Фрактальный принц

Небо над ними мерцает нейтринными вспышками районныхкораблей, как и «Дающий бессмертие». Миллионы судов движутся по строго определенным орбитам, переплетающимся наподобие нитей гобелена. Где-то очень далеко слышится ритмичное гудение губернии,искусственного мозга величиной с планету. Губернияприсматривает за своими детьми из тени Меркурия, координирует их действия, направляет и планирует.

На Солнце надет пояс из крошечных светящихся точек: солнцедобывающие машины выкачивают из расплавленных глубин тяжелые элементы и поставляют их на фабрики интеллектуальной материи, расположенные на стационарных орбитах. Целое семейство конструкторов-гоголов в плазменных телах взбивает солнечную корону, создавая устойчивые зоны, которые будут использоваться в качестве активного материала в солнечных лазерах.

— Но я знаю, что это служит Великой Всеобщей Цели. Наш брат Творец пытался объяснить мне теорию струн, рассказывал о рассеивании квантовой гравитации, о замках Планка и о том, что Бог не игрок, а криптограф. Мне все равно. Мое семейство имеет дело с более простыми вещами. Всем вам известно, чем я занимаюсь.

Он слегка лукавит. И, конечно,знает, что должно произойти. Но лучше пусть они считают его варваром.

Солнечные лазеры сфокусируются на совокупности точек, и энергия достигнет такой концентрации, что разорвет пространственно-временную ткань и даст жизнь сингулярностям, питаемым потоками частиц, выбитых с полюса солнцедобывающими машинами. В них устремятся бесчисленные гоголы, их мысли будут закодированы в единые цепочки в радиусах черных дыр. Семнадцать черных дыр будут сближаться, увлекая за собой от Солнца длинные оранжевые хвосты плазмы. Рука Бога со множеством пальцев сомкнется в кулак. Яростный процесс излучения Хокинга превратит в энергию несколько частиц массы Земли.

И, возможно, в этом аду найдется ответ.Ответ, который кто-то хочет украсть.

— Так где же эта легендарная личность? — спрашивает Василев. — Это безумие. Девять секунд в каркасе Эксперимента, и мы понапрасну тратим циклы в каком-то разукрашенном вире. За его пределами наши братья и сестры готовятся к самым блистательным свершениям. А мы чем занимаемся? Гоняемся за призраком. — Он оглядывается на Пеллегрини. — Это сестра Пеллегрини решила, что мы должны плясать под вашу шарманку.

Инспектор своими крупными руками опирается о стол и поднимается на ноги. Резкое движение его массивного тела вызывает звон бокалов.

— Брату Василеву следует следить за своими словами, — негромко говорит он.

В ближайшем будущем придется с ним разобраться. И с сянь-ку тоже: их здесь двое, старшая и младшая, одна приняла облик из Глубокого Прошлого — лицо сянь-ку и голубое многоугольное туловище со множеством рук, а другая — скромная молодая женщина в простой серой форме. Инспектор почти уверен, что это они подослали вампира, который пытался убить его в корабельном Каталоге.

— Сестра Пеллегрини заметила аномалию среди математиков-гоголов, — поясняет инспектор. — Для расследования она вытащила меня из Каталога и заблокировала внешние коммуникации. И правильно сделала. Я обнаружил следы. В вирах, в памяти гоголов. Ле Фламбер здесь.

Краем глаза он наблюдает за Ченом, стараясь определить его реакцию. Седовласый Основатель единственный, кто не смотрит на инспектора. Его глаза прикованы к небу, и на губах играет легкая улыбка.

Старшая сянь-ку встает.

— Существо, о котором ты говоришь, просто миф, заявляет она. — В наших исходных информационных системах он почти легенда. Призрак.

Ее древность производит сильное впечатление. Инстинктивное сяо— врожденное уважение к гоголу, стоящему ближе к Прайму, чем он сам, на мгновение заставляет инспектора почувствовать себя почти ребенком. Инспектор был мечом Соборности,шепчет его метасущность. Он оставался сильным. Он знал, что его цель истинна и чиста.

— Сестра полагает, что воспоминания Прайма повреждены? — спрашивает он, стиснув зубы и черпая уверенность в увещеваниях метасущности.

— Не повреждены, — отвечает сянь-ку. — Просто удалены.

— Мы напрасно тратим время, — говорит Василев. — Если имеется какая-то аномалия, если корабль заражен, сестра Пеллегрини должна самоликвидироваться и уничтожить судно, и тогда наша смерть послужит Цели. Но, должен заметить, она всегда слишком ценила свою целостность, чтобы поступать так, как необходимо.

Инспектор усмехается:

— Мое расследование проведено досконально. Наш брат Василев и сестра сянь-ку пытались манипулировать гоголами, задействованными в Эксперименте. Но я здесь не для того, чтобы их обвинять. Я ищу Жана ле Фламбера.

Василев изумленно смотрит на него.

— Из всех возмутительных обвинений…

— Хватит, — произносит Чен.

Внезапно воцаряется молчание. Чен единственный гогол на корабле, не разветвленный для Эксперимента: четвертое поколение, ветвь Битвы с Ангелом Конвея. Когда он говорит, инспектор испытывает настолько сильное сяо,что его не в состоянии подавить даже метасущность.

— Наш брат отлично выполнил свое задание. Если кто-то и ставит под сомнение его рекомендации, то это еще не доказательство вины, а стремление эффективнее работать на благо Всеобщей Великой Цели, не так ли? Если вопрос только в тождественности, ответ найти не сложно. Праймы, в своей мудрости, предоставили нам способ показать миру, кто мы такие.

Когда Чен поворачивается к собравшимся, на его лице сияет блаженная улыбка.

— Давайте обратимся к Кодам Основателей и помолимся.

Инспектор глубоко вздыхает. Он знал, что этого не избежать, но не имеет ни малейшего желания затрагивать свой Код — программу, которая даст Основателям доступ к корневой системе метазаконов небесной тверди, управляющих всеми вирами. Коды отличаются от паролей в той же степени, как ядерное оружие отличается от кремневого топора: он определяет не просто черты характера, а состояние разума, основополагающие моменты, сокровенную сущность. И своей инспектор не слишком доволен.

Тем не менее он с усмешкой наблюдает за Василевом, поднимающимся вместе с остальными. Блондин с золотистой шевелюрой отпивает из бокала и, опуская его на стол, проливает несколько капель — у него дрожат руки. Я предпочел бы, чтобы это оказался он.

— Давайте, — говорит Чен, — сделаем это все вместе, как братья и сестры.

Он закрывает глаза. Лицо сияет блаженством, словно он видит нечто прекрасное. Вир вокруг них рассеивается, поглощаемый небесной твердью, исчезает в пустой белизне, словно вино из бокала Василева на хлопковой скатерти.

Основатели один за другим следуют его примеру. Лицо Читрагупты выражает полную безмятежность. Пеллегрини выглядит испуганной. Лоб Творца нахмурен в суровой сосредоточенности. Плоские лица сянь-ку, освещенные восторгом и благоговением, становятся красивыми. Василев бледен и покрыт испариной. Перед тем как закрыть глаза, он бросает на инспектора еще один полный ненависти взгляд.

А затем наступает черед инспектора.

В небесной тверди закрытие глаз приводит не к темноте, а к белизне. На ее фоне выделяются застывшие силуэты Основателей. Инспектор нерешительно притрагивается к Коду. Это вызывает боль, как при прикосновении к шрамам, только в сотни раз хуже. Незажившая рана внутри него источает ужасный запах и истекает гноем, словно…

…пролежни. Она открывается, когда его будит грохот стрельбы. Рядом лежит его сестра. По ее открытым глазам ползают мухи. Он сдирает со своего черепа провода. Раздается хлюпанье, сопровождаемое вспышкой боли. По лицу струится кровь. Он трогает лоб сестры. Кожа под его пальцами липкая и мягкая.

Он швыряет воспоминания в небесную твердь, стремясь избавиться от них раз и навсегда. Ненасытная белизна принимает и поглощает их. Внезапно перед ним вместо белизны появляется зеркало с шестью его отражениями.

Инспектор касается лица, привычно отыскивая шрамы, и видит, что отражения повторяют его жест. Но шрамов нет: его щеки стали гладкими. В зеркальных отражениях — молодые люди с черными как смоль волосами, тонкими штрихами бровей, впалыми висками и тяжелыми веками. На них узкие бархатные пиджаки и белые рубашки, как будто для вечеринки. Они стряхивают с лацканов невидимые пылинки, смотрят друг на друга и моргают, как только что проснувшиеся люди.

Инспектор все еще смотрит на них, как вдруг внутри него раздается резкий треск. Еще одна личность проклевывается, как птенец из яйца. Я с усмешкой замечаю растерянность в глазах остальных моих сущностей, и мы все стряхиваем с себя тяжелую скорлупу облика инспектора.

Чен рядом со мной хлопает в ладоши.

— Чудесно! — восклицает он, словно взволнованный ребенок. — Чудесно!

Мы все смотрим на него. Он единственный остался таким же, как и прежде: миниатюрная серая фигура на фоне белизны небесной тверди. Здесь что-то не так. Я ищу его Код в устроенной нами виртуальной ловушке и ничего не нахожу.

А Чен вытирает глаза и снова становится серьезным. Теперь, когда нет сяо,сопутствующего моей маскировке, рассматривать его намного легче. Низенький коренастый азиат с неровно подстриженными седыми волосами, босой, в простой монашеской одежде. Его лицо выглядит моложе, чем глаза.

— Вир, имитирующий небесную твердь, — говорит он. — Я и не знал, что такое возможно. И весь этот спектакль устроен лишь для того, чтобы украсть мои Коды. Это даже интереснее, чем посещение театра. Очень забавно.

Мы все шестеро отвешиваем поклон.

— Я уверен, ты сумеешь выяснить, как это сделано, произносим мы хором.

И я вижу в глазах всех своих сущностей, что пытаюсь отыскать путь к отступлению. Но вир вокруг нас запечатан, словно бутылка.

— Конечно, — соглашается он и, заложив руки за спину, оглядывает нас с ног до головы. — Я помню, как столетие назад ты вскрыл солнцедобывающую фабрику. И сейчас снова это сделал. Старый трюк с компилированием. Единственное, что мне не понятно, так это откуда у тебя Код моего старого друга? От Жозефины? Придется с ней поговорить.

Я не без оснований горжусь собой: одна из самых надежных систем взломана путем добавления кое-каких мелочей в аппаратное оборудование «Дающего бессмертие», когда около четырех минут назад солнцедобывающая фабрика компилировала его вместе с другими кораблями в системе координат Эксперимента.

И, безусловно, я подготовил себе путь к отступлению. Надо только заставить его продолжать говорить.

— Джентльмен никогда не разглашает секретов. Это классика, — говорим мы, но уже нестройным хором, поскольку начинаем разниться.

Вот оно. Вир запечатан, словно бутылка, но Чен пропустил одну из задних дверей в моей небесной тверди. Надо только заставить его продолжать говорить.

— В самом деле. И предательство— один из этих секретов, не так ли? Самый древний из них. — Он слегка улыбается. — Ты должен был бы знать, что ей не стоит доверять.

Я и не доверял.Но мы только пожимаем плечами.

— Это игра. Я только этим и занимаюсь. — Мы обводим руками окружающую белизну. — Но ведь ты тоже играешь. Весь этот Эксперимент затеян, чтобы отвлечь внимание остальных, не так ли? Тебе он не нужен. Ты уже получил камень Каминари. Ключ к замкам Планка.

Он приподнимает брови.

— А ты можешь назвать кого-то другого, кто более достоин им обладать?

Мы смеемся.

— Матчек, при всем моем уважении к тебе, — говорим мы, — я считаю, что драгоценности, замки и ключи надо оставить профессионалам.

— Уважение. Конечно. — Он складывает руки на груди. — Ты считаешь это игрой. А помнишь нашу первую встречу? Я говорил, что для меня это не игра.

Да, мы уже встречались раньше. Но как бы мне хотелось, чтобы ты об этом забыл.

— В таком случае, почему же я все время выигрываю? — спрашиваем мы.

Один из нас — я уже не могу точно определить, кто именно, — активирует аварийный протокол. Остальные сущности самостоятельно ликвидируются, наполняя шумом белизну вира. Программная оболочка, хранящая мой разум, рассеивает свое содержимое мыслевихрями и запускает их с «Дающего бессмертие» на другие районныекорабли. Я прыгаю по коммуникационной сети Соборности, перелетая с одного узла на другой, раскалываюсь, сливаюсь и разбрасываю принесенные в жертву частицы. Чены упрямо и неустанно преследуют меня. Но это не имеет значения. Еще несколько миллисекунд, и я доберусь до одного из своих спасательных судов — красивых «Лебланов», построенных в «Ганклубе» зоку, уже разогревших двигатели Хокинга, чтобы унести меня отсюда со скоростью света…

И вдруг начинается самоликвидация районов.Фотосфера расцветает вспышками антиматерии, сжигающей мои мосты, уничтожающей миллиарды гоголов, и все ради того, чтобы изолировать меня, словно вредоносный вирус. Уничтожение распространяется со скоростью лесного пожара, и вот я остаюсь в одиночестве.

Я пытаюсь скрыться в процессах небесной тверди, превращаюсь в медленное реверсивное вычисление. Но все напрасно: они меня выследили. Чены и творцы окружают меня, мельтешат вокруг, словно лилипуты перед Гулливером, и хватают меня.

А потом появляются невидимые раскаленные скальпели для разума.

Они разрезают меня на части. В первую очередь лишают метамозга — способности модифицироваться, формировать нейронную ткань. Я обездвижен, мертв, не имею возможности менять облик по своему желанию, взят в плен. Но они позаботились о том, чтобы оставить мне осознание утраты.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

В конце концов лезвия добираются до тайника, построенного мной самим много-много лет назад. В голове вспыхивает пламя и уничтожает мои секреты.

И вот я, полностью обнаженный, оказываюсь в стеклянной камере. Мозг, лишенный усовершенствований, гудит от фантомной боли. В руке оружие. За каждой из четырех стен кто-то ждет.

Сотрудничество или предательство?

Глава четвертая

ТАВАДДУД И АБУ НУВАС

Пока Дуни ее ждет, Таваддуд в спальне примеряет новое лицо.

Она всматривается в свое отражение в зеркале. Образ, созданный ею для господина Сена, уже развеялся, и теперь перед ней обычная женщина в белом трико, в котором ее широкие бедра не выглядят стройнее. Необычная? Не сегодня.Она проводит рукой по непослушным волосам, но не собирается ничего с ними делать, а просто выбирает короткую накидку с капюшоном, чтобы их прикрыть. После недолгого колебания Таваддуд надевает старые атар-очки, принадлежавшие еще ее матери. Сквозь их круглые золотистые линзы почему-то легче смотреть на мир.

Затем она берет свою медицинскую сумку и присоединяется к сестре на балконе жилого крыла дворца, чтобы дожидаться подъемника. Сестра неодобрительно хмурится на очки.

— Они не соответствуют форме твоего лица, — говорит она. — Мама, бедняжка, никогда не отличалась хорошим вкусом. Я уверена, ты была бы просто очаровательной, если бы следовала законам стиля.

Ты совсем не знала нашей матери,думает Таваддуд. И меня тоже не знаешь.

Она старается не замечать колкостей Дуни. Целый день Таваддуд провела дома и теперь с удовольствием наслаждается легким ветерком и теплом послеполуденного солнца.

Отцовский дворец похож на руку, торчащую из Осколка Гомелеца, или гигантское растение, поднимающееся по стене: пять высоких зданий, когда-то стоявших вертикально, а теперь повернутых горизонтально и обросших многочисленными галереями, соединенных между собой пристройками, балконами и висячими садами. Откуда-то сверху доносится слабое протяжное эхо печальной музыки джиннов. Из Тахта, дворца купцов, торгующих гоголами, поднимаются запахи пищи, разносимые теплым ветром. Снизу, словно ростки плюща, к Осколку Гомелеца тянутся тонкие минареты, извилистые платформы и вертикально поднимающиеся улочки. Сам город далеко внизу теряется в туманной пелене, сквозь которую мерцают лишь пурпурные, золотые и синие огни.

Осколок представляет собой сегмент цилиндра высотой два километра — часть орбитальной колонии О’Нила, где жили предки Таваддуд. При падении оболочка цилиндра раскололась, словно яичная скорлупа, — миллионы тонн алмазов, металла и загадочных материалов, бывших в ходу до Коллапса, рассыпались мелкими обломками, а сам цилиндр разбился на пять Осколков. Они вздымаются к утраченному небу, охраняя потаенный и благословенный Сирр, последний человеческий город на Земле.

За спиной Таваддуд раздается кашель.

— Прошу простить мою сестру, — говорит Дуньязада. — Она такая мечтательница, что порой мне приходится проявлять твердость и обращать ее внимание на реальный мир.

— Аун знает, как в эти трудные времена Сирру необходимы мечтатели, — отвечает ей низкий мужской голос.

Таваддуд оборачивается. На балконе рядом с ними стоит мужчина. Он строен и невысок, ниже Таваддуд, с бледной сальной кожей, и выглядит усталым. На нем богатая черная с серебром одежда, имитирующая традиционный костюм муталибуна, но сшитая из странной, произведенной в Соборности ткани, дрожащей на ветру. Длинные распущенные волосы, вытянутое лицо и вместо одного глаза — кувшин джинна. Чеканный латунный сосуд, заменяющий левый глаз, поддерживается кожаным ремешком. Человеческий глаз мужчины ярко-зеленого цвета.

— Я и сам мечтатель, — произносит он неторопливо, словно декламируя стихи. — Иногда я слепой нищий, представляющий себя Абу Нувасом, а выпитое утром вино и красивые дамы, такие как вы, только мои фантазии. Но я уверен, что никогда и не мечтал увидеть свое ужасное отражение в ваших глазах, так что вы, спасибо Ауну, наверняка настоящие.

Абу Нувас целует руку Таваддуд, и его латунный глаз ярко блестит в лучах солнца. Легкое прикосновение его холодных сухих губ — словно щекочущая ласка джинна. Пальцы у него слегка дрожат, и он быстро отдергивает руку.

— Господин Нувас, это моя сестра Таваддуд. Позвольте поблагодарить вас за согласие ее сопровождать. Видите ли, она очень трепетно относится к своим благотворительным делам, иначе назначила бы встречу в более подходящем месте.

Таваддуд изучает Абу Нуваса и задерживает на нем взгляд дольше, чем принято. Его улыбка становится неуверенной. Женщина решительно выпрямляется. Теперь она не Таваддуд, паршивая овца в семье Гомелец. Это Таваддуд, гордость Дворца Сказаний, возлюбленная Аксолотля.

Нет, сестра, ты совсем меня не знаешь.

— Моя сестра шутит, — негромко говорит Таваддуд. — Я не хотела показаться высокомерной. — Она снимает атар-очки и улыбается Абу Нувасу той же улыбкой, какой одаривала господина Сена и свое отражение в зеркале. — Но я с удовольствием приму ваше предложение меня сопровождать и, надеюсь, услышу еще немало приятных слов. Я и не знала, что вы поэт.

Она протягивает руку Абу Нувасу. Тот выпячивает грудь и делает шаг вперед.

— Просто любитель, милая госпожа. Я произношу слова, которые приходят в голову муталибуна во время странствий по пустыне, это лишь блеклое отражение вашей красоты.

Таваддуд смеется и награждает его другой улыбкой, более теплой, чем предыдущая.