Всегда вместе

— Почему? — спрашивает она. — Почему, Зоя, ты меня осуждаешь? Словно я преступление делаю.

Зоя встряхивает косичками.

— Почему? — переспрашивает она. — Потому что твой лыжный костюм висит в шкафу. Комсомольский кросс, а ребята без тебя на тренировку ушли. Удивляюсь!

— У меня сегодня урок музыки, — оправдывается Бирюлина, — я не могу пропускать… Ты упрекаешь, а сама осталась дома…

— Зоя больна, — вмешивается Линда; она сидит за столом и учит уроки. — А впрочем, — Девушка заливается смехом, — может, она из-за Антона не пошла? Хоть от его ворчанья отдохнет!

— Антон во многом прав… — начинает Поля.

— Может, и прав, — упрямится Зоя, — а меня тоже зло берет. Будто клуб отрыли, чтобы туда не ходить! А вот Поля — секретарь комсомольской организации, а к старым артисткам ходит…

Утюг снова щелкает.

— Хоть бы ты веревкой прикрутила или проволокой, — говорит Зоя.

— Кончаю, Зоинька, — отвечает Поля. — А что ты плохого находишь в артистке? Она очень культурная женщина.

— А я бы ни за что не пошла, — возражает Зоя. Она вызывающе смотрит на Бирюлину. — Чтобы меня, как куклу, вертели-повертывали: «садитесь», «встаньте», «улыбнитесь»!

— Не в этом дело! И не мне ее учить, она старше меня, — говорит Бирюлина.

Она отставляет утюг на край стола и рассматривает платье: складок нет, платье будто только что из магазина.

— От твоей артистки за версту старым режимом пахнет, — уже не сдерживая себя, говорит Зоя.

Поля Бирюлина поводит плечами:

— Ты вот Тургенева «Дворянское гнездо» читаешь. Из рук не выпускаешь!

— Сравнила! — вспыхнула Зоя. — «Дворянское гнездо» у Тургенева и «дворянское гнездо» на Новых Ключах!

— Почему же? — вмешалась в разговор Линда. — Почему дворянское? Потому что у нее в доме любят музыку, потому что у нее можно научиться вышивать?

Зоя фыркнула:

— Будто я против музыки. Ты скажи, почему она Сережу не хочет пускать в тайгу? Сережа вчера какой расстроенный был! Семен Степанович говорит: «Пусть идет, крепче станет», а Альбертина Михайловна: «Не пущу!» Сережа сам рассказывал… А Митенька Владимирский так совсем испортился. Волосы расчесывает проборчиком, как на манекене. Флакон духов каждый день на себя выливает. Франтик!

Линда все улыбается, только нежная кожа на ее щеках засветилась румянцем.

— Не в этом, Зоя, дело, — рассудительно говорит Поля. — Пусть одевается и прихорашивается. Но ведь жалко на него смотреть, когда к доске вызовут. И в этом ты, Линда, виновата: что за дружба, когда он на каждом уроке заваливается!

— Вчера в клуб пришел, гордый-прегордый, голову во все стороны поворачивает. — Зоя встает, прохаживается по комнате, передразнивая Митю. — Я думаю, что с ним? Оказывается, новый галстук надел — в розовых крапинках — и фасонит.

Она вновь садится к печке, берет в руки книгу.

— Ты тоже хороша! — сердится Поля. — Каждый день — в клуб. Конечно, для уроков времени нехватит.

Зоя выпрямляется, и книга падает, гулко стукнув об пол толстым переплетом.

Линда взглядывает в окно и громко смеется:

— Девочки, Ванюша-то за Борисом гонится! Разозлился!

Девочки сгрудились у окна. С минуту они следят за мелькающими на Джалинде мальчиками.

— А все-таки, Зоинька, — мягко говорит Поля, — если ты сегодня придешь позже десяти…

— Ну и что? Ну и приду! — упрямо мотает косичками Зоя, не отрывая плаз от окна. — Сегодня новая картина.

Лицо Поли становится строгим:

— Будем обсуждать на комсомольском собрании.

— Больше некого, кроме меня! — запальчиво отвечает Зоя. — Мальчишек боишься, вот и напустилась на меня! У Мити Владимирского по русскому двойка… У Вани Гладких по алгебре двойка…

— Девочки, когда Андрей Аркадьевич обещал притти? — меняет разговор Линда.

— После обеда, — отрывисто отвечает Зоя.

Она подходит к печке, поднимает книгу, наугад раскрывает ее и упирается локтями в колени. Поля, внимательно проследив за всем этим, недовольно говорит:

— Ну вот, после обеда… А мальчишки пропали. Ну как же теперь? Опоздают! Чувствую, что опоздают!

— Да нет же, Поля, — говорит Линда, — ведь до Чичатки всего восемнадцать километров. А они с утра ушли.

— Это правда, — успокаивается Поля.

— А главное, там Антон, — уверенно говорит Зоя. — Я Антона знаю с пятого класса. Он за четыре года ни разу к обеду не опоздал.

Молчание.

— Зоинька, ты анатомию выучила? — осторожно спрашивает Поля.

— Один раз читала, — неохотно отвечает Зоя.

— Зоинька, дорогая, оставь книгу, позанимайся, — ласково говорит Бирюлина.

— Да, как же! Борис скоро придет и отнимет. Это его книга.

— Давай вместе, — предлагает Линда.

Поля благодарно смотрит на нее.

— До свиданья, девочки, я скоро, — говорит она. — Не забудьте Андрея Аркадьевича встретить!

— А Сережу скажи, чтобы отпустила! — кричит ей вслед Зоя. — Слышишь?

Поля оборачивается:

— Слышу, Зоинька, скажу. Ты не думай, что я со всем согласна.

Взобравшись с ногами на табурет и подперев кулачками подбородок, Зоя смотрит на Линду.

«…Грудная клетка образуется позвоночным столбом и ребрами… Ее форма приближается к форме конуса…»

А может, Зоя и не слушает — думает о своем?

Поля Бирюлина вздыхает и тихонько прикрывает за собой дверь.

Из глубины интернатского коридора прогремел зычный голос:

— Зойка, догоню — плохо будет! Книгу верни!

Зоя собралась ответить что-то очень дерзкое, но застыла, обеими руками прижав к груди книгу. С улицы в коридор входили Хромов и Варвара Ивановна.

— Ой, это вы! — Вихрева кинула уничтожающий взгляд в сторону Бориса Зырянова: — У мальчишек грязно, идемте к нам.

Сначала возле Хромова были только девочки: синеглазая Поля Бирюлина, беспокойная Зоя Вихрева и улыбающаяся Линда Терновая.

Ребята входили по одному, по-двое, потом целой гурьбой.

Они обсуждали поход на Чичатку. Трофим подтрунивал над Сеней Мишариным, потерявшим по дороге варежку. Антон, вошедший в комнату последним, старательно жевал булку.

Ваня Гладких и Толя Чернобородое вошли, продолжая между собою спор, но замолкли, увидев учителей.

— О чем это вы? — спросила Варвара Ивановна.

Толя Чернобородов объяснил:

— Мы заспорили, как стать культурным человеком. Я утверждаю, что без образования нельзя стать культурным. Ленин говорил на третьем съезде комсомола, что надо овладеть всеми знаниями, которые накопило человечество…

— Я не против этого — возразил Гладких, — а все-таки хотя дед Боровиков и без образования, а культурней Антона, который не всякий раз даже с учителем поздоровается.

Антон дожевывал булку и был пойман врасплох. Он только развел руками.

— Не волнуйся, Антон, — заметил Трофим Зубарев. — Ваня научно обосновывает свои провалы по алгебре и списывание чужих решений…

Ваня свирепо посмотрел на Трофима, но сдержался.

— А почему, Ваня, — вмешалась своим ровным голосом Варвара Ивановна, — почему ты культуре мысли, образованности противопоставляешь культуру поведения?

Ваня молчал.

— Грош цена твоей ленивой «вежливости»! — резко сказала учительница. — Такая же цена зазнайству Антона при его хорошей успеваемости.

Хромову показалось, что Варвара Ивановна «перехватила». Он даже сделал невольное движение рукой.

— Вы знаете, ребята, — видимо, поняв его, сказала учительница, — что я люблю говорить в глаза неприятные вещи… Но пусть, Андрей Аркадьевич, они обижаются сейчас. Через пять лет они мне все простят.

После слов Гребцовой разговор с ребятами пошел еще оживленней.

— Помните, ребята, — сказал Тиня Ойкин, — прошлогодний случай с патроном? — Он обратился к учителям: — Старушка одна шла со свертками из золотоскупки, а Борис Зырянов в двух шагах от нее, за спиною, по капсюлю патронному ударил. Старушка уронила свертки, схватилась за сердце. А ребята наши великовозрастные стоят и смеются. Вот это «культура»!

— Да я же. Малыш, не хотел… да я и не видел ее! — вскричал кто-то над ухом Хромова.

Учитель невольно поднял глаза. И он и Варвара Ивановна оказались посреди тесного круга — не только Борис, Антон, но и Захар, и Кеша, и многие девочки собрались возле спорящих.

Заговорила Поля Бирюлина:

— На-днях Митя Владимирский своей бабушке говорит: «Твое дело — дом, хозяйство, корова, а мое — учеба. Зачем тебе знать о моих отметках!» А ведь Митя — восьмиклассник!

— Как же, покажет он бабушке дневник, когда там тройкам от двоек тесно! Стыдно показывать, — пожал плечами Кеша.

— А Зоя Вихрева как ведет себя! — заскрипел Антон. Он наконец покончил с булкой. — Режим нарушает. Культура!

У девочки с косичками щеки залились румянцем:

— А что мне, дожидаться, пока Антон Трещенко вечер в школе устроит! А еще член учкома. Лодырь ты!

— Ладно вам! — Тиня Ойкин прервал грозившую разгореться схватку. — Андрей Аркадьевич, расскажите нам о Москве.

Ребята смолкли. Хромов почему-то сразу вспомнил свою школу — небольшое здание в кривом переулке Остоженки… Как давно это было! И как далека Москва!

…Вот он, черноволосый юноша, идет в колонне школьников по улицам Москвы, высоко неся красный стяг с пламенными словами: «Да здравствует десятая годовщина Великого Октября!»

Воспоминания перенесли Хромова в продымленную чугунолитейку старого завода в Замоскворечье. На этом заводе, где до революции изготовляли чугунные плиты для могильных памятников, сейчас делают турбины. Огонь из вагранок освещает плакат: «Выполним пятилетку в четыре года!» И толстый мастер Ильин кричит ударникам-комсомольцам, потрясая мохнатым кулаком: «Компотники, не подведите! Турбины делаем, а не кресты могильные!» И вот они, эти турбины, выходящие одна за другой из сборочного цеха, — турбины для Дзорагэс, для Канакира, русские турбины для армянских строек.

А потом — незабываемый полет на открытие далекой гидростройки. Станция с гортанным названием: Ка-ла-ге-ран. И вот их, строителей турбин — токарей, модельщиков, сборщиков, — обнимают, целуют и поят терпким густым вином строители армянской электростанции.

Годы идут…

И это он, Андрей Хромов, в рядах заводского коллектива шагает мимо метростроевских вышек под волнующим лозунгом: «Да здравствует пятнадцатый Октябрь!»

Проходит год, и Андрей Хромов сидит в кабинете секретаря райкома комсомола; тот задумчиво вертит в руках путевку и говорит: «У тебя среднее образование. Стране нужны педагоги. Учись!»

И вот высокий молодой профессор с тонким и нервным лицом читает в круглой институтской аудитории лекции об английском империализме и британской изворотливой дипломатии. И седоусый, похожий на сердитого моржа, ученый, сверкая молодыми глазами, рассказывает о богатствах родной земли, о растущем в недрах страны Кузбассе, об укрощенном Днепре, о покоренной Арктике…

И это снова он, Андрей Хромов, студент последнего курса, об руку с друзьями проходит по асфальтовым улицам молодеющей столицы, мимо мрамора и гранита новых зданий, и над рядами демонстрантов гордо звучит призыв: «Да здравствует двадцатая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!»

Так прошла московская молодость: в пионерских лагерях под Звенигородом, за спорами в студенческих общежитиях, у картин Репина и Сурикова в залах Третьяковки…

«Вот теперь, Хромов, пришла твоя пора учить новое поколение».

Внимательно слушал Кеша Евсюков. Разрумянилась Зоя Вихрева. Тиня Ойкин переводил свои серые глаза с учителей на ребят. Поля Бирюлина подперла круглое лицо маленькими кулаками.