Всегда вместе

«И Александра Григорьевна здесь», подумал было Хромов, но появившаяся из-за портьер Овечкина уже приветливо пожимала ему руку и доброжелательно улыбалась Добровольская.

— Шура, — тем же ровным гудом, что и над Танюшей, командовала Бурдинская, — выполняйте ваши обязанности: режьте хлеб… Татьяна Яковлевна, приготовьте, пожалуйста, селедочку так, как я вам показывала. Сыр я нарежу сама.

Учительницы послушно и охотно выполняли приказания Бурдинской.

Скоро на столе в чинном порядке были расставлены большие и маленькие тарелки. Возле каждого прибора лежало по нескольку ножей и вилок и узорчатые салфетки, сжатые желтыми деревянными колечками.

Посредине стола красовался металлический судок с солонкой, перечницей, уксусником. Хлеб в плетеной корзинке; тонкие, словно из желтой пластмассы, листочки ноздреватого сыра; разложенные в строгой симметрии кружочки колбасы…

Альбертина Михайловна поставила на стол два графина: один — с красным вином, другой — с водкой; в чуть тронутой желтизной влаге на дне шевелились лимонные корочки.

— Сама, сама настаивала! — басила хозяйка, любуясь сервировкой стола и усаживая Танюшу рядом с собой.

Она внимательно следила за тарелками, пить приглашала, но не упрашивала, и, разливая чай, казалось, этими же руками крепко держала нить разговора, разматывая ее в нужном направлении.

— Я жалею, что вы не застали Сему… Когда мы приехали на рудник, он был едва ли старше вас. Мне так не хотелось покидать Иркутск, хотя с театром у меня уже было все покончено…

Бурдинская придвинула к Хромову вазочку со смородиновым вареньем. Учитель ожидал, что хозяйка прогудит: «сама».

Но она увлеклась воспоминаниями:

— Я ему говорила: «У тебя туберкулез кости, ты талантливый молодой хирург, куда ты нас тащишь?» А он уже упаковывает вещи и отвечает: «Туда, где я буду работать самостоятельно».

В разговор неожиданно вмешалась Танюша. Она, не забывая о варенье, внимательно рассматривала Хромова. И вдруг розовый бантик дрогнул:

— Дядя, а вы умеете шевелить ушами?

— Нет, Танюша, не умею, — пытаясь сохранить серьезность, ответил Хромов.

— А вот, — продолжала Танюша, — у дяди Брынова есть Сервис, и он всегда ушами туда и сюда, туда и сюда.

Все рассмеялись. Выпуклые глаза Бурдинской остановились на девочке.

— Извинись, — коротко сказала она, и басы ее голоса звучали гуще, чем обычно.

Девочка покорно подошла к учителю и, опустив длинные светлые ресницы, извинилась, искренне огорченная, но ничуть не сознавая, в чем она провинилась.

— Татьяна Яковлевна, уложите, пожалуйста, Танюшу.

Добровольская, видимо вполне освоившаяся с домом, увела розовый бантик в спальню.

— Вы уверены, Альбертина Михайловна, что ваша строгость оправдана? Танюша ничего не поняла.

— Вот видите, и Андрей Аркадьевич на моей стороне, — несколько торопясь и заметно робея, подхватила Овечкина.

В это время в передней послышались ребячьи голоса.

Альбертина Михайловна вышла из комнаты. Хромов, сидевший напротив двери, успел заметить улыбающееся лицо Линды Терновой, высокую фигуру Мити Владимирского, бархатный жакетик Поли Бирюлиной, всех трех мальчиков Бурдинских.

— Дети, — доносился из передней бас хозяйки, — сегодня я с вами заниматься не буду. Идите в комнату к мальчикам.

— Чем занимается Альбертина Михайловна с ребятами? — спросил Хромов у Овечкиной.

— Музыкой, рукоделием, хорошими манерами…

— Поленька, поправьте жакет, — доносился голос Бурдинской.

Хромов живо себе представил, как Бирюлина с виноватым видом исполняет повеление своей воспитательницы…

Вернувшись, Альбертина Михайловна предложила пересесть на диван. Шура убирала со стола.

— Музыку любите? — спросила Альбертина Михайловна Хромова.

Она села за пианино:

— Хотите «Турецкий марш»?

…Бурдинская несколько минут не снимала рук с клавиш.

— Если бы вы знали, как я тоскую по сцене!

— Что вас оторвало от театра?

— Вы думаете: семья, хозяйство? Нет… Это было для меня таким несчастьем — потерять голос. Я думала, что лишу себя жизни. А потом решила, что в нашей стране и безголосая певица может пригодиться, если она хочет быть полезной… Когда мы приехали на рудник, Сереже было три или четыре года… Прошло с полгода, и как-то ночью возвращается домой Семен Степанович, расстроенный, лица на нем нет… Случилось несчастье: умерла роженица, а отец малютки незадолго до этого погиб в боях за КВЖД… Так у нас появился Валерик… Позже мы усыновили Петрушу и, наконец, Таню.

Выпуклые глаза Бурдинской затуманились:

— А когда мои дети подросли, они стали приводить товарищей, и я решила с ними заниматься…

Татьяна Яковлевна с неясностью смотрела на Альбертину Михайловну. Овечкина задумалась.

Бурдинская весь вечер говорила — охотно, с подчеркнутой откровенностью. У нее была особая манера разговаривать.

«Помните?» говорила она о картинах Сурикова, будто не раз ходила с Хромовым по залам Третьяковской галереи.

«Помните?» повторяла она, когда зашла речь о театре, будто только вчера они вернулись с премьеры.

«Помните?» вновь и вновь спрашивала Бурдинская — заходила ли речь об Останкине или Кускове, Собачьей площадке или Патриарших прудах, Шестой симфонии Чайковского или портретах Крамского.

Да, она многое знала, многое читала, видела. Может быть, слишком самоуверенно высказывала она свои суждения. Сбить ее было трудно: из огромного запаса памяти она извлекала цитаты, авторитетные свидетельства, заключения, применяя их с удивительной последовательностью и точностью.

Отправляя своих мальчиков спать, Альбертина Михайловна проверила, чистые ли у них руки, и каждого поцеловала в лоб.

— Я вам говорила, — басила она, не стесняясь присутствия детей, — что они будут без ума от ваших уроков. Они уже мечтают быть географами.

— Простите, — сказан Хромов, — но вы ошибаетесь: у меня еще не было ни одного урока.

— Это не имеет значения, — невозмутимо ответила Бурдинская.

Когда мальчики удалились в спальню, Бурдинская со вздохом заметила:

— Семен Степанович очень строгий отец. Он ввел для детей трудовое воспитание. Валерик ходит за продуктами, Сережа пилит и колет дрова, таскает воду, Петруша прибирает комнаты… Я не могу понять, насколько это необходимо. Мы достаточно обеспечены, чтобы не обременять этим своих детей.

— Я союзник вашего мужа, — сказал Хромов.

В разгоревшемся споре Овечкина приняла сторону Хромова. Татьяна Яковлевна безуспешно пыталась примирить спорящих. Затем Бурдинская перевела разговор на школу, упрекая учителей в неумении понять душу ребенка, в неделикатности и нечуткости. Варвара Ивановна выгнала Сереженьку из класса за то, что он на уроке читал книгу. Она резка и не щадит детского самолюбия. Геннадий Васильевич не хочет ничего знать, кроме своей математики, Платон Сергеевич — мягкотел…

— Как же так? — не выдержал Хромов. — Вы же при мне давали им самую лестную характеристику.

— Конечно, — как ни в чем не бывало ответила Бурдинская, — ведь я знаю, как себя вести в обществе. Зачем же портить отношения!

— Они, мне кажется, и так испорчены, — возразил Хромов. — Надо не подслащивать плохие отношения, а устанавливать хорошие, прямые и ясные.

— Меня не любят в школе, — коротко ответила Бурдинская. — Считают мещанкой.

— Почему?

— Потому что я люблю красивые вещи, потому что я требую от ребят воспитанности…

Хромов покачал головой:

— Думаю, что не в этом дело. Может быть, вы не замечаете своих ошибок?

— Может быть, — пожала плечами Бурдинская.

Перевалило за полночь, и Хромов стал прощаться. Собрались уходить и учительницы.

— Шура, вы остаетесь у меня, — прогудела Бурдинская.

Они обе вышли провожать Хромова и Добровольскую в переднюю.

— Я очень рада, что вы наконец посетили мой дом. — Альбертина Михайловна вновь поднесла руку к губам Хромова и расцеловалась с Добровольской. — Я и Семен Степанович будем с вами друзьями…

Едва они вышли, Татьяна Яковлевна заговорила:

— Это один из немногих домов на руднике — понимаете, один из немногих, — где вы отдыхаете и телом и душой.

Они шли по слегка присыпанному снегом льду Джалинды.

Хромов не знал, что ответить: он еще не разобрался в своих впечатлениях от дома Бурдинской.

— Почему учителя не любят Альбертину Михайловну? — опросил он.

— Вот-вот! — зачастила Добровольская. — Геннадий Васильевич почему-то решил, что она бывшая дворянка. Варвара Ивановна считает, что она отвлекает ребят от учебы.

— А вы как думаете?

— Это недоразумение, Андрей Аркадьевич, взаимное непонимание — вот и все!

Они вышли к берегу. Хромов остановился:

— Взгляните, Татьяна Яковлевна, какие звезды! В который раз смотрю и не могу наглядеться!

Он запрокинул голову и долго смотрел на крупные, в синем мерцании, звезды, усеявшие низкое небо Забайкалья.

— Куда вы смотрите? — тронул он Добровольскую за локоть: учительница стояла лицом к только что покинутому ими Заречью.

Она показала на огоньки в одном из окон заречинской больницы.

— Бедный Семен Степанович, — сказала, вздохнув, Добровольская. — Он так редко бывает в своем доме…

6. Урок

Прошли дни праздника.

Хромов привыкал к школе, втягивался в ее будни. Он посещал уроки других учителей и находил, чему поучиться и у Геннадия Васильевича, и у Платона Сергеевича, и у Татьяны Яковлевны, сопоставлял, сравнивал — одним словом, учился сложному делу педагога.

Интересовался он и жизнью рудника. Побывал с Владимирским и Брыновым в горном цехе, на обогатительной фабрике, на строительстве гидравлики.

Много времени отнимала подготовка к урокам. Но Хромову никто не мешал. В доме Евсюковых стояла вечерами прочная, нерушимая тишина. Владимирский выполнил обещание и прислал хороший письменный стол.

Школе, урокам, ребятам отдавался Хромов всем своим существом. Входя в класс, Хромов всегда испытывал волнение. Вот этих ребят надо было перенести силой воображения и живым, взволнованным словом к седым вершинам Тянь-Шаня, на улицы и площади Москвы или в угольные шахты Донбасса. Каждый урок был для него радостным откровением, мучительным и трудным поиском.

После праздников неделю подряд мелкими дробинками падал сухой снег. Сопки вокруг Новых Ключей стали еще строже, будто накрыли их, плотно, в обтяжку, белыми чехлами. Но утром и под вечер снега в уемах розовели от солнечных лучей, и веяло тогда от сопок бодрой свежестью.

В перемену ребята выбегали на школьный двор, на ледовые дорожки Джалинды, без шапок, в тоненьких рубашках. Они перебрасывались снежками, гонялись друг за другом, боролись, вытряхали потом снег из ушей, из-за воротов, из катанок. «Ну и крепыши!» восхищался Хромов, стоя у коридорного окна, обращенного к реке. Учитель потер обмороженное место на переносице; он и не заметил, когда и как обжег его ветер, оставив круглую ноющую отметину.

Между тем на ледовом поле Джалинды шло сражение. Тиня Ойкин увильнул от огромного зыряновского снежка и ловко влепил снежный ком в лицо «противнику». Тот что-то кричал, очищаясь от снежного крошева и отплевываясь. А Малыш уже влепил крепко сбитый шарик в спину Владимирского.

Низкорослый веселый паренек с чолкой все больше нравился Хромову.

Внимание учителя привлек Кеша. На него сзади набросился Антон Трещенко. Чуть согнувшись, по-медвежьи расставив ноги в неизменных изюбревых унтах, Евсюков рывком сбросил с себя рослого парня, и тот свалился на лед. «Крепкий малый», подумал Хромов.

В стороне беседовали Захар Астафьев и Толя Чернобородов.

Учитель задумался и вспомнил вчерашний разговор с Кешей о Захаре…

Дежурная уборщица вышла со звонком на улицу. Над белой Джалиндой, над снежной тишиной рудника прозвенел тоненький металлический голосок, зовущий школьников в классы. Ребята, возбужденные, раскрасневшиеся, вбегали в коридор, в классные комнаты, рассаживались.

Обычно карту приносил дежурный. На этот раз ее принес учитель.

Это была новая карта. Толстая серая материя, на которую ее наклеили, была свернута в трубку и не имела ни одной морщинки, ни одной продавлинки. Желтая, с несколькими коричневыми сучками, планка была обтесана и отполирована. С двух колечек, красивой перевязью схватывая сверток, шли витые белые тесемки. Казалось, они едва сдерживают массивное свернувшееся тело карты: тронь, и карта рванется вниз, как водопад.

— Особенность этой карты, — сказал Хромов, гладя сверток, как живое существо, — в том, что она говорящая…