уже. Листва пожухлая их замедлит, но не сильно.

– Ты что же, шаги свои считаешь?

– Уже нет, Робб. С годами начинаешь чувствовать число шагов, как чуешь холод или пекло, зловоние или благоухание. Я как-никак боевой вестник Зеленого ордена.

Глава 2

Знойные пески и «шагающие горы»

Наследный принц Гринвельда Леон Эверрет за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь не встречал такого животного. Хотя, с тех пор как прибыл королевским посланником в империю Тассира, он подрастерял способность удивляться. Леон повидал могучих слонов и свирепых боевых носорогов. Он увидел собственными глазами настоящего, а не нарисованного пешего дракона. Причем не какую-нибудь мелочь, едва крупнее куропатки, а самого́ тиранодракона, которого загнали и убили на потеху высокородной публике в загородной резиденции императора Шерегеша Двенадцатого.

А теперь вот это странное животное, которое должно было заменить в охотничьем походе коня. Выглядело оно весьма нелепо и на коня совсем не походило. Четыре тонкие лапы с широченными копытами, никогда не знавшими подков. Длинная шея. Морда, которая, казалось, постоянно ухмылялась и выражала полнейшее если не презрение, то равнодушие ко всему, что вокруг, в том числе к хозяину. Хвост совсем тонкий и короткий, совершенно не прикрывающий срамное место. Но самое удивительное – это два холма на могучей спине. Между ними находилось особое седло, оказавшееся весьма удобным. Оно даже имело мягкую спинку, на которую можно было откинуться. От спинки тянулись вверх тростины, которые поддерживали шелковый навес, защищавший от палящего солнца.

– Бактриан? – переспросил принц.

– Да, – кивнул Фатис Кергелен. – Или просто бактри. На вашем языке это животное называется верблюд.

Пусть охота на пеших драконов – привилегия знатных особ, лысый, круглоголовый ученый раб, к тому же евнух, Фатис Кергелен отправился на нее тоже. Хотя принц Леон уже стал что-то понимать в тассирийском наречии, его сквайр Кристан Брекенридж также учил язык, а знавший его немного до визита в империю охранитель Леона сир Харольд Нордвуд постепенно пополнял свой словарь, без недопонимания все равно не обходилось. Именно поэтому с гринвельдскими посланниками был отправлен толмачом раб Кергелен, в совершенстве владевший обоими языками.

Процессия собралась внушительная. Чуть более полусотни одних только всадников на верблюдах, и половина всадников – вооруженные воины. С десяток верблюдов тянули огромную повозку, назначение которой Леону было непонятно.

Среди знатных особ гринвельдский принц знал мало кого. Сам император от охоты воздержался, объявив, что она устроена в честь заморских гостей, а не его божественного величия. Но, как оказалось, среди них был ниччар. Так называли в Тассирии главного полководца императорской армии, имя которого Леон никак не мог запомнить. Зато внешность ниччара тассирийского забыть было нелегко. Пятидесятилетний великан был необычайно могуч, хотя Леон давно был уверен, что все тассирийцы малорослы. Ниччар носил сверкающие на солнце черные усы, которые обильно смазывал какими-то маслами, чтобы закрученные кончики смотрели вверх, и узкую бородку клином. Взгляд больших черных глаз был свиреп. Старый шрам спускался со лба на скулу, по пути рассекая правую бровь. Весь его вид говорил о том, что это сильный, бывалый и умелый воин. Леон мог бы радоваться, что они теперь в союзниках и что тассирийской армией командует такой человек. Однако он так и не забыл жуткое действо, когда на пиру в загородной резиденции императора был устроен потешный бой, во время которого тассирийские воины расправились с тысячами пленников и рабов, оружие которых не годилось даже для защиты от диких собак. Столь бессмысленная жестокость поразила принца надолго. Может, на всю жизнь.

Караван неспешно двигался на юг. Верблюды оказались не из тех животных, которых можно пришпорить и пустить в галоп, хотя, как поведал Кергелен, когда захотят, они умеют быть резвыми.

Леон поначалу удивился, увидев Фатиса в седле. Ведь рабам не только воспрещалось носить парики, но и сидеть верхом. Однако, как выяснилось, на верблюдов запрет не распространялся. Только на лошадей и слонов.

Нежелание куда-либо спешить было свойственно не только двугорбым животным. Вся жизнь в Тассирии текла медленно и томно. Кипучую деятельность можно было наблюдать лишь на пристанях и на рынке. В иных же местах тассирийцы вели себя так, словно спешка – жуткое прегрешение. Видимо, это из-за солнца. Оно жарило, не зная никакой пощады. Иногда, крайне редко, на небе появлялись облака, но их было так мало, что они едва бросали тень на диковинный знойный мир. А вот дождя за те долгие недели, что Леон со спутниками пробыли в империи, не было. Как только тассирийцы умудрялись что-то выращивать?

Во второй половине дня, когда миновали обширные угодья, относящиеся все к той же загородной резиденции, Леон получил ответ. Караван двигался по дороге, вымощенной каменными глыбами. Неизвестно, как этого удалось добиться, но камни были совершенно плоскими и плотно подогнаны друг к другу. Слева по ходу лежали огромные зеленые поля. Тут и там можно было разглядеть трудящихся крестьян и тележки с мулами. Некоторые мулы не тянули тележки, а несли большие плетеные корзины по бокам. Через равные промежутки гладь полей пересекали зеркальные полосы оросительных каналов.

– На востоке протекает великая река Гибракта. Каналы идут от нее, – пояснял Фатис Кергелен. – И этим каналам уже почти тысяча лет…

Все это было, конечно, весьма занимательно, но рассказы о повадках верблюдов и о великих трудах по орошению пустыни Леон слушал рассеянно. Более всего мысли молодого гринвельдского принца занимала Инара, прекрасная наложница императора Шерегеша Двенадцатого, одна из трех его мильнери, девственница, которая должна была пройти инициацию, то есть возлечь с повелителем и лишиться невинности. В то самое время, пока Леон, потерявший всяческий покой от любви к девушке, на которую даже смотреть нельзя, будет участвовать в глупом развлечении, именуемом охотой на пеших драконов.

Леон вспоминал ночи, что он провел на верхней площадке башни, рядом с соломенным истуканом, изображающим стража с большим луком. Вспоминал, как предложенная ему, дабы скрасить одиночество, рабыня Шатиса отвела его на эту площадку и показала лицо Инары, обычно скрытое от посторонних глаз вуалью. Тогда он почувствовал, что земля, весь сущий мир ушли из-под ног. Тогда он понял, что впервые полюбил. Следующей ночью чувства снова привели его на площадку, и непостижимым образом на свою террасу вышла и Инара. А потом он слушал ее голос, томно и с мягким акцентом произносивший его имя.

Теперь он не мог представить, как переживет грядущие ночи, вдали от императорского дворца, вдали от нее. Как можно дышать, если нет воздуха? Как можно жить дальше, если не подняться на вершину башни и не встретиться глазами с ней? А потом дарить друг другу улыбки и вместе любоваться звездами.

Совсем недавно он лишь хотел увидеть лицо той, чьи глаза под розовой вуалью его так манили. И то, скорее из любопытства. Потом он увидел ее лик, и захотел услышать ее голос…

– Леон, – сказала она тогда.

И голос ее был столь же прекрасен. Теперь он жаждал большего. Он хотел ощутить бархатистость ее ладони, вкус ее губ, запах волос, тепло дыхания, услышать вскрик наслаждения…

«Леон, Леон! – кричал то и дело он мысленно и почему-то голосом своего бывшего наставника Вэйлорда. – Опомнись! Она собственность императора! С каждым разом ты жаждешь большего и однажды пожелаешь ее отнять у Шерегеша! Во что бы то ни стало отнять! Но ведь ты принц Гринвельда, а он император Тассирии! Бестолковый юнец, тебе что-нибудь говорит слово „война“?!»

«Будьте вы все прокляты! Я люблю ее!» – вопил в черепе уже его собственный голос.

Леон тряхнул головой и попытался сосредоточить внимание на верблюдах и людях. Скорей бы уже появились эти проклятые пешие драконы. Пусть хоть что-нибудь отвлечет его от тоски и тревоги. И от мысли, что в ночь, когда Инара окажется в постели с императором, он бы с удовольствием перерезал напомаженному старикашке глотку раньше, чем тот окропит ложе кровью поруганной девы…

Фатис Кергелен позволил себе выдвинуться вперед. Поравнявшись с Харольдом Нордвудом, завел оживленную беседу. Видимо, раб заметил, что принц Леон слушает его совершенно безучастно.

Молодой сквайр Кристан Брекенридж едет справа и тоже невесел. К слову, племянник главы дома Брекенриджей, чьим фамильным гербом являлись акульи челюсти, был ровесником принца. Обоим по восемнадцать. Однако Леон почему-то всегда ощущал себя старше. Может, из-за характера своего, более жесткого и полного пороков. Может, из-за того, что Кристан выглядел слишком юным даже для своего возраста.

Оруженосец старался не смотреть в сторону принца и уж подавно не осмеливался заговорить. Его снедала обида на Леона. И наверняка молодой Брекенридж тосковал по своей Никки не меньше, чем Леон по Инаре.

Еще недавно принц злился и бранился на своего сквайра за то, что тот поддался чувствам к временной наложнице, но теперь и сам, наверное, выглядел так же жалко и подавленно, не в силах думать о чем-то другом, кроме улыбки Инары.

Леон отвел взгляд от Кристана.

Единственным из четырех гринвельдцев, прибывших в Эль-Тассир на неказистой галере «Соленый ветер», кто не последовал с караваном в земли пеших драконов, был Уильям Мортигорн. Сын королевского казначея барона Филиппа Мортигорна происходил не из рода воинов. Его больше занимали товары, монеты, переговоры с купцами. Билли долго упрашивал Леона поручить ему торговые дела, лишь бы не пришлось ехать на охоту. Принц дал согласие. Пусть ищет в столице империи владельцев соляных копей и налаживает с ними знакомства. Глядишь, и соль в Гринвельде дешевле станет его стараниями. К тому же Леон и сам был не прочь отдохнуть от общества младшего Мортигорна, которого считал недалеким и нудным. Хотя глуп-то он, может, и глуп, но искать выгоду мастер не хуже отца.

Весь день прошел под палящим солнцем, и на приближение к землям пеших драконов, простирающимся на юге империи, не было ни малейшего намека. По бокам от дороги тянулись то широкие поля с оросительными каналами, то деревушки, в которых дома словно росли из местной сухой земли бледно-желтого цвета.

На закате процессия достигла крупного поселения на берегу реки. Стоящие вокруг пальмы давали тень, что облегчило бы участь путешественников, если бы солнце еще не зашло. Леон сокрушался, что покинуть этот уютный уголок империи придется именно на рассвете.

– Здесь мы проведем ночь, мой господин, – сказал ему Фатис. – Гостевой дом весьма хорош.

Он был прав. Гостевой дом представлял собой четырехугольное здание с большим мраморным бассейном во внутреннем дворике. Вода, похоже, поступала прямиком из реки. С крыши, на которой под шелковыми навесами располагалась трапезная, открывался вид на славный городок, где царило умиротворение. Суета была заметна лишь на пристанях. Там разгружали и загружали широкие речные галеры. Несколько судов прошли мимо. Два – с юга на север, одно с мрамором, другое с деревом. И одна галера двигалась с севера на юг, против течения. Что она везла, разобрать не удалось. Похоже, людей на ней было больше, чем груза.

Леон долго еще стоял на крыше, разглядывая речную гладь, корабли и город. Даже после захода солнца почти все было видно: свет полной луны мерцал на воде и на огромных пальмовых листьях, а с кораблей светили фонари. Леон все вспоминал ночь перед выступлением в поход, когда он и она прощались. В тот раз они не улыбались. И звездами не любовались. Лишь смотрели друг на друга с тоской. Инара стояла печальная и прекрасная, прижав ладони к груди. Там, где билось сердце. И Леону казалось, что он гибнет – его убивает мучительное понимание того, что он не в силах ничего изменить. Так они и попрощались, не проронив ни единого слова, высказав нежность одними лишь взглядами…

После скорбных раздумий он все же спустился в свои покои и улегся в постель, ничуть не рассчитывая уснуть. Он был уверен, что тоска и тревога не подпустят к нему сон. Однако усталость от дневного перехода и предыдущих бессонных ночей взяла свое. Принц Гринвельда погрузился в крепкие объятия забвения.

* * *

С рассветом путешествие возобновилось. Караван двигался дальше на юг, огибая то и дело рыжие скалы, которым за бесчисленные тысячелетия песчаные ветры придали самые причудливые очертания. Постепенно скалы сменились холмами, усыпанными острыми камнями. Растения встречались все реже. Иногда путь пересекали стайки разной величины перекати-поле. Чуть погодя воздух наполнился стуком и какой-то странной пылью. Миновав невысокий каменистый хребет, Леон увидел огромный карьер, где копошились тысячи людей. Многочисленные охранники расхаживали по краям карьера. Ниже, на узких террасах, орали и взмахивали плетьми надсмотрщики. А на самом дне трудились изможденные, невероятно худые, полуголые люди. На них не было ничего, кроме набедренных повязок и бронзовых ошейников. Внутри полого ошейника постоянно шумели перекатывающиеся камешки: если закованный и нашел бы силы сбежать, то едва ли смог бы надолго затаиться с такой погремушкой на шее. Несчастные дробили породу. Одни камни отбрасывали в сторону, другие несли наверх и бережно укладывали в повозки. В основном наверх шли черные глыбы или корзины с такими же камнями, но поменьше.

В одном из углов карьера находилась яма. Вот к ней потащили два тела. Перед тем как скинуть их в яму, охранники отсекли головы, чтобы забрать ошейники. Люди умирали, но работа не прекращалась.

Караван неторопливо обходил полный боли и страданий карьер.

– Фатис! – позвал принц.

Евнух отстал от Харольда Нордвуда, с которым было вновь завел беседу, и поравнялся с принцем.

– Да, мой господин?

– Расскажи-ка мне, что это за место? Каторга?

Кергелен обвел мрачное место взглядом так, словно только что его заметил. Затем вздохнул и отрицательно покачал лысой головой.

– Мой господин, эти люди – не каторжники. Рабы.

– Рабы?

– Да, мой принц. Просто рабы. Как видите, жизнь у рабов бывает совершенно разной. Взгляните на меня или припомните вашу наложницу Шатису. А теперь посмотрите на них. Многие даже не представляют себе, что есть другой мир, кроме этой огромной ямы, где добывают пламенные камни. И мало кто из них знает, что́ такое старость.

Леон хмуро смотрел на проплывающий слева от каравана карьер.

– Это какое-то… варварство.

– У вас в Пегасии… в Гринвельде, тоже ведь некогда было рабство? – едва заметно улыбнулся Кергелен.

– Было, – нехотя кивнул Леон.

– И что, ваши подданные стали счастливы и позабыли нужду, после того как рабство отменили?

– Откуда мне знать?

– Дайте рабам свободу, и они тут же захотят чего-то еще.

– Ты и сам раб! Отчего же оправдываешь эту дикость?

– Когда пес, всю жизнь сидевший на цепи у строгого хозяина, лишается и цепи, и хозяина, он может умереть от тоски. – Улыбка Фатиса стала более явственной.

– Так ты себя псом считаешь?

– Пес может легко одолеть человека. И бегает быстрее. И нюх у него острее. Так ли уж плохо походить на пса?

– Зато волка на цепь не посадишь! – оскалился Леон.

– Мне казалось, что вы, судя по имени, лев.

– Воспитан я как волк, – гордо произнес принц, снова вспомнив о наставнике Вэйлорде.

Вот уж не думал Леон, что это будет вызывать столько гордости. Он скривился в усмешке. Раньше принц не сильно жаловал десницу отца – слишком много боли и жестокости осталось в памяти от упражнений. Но теперь-то наступало понимание, что целью Вэйлорда было не унизить наследного принца, а воспитать достойнейшего воина.

– Вы верно подметили, что волк не собака и на него ошейник не нацепить. Но простите мне дерзость, господин: не стоит так явно показывать недовольство подобным зрелищем. Вельможи его божественного величества непременно это заметят.

– Собака – не волк, а рабы, значит, не люди? – фыркнул Леон. – В чем их вина? Всего лишь в происхождении?

– Взгляните еще раз на карьер, мой господин. Мимолетного взгляда достаточно, чтобы заметить: на одного стражника приходится дюжина рабов. А то и больше, ведь мы видим не всех.

– И?

– Так, быть может, они действительно заслуживают своей участи, раз столь покорно ее принимают, несмотря на численное превосходство?

Леон задумался. Неужели в этих жестоких словах есть доля истины?

– Скажи-ка, раб, а ты сам как бы себя повел, окажись на их месте? Что бы ты сделал? Поднял мятеж?

Фатис ухмыльнулся, слегка склонив голову.

– Мой господин, рабу запрещено произносить это слово.

– Тогда произнеси одно из двух простейших слов: да или нет.

– Чтобы честно ответить на этот вопрос, мой господин, я должен оказаться на их месте и испытать на своей шкуре все то, что испытали они.

– Но ведь ты не хочешь на их место?

– Нет, благородный принц, я не хочу на их место. Мне неплохо и на своем.

– Но что, если хозяин вдруг отправит тебя на каменоломню?

– Простите, господин, но я ученый раб и весьма дорого стою. Мои знания…

– Но ты раб! Раб! И твоему хозяину может взбрести в голову все, что угодно. Скажем, он найдет раба поученее. Или ему не понравится, как ты смотришь на его детей. Или он просто будет пьян и решит позабавиться. Он твой хозяин. А ты раб. Ты же не посмеешь возразить? Ты же само слово «мятеж» произнести не можешь. Не говоря уже о том, чтобы надеть парик или сесть на благородного скакуна. Ты раб, Кергелен.

Принц презрительно усмехнулся, глядя на евнуха. Тот ничего не ответил.

Оставив мрачную каменоломню далеко позади, во второй половине дня караван достиг Моря Зноя. И слово «море» звучало как издевка.

До самого горизонта, а может, и дальше, гораздо дальше, чем простирался человеческий взгляд, сплошь тянулись застывшие волны барханов, с их гребней стекали тонкие струйки песчинок, гонимых порывами раскаленного ветра. Это был совершенно мертвый и адски жаркий мир, не знающий пощады ко всему живому. И это «море» им предстояло пересечь.

Песок хрустел под широкими ступнями верблюдов, и Леон осознал, сколь великолепны эти животные. Они долго могли обходиться без еды и, что еще важнее, без питья. Чем дальше на юг, тем больше люди изнывали от жары, даже под шелковыми навесами седел. А верблюды спокойно, неустанно двигались себе вперед. Их широкие сдвоенные копыта не проваливались в горячий песок.

Через несколько часов Леон высунулся из-под навеса, чтобы осмотреться. Теперь волны песка, медленно катящиеся по Морю Зноя, занимали весь окоем. Мир словно вымер, высох и перемололся в желтый порошок. Глядеть по сторонам было страшно: не было ничего в этой вселенной, кроме песка, зноя и верблюдов, которые, казалось, переживут седоков.

Сир Харольд Нордвуд приблизился к принцу.

– Леон, я слышал, здесь бывают песчаные бури.

– Неужто богам мало было просто создать иссушенный ад? – прошелестел сухими губами наследник гринвельдского престола.

– Я слышал, такая буря несет тучи мелкого песка и застигнутые ею слепнут, ибо она выдирает этим песком глаза. И даже можно задохнуться…

– Сейчас другая пора, мой господин, – послышался голос Фатиса. – В это время года бури редкие и слабые. Не стоит тревожиться.

– Какая досада, – произнес всю дорогу молчавший Кристан Брекенридж. – Я был бы рад сейчас ветру.

– Поверьте, молодой господин, здесь лучше без ветра. И обещаю: ночью вы вспомните дневной зной с благодарностью.

Леон взглянул на евнуха.

– Что это значит?