Увеселительные кварталы существовали, конечно, не только в Новом Орлеане, но мало в каком другом городе стремление к удовольствиям воспринималось каждым, независимо от его социальной принадлежности, как совершенно естественное желание. На северном побережье озера Пончартрейн вырос целый комплекс заведений, предназначенных для отдыха. Люди приезжали сюда, чтобы спастись от жары, поплавать, поесть и выпить, поиграть в карты и послушать музыку. В некоторые из них допускались цветные. Впрочем, они могли развлекаться и в самом городе, в парках Линкольна и Джонсона. Особенно хорошо устроен был первый. В нем имелось «огромное, похожее на конюшню здание, разделенное внутри на залы и отдельные комнаты, и плюс к тому открытый павильон» . В парке можно было устроить пикник, покататься на роликах, потанцевать. Иногда по воскресеньям здесь запускали воздушный шар или показывали немые фильмы. Расположенный через улицу парк Джонсона был попроще. Но и в том, и в другом играли свои оркестры, и юному Армстронгу, тогда еще начинающему музыканту, иногда дозволялось попробовать там свои силы.
Особенно важную роль в жизни Армстронга сыграло то обстоятельство, что Новый Орлеан был, безусловно, самым музыкальным городом Соединенных Штатов, а возможно, и всего Западного полушария. На каждой улице звучала музыка. Десятки разных ансамблей ежедневно выступали на танцевальных вечерах, играли на парадах. В городе были и свои симфонические оркестры. Случалось, что одновременно здесь показывали спектакли сразу три оперные труппы. Уже в 1830 году в Новом Орлеане было создано негритянское филармоническое общество, оркестр которого регулярно давал концерты.
Такая неуемная потребность в музыке объяснялась, прежде всего, ролью, которую в общественной жизни города играли танцы. В XVIII — XIX веках в Америке, как и повсюду, они были такой же важной частью бытия, какой в XX веке стал спорт. Но в Новом Орлеане увлечение танцами, как заметил один северянин, дошло до «невероятных крайностей. Ни жестокий холод, ни гнетущая жара не могли погасить стремление его жителей к развлечениям» .
Музыка в Новом Орлеане исполнялась не только на танцах. Она сопутствовала почти каждому событию в жизни человека. На свадьбах и на похоронах звучал не один лишь орган. Часто приглашался целый оркестр, который исполнял мелодии и в церкви, и над открытой могилой, а потом еще и по дороге с кладбища. Оркестры играли на пикниках, на вечеринках, на открытии новой лавки, на спортивных соревнованиях и, наконец, просто так, для удовольствия. Вот какую привлекательную картину царившей в городе атмосферы нарисовал новоорлеанский гитарист Денни Баркер:
«Мои самые приятные воспоминания детства, проведенного в Новом Орлеане, связаны с музыкой. Иногда мы, стайка играющих на улице ребятишек, слышали вдруг ее звуки. Это было как чудо, как северное сияние. Музыка звучала совершенно отчетливо, но где именно, сразу понять было трудно. Потоптавшись на месте, мы бросались в какую-нибудь сторону с воплями: „Это там! Это там!“ Нередко, пробежав какое-то расстояние, мы обнаруживали, что играют совсем в другом месте. Но мы знали, что в любой момент она может раздаться совсем рядом, потому что город был наполнен звуками музыки» .
А вот что пишет «Попс» Фостер:
"Воскресенья на озере были праздничными днями. Вдоль побережья и в Миленбурге собирались одновременно от тридцати пяти до сорока оркестров. Каждый клуб организовывал пикник, на котором играл или его собственный ансамбль, или приглашенный со стороны. Весь день новоорлеанцы угощались куриным супом со стручками бамии, красными бобами и рисом, барбекю , пили пиво и красное вино. Одни танцевали под музыку, другие ее слушали, третьи купались, катались на лодках, прогуливались по дамбам. Что же касается понедельника, то он полностью принадлежал сутенерам, проституткам, карманникам и… музыкантам. В этот день они отправлялись на озеро, чтобы немного погулять и отдохнуть. Вечером в павильонах устраивались танцы" .
С первых дней своей жизни Луи Армстронг, можно сказать, буквально купался в музыке, причем музыке живой, исполняемой рядом с ним. Постоянно общаясь с музыкантами, он невольно подражал им, точно так же, как дети подражают родителям. Немного можно назвать других городов со столь развитыми музыкальными традициями, причем именно уличной музыки. В городах на севере страны холодная зима загоняет музыкантов в помещение как минимум на полгода. В Новом Орлеане мелодии звучали на улицах круглый год.
Особенно важное место занимала музыка в жизни негров. Малообразованные, влачившие жалкое существование, они просто не знали никаких других развлечений. Литература оказывалась для них недоступной, так как многие были или совсем неграмотны, или с трудом читали по слогам. Запретив неграм вход в музеи, театры и концертные залы, их лишили живописи, оперы, балета, драмы. Радио, телевидение, кино, журналы, — все это было не для них. Лишь немногие имели пластинки и покупали местные газеты, обычно бульварные. Таким образом, огромный мир искусства, которое играет такую большую роль в нашей эмоциональной жизни, существовал не для них. У них не было ничего, кроме музыки, которую они сами же и исполняли, и танцев. Музыка заменяла им и телевизор, и театр, и радио, и все остальное. В той среде, где вырос Армстронг, она играла огромную роль.
Еще одна характерная особенность города заключалась в том, что у его жителей было чрезвычайно развито чувство привязанности к семье, к своему клану. Все, кто жили в одном квартале, вместе работали, страдали от одних и тех же унижений, все они держались друг за друга, поскольку это в какой-то степени облегчало их существование. Так как Новый Орлеан довольно долго был изолирован от других городов Америки, его население увеличивалось главным образом за счет естественного прироста. Родившиеся в городе в нем и умирали. В Новом Орлеане и его окрестностях встречались негритянские семьи, многие поколения которых жили на одном и том же месте. Ко времени рождения Армстронга насчитывалось немало семей креолов, людей со смешанной кровью, которые также обитали в городе уже в течение целого века. Очень сильна была традиция, в соответствии с которой сын наследовал профессию отца, включая и ремесло музыканта. И сегодня там есть оркестры, где играют музыканты трех поколений одной семьи. Чаще всего это семьи темнокожих креолов. Например, семья Барбэрин, начиная еще с XIX века, состояла из одних музыкантов.
Эта приверженность к семье и особенно к своему клану сыграла важную, а может быть, даже решающую роль в духовном развитии Армстронга. Отцу он был безразличен, на мать надеяться тоже не приходилось. Родители часто оставляли его без присмотра, и тогда он мог рассчитывать только на заботу соседок, многие из которых были проститутками. Когда маленький Луи в очередной раз оказывался один, без еды, они брали его к себе и присматривали за ребенком. Много лет спустя Армстронг назовет этих женщин «сестрами, которые практически вырастили меня». В этих условиях только клан мог обеспечить ему безопасность, и если в детстве он развивался более или менее нормально, то лишь благодаря этому суррогату семьи.
Луи Армстронг рос в городе разительных контрастов — огромных состояний и крайней нищеты. Рядом с провинциальностью и старомодностью в Новом Орлеане удивительно уживалась терпимость к требованиям плоти. Та чувственность, которую в других американских городах стыдливо прятали под юбку викторианской морали, здесь проявлялась открыто. Повсюду процветала проституция, спиртные напитки были основным предметом торговли, легко было достать любые наркотики. В то время как по всей стране смешение рас считалось недопустимым, в Новом Орлеане самые уважаемые граждане города открыто заводили любовниц-квартеронок.
По воскресеньям компании джентльменов из старых состоятельных семей — юристы, законодатели, предприниматели, управлявшие городом по праву, принадлежавшему им от рождения, — могли целую ночь предаваться разгулу в публичных домах, бросая на ветер сотни и даже тысячи долларов, а на следующее утро, встретившись в своих офисах, как ни в чем не бывало обсуждать дела.
Следует помнить, что во времена Армстронга отдельные города, поселки и регионы страны гораздо сильнее, чем сегодня, отличались друг от друга, имели более ярко выраженную индивидуальность. Подростком Армстронг никогда не удалялся от дома дальше чем на пять миль. До двадцати лет он практически ни разу не покидал Новый Орлеан. Он почти ничего не читал, кроме школьных учебников для начальных классов. Лишь изредка ему на глаза попадались местные газеты. Новый Орлеан был для него весь мир. Сегодня место, где прошли детские годы, уже не накладывает того отпечатка на человека, которым отметил Армстронга его родной город. После 1922 года Луи уже не жил в нем подолгу, но до последнего часа он оставался истинным новоорлеанцем.
Наверное, было бы преувеличением утверждать, что столь важной чертой артистической натуры, как экспрессивность, Армстронг целиком обязан лишь Новому Орлеану. Человеческая личность слишком сложна, чтобы ее формирование можно было объяснить влиянием какого-то одного фактора. Ясно одно: судьба уберегла его от пресса викторианской морали, так помешавшего творческому развитию многих его современников-джазменов, таких, например, как Томас «Фэтс» Уоллер и «Бикс» Бейдербек. Это сыграло решающую роль во всем дальнейшем развитии Армстронга как музыканта. Напомним, что Уоллер вырос в крайне религиозной семье, а Бейдербек воспитывался в доме, где кружевные занавески как бы символизировали претенциозность состоятельной семьи, принадлежавшей к классу средней буржуазии. Оба были одаренными людьми, быть может не менее одаренными, чем Армстронг, но каждый из них постоянно находился во внутреннем разладе с самим собой, в конфликте с собственной натурой. Такая раздвоенность не могла пройти бесследно. Оба спились и рано умерли, и их музыкальный талант полностью так и не раскрылся.
Что же касается Армстронга, то как личность он формировался совершенно в иных условиях. Ему не надо было ни скрывать, ни подавлять свои чувства и порывы, не надо было постоянно оправдываться за них перед самим собой и другими. Если бы он, как Бейдербек, рос в Давенпорте, штат Айова, или, как Уоллер, в Нью-Йорке, ему, наверное, внушили бы, что есть чувства хорошие и плохие, что не о каждом из них можно говорить вслух. Но в Новом Орлеане викторианская юбка была сшита из прозрачного газа и никому не приходило в голову морализировать по этому поводу.
Ну и, наконец, здесь была музыка! Самая разнообразная и в изобилии. Армстронг слушал ее с утра до вечера, и она стала для него таким же естественным средством общения, как живая речь.
Глава 2
В одной из популярных песенок Новый Орлеан называется «спустившимся на землю раем». Надо признать, что определенная доля истины в этом утверждении есть. По сравнению с промышленными городами холодного Севера солнечный Новый Орлеан в известном смысле действительно рай. Но этот рай имел и свою оборотную сторону. Со дня основания города его терзали две острейшие и, как оказалось, совершенно неразрешимые проблемы — расовая и проблема секса.
Наверное, все-таки было бы несправедливым считать, что расовое неравенство изобрели на американском Юге. Некоторые европейские народы обращались в своих колониях с местным населением много хуже, чем американцы с неграми. Само рабство было органически присуще Африке задолго до того, как туда прибыли белые. Даже в северных штатах неграм пришлось выдержать жестокую борьбу, прежде чем они добились относительного равенства с белыми. Но если и там по сей день происходят трения на расовой почве, то что же говорить о положении негров в южных штатах страны. Луи Армстронг рос в обществе, где по традиции и в соответствии с законами негры находились на положении полурабов. Расовая принадлежность оказала такое же решающее воздействие на формирование его психики, как нищета и постоянная заброшенность.
После окончания Гражданской войны началась эпоха реконструкции, во время которой отряды северян оставались на Юге в качестве оккупационных войск. Политика победившего федерального правительства Севера была направлена на то, чтобы обеспечить неграм равенство. Под защитой оружия северян негры начали посещать школы, их поощряли к участию в голосовании, выдвижению своих кандидатур на выборные должности. Значительное число негров было избрано в государственные и муниципальные учреждения, вплоть до сената Соединенных Штатов.
Потом по ряду сложных причин политика федерального правительства изменилась. Войска северян были отозваны. Белые южане снова взяли все в свои руки, и почти сразу же началось повторное порабощение негритянского населения. Вот что пишет об этом потомственный южанин У. Хэер:
«Убежденные в своем превосходстве, белые считали, что уничтожение рабства вселило в негров опасные надежды, с которыми необходимо было скорее покончить. Белые хотели сделать негров более покорными, внушить им комплекс социальной неполноценности» .
Механизмом, с помощью которого негров начали превращать снова в рабов, стал террор. По ночам шайки расистов нападали на негритянские хижины. Осмелившихся голосовать или настаивать на каких-либо других правах негров избивали, вешали, сжигали. В одной из местных газет появился заголовок: «Еще одно барбекю из негра». Даже пререкание с белым могло кончиться побоями.
Конечно, вовсе не все белые, скорее всего, незначительное их меньшинство, участвовали в убийствах и избиениях негров. Огромное большинство южан сожалело об этих эксцессах, испытывало к ним отвращение. Но, к сожалению, активное меньшинство взяло верх над пассивным большинством. Как следствие этого, большая часть негров, «чтобы выжить и не создавать себе дополнительных проблем, подчинилась неорабовладельцам и стала соблюдать навязанные им нормы поведения по отношению к белым. Были среди них и такие, кто повели себя так, будто они восприняли статус человека второго сорта с радостью и даже энтузиазмом» . Впрочем, иного выбора, кроме подчинения, у негров и не было.
Негры из Нового Орлеана во все времена находились в несколько лучшем положении, чем где бы то ни было на Юге. Сказывался и традиционный местный либерализм, и наличие большого числа людей со смешанной кровью. Белые граждане привыкли к тому, что люди с темным цветом кожи чувствуют себя в обществе довольно свободно. В воспоминаниях о своей юности «Попс» Фостер писал: "Белые и цветные музыканты Нового Орлеана хорошо знали друг друга. Для наших белых коллег никто из нас никогда не был Джимом Кроу . Им было совершенно безразлично, какого цвета наша кожа, и мне часто приходилось выступать с ними вместе" . Кроме того, известно, что ряд музыкантов-креолов со светлой кожей, таких, как Ачил Бакет, играли в оркестрах белых. В то же время вы не найдете фотографий тех лет, где запечатлены ансамбли, состоящие из музыкантов с различным цветом кожи. Вот почему, как считает тот же У. Хэер, «в Новом Орлеане, несмотря на его репутацию города, свободного от предрассудков, негры были не намного свободнее, чем в других городах Юга» .
Таким образом, детство Луи Армстронга пришлось на годы, когда положение негров на Юге стало хуже, чем когда бы то ни было со времен рабства. В некотором отношении оно оказалось даже тяжелее, чем при рабстве, потому что хозяину-рабовладельцу, даже жестоко наказывавшему своего раба, невыгодно было его убивать. Ведь на него были потрачены деньги…
Армстронгу пришлось столкнуться в жизни со многими запретами. Так, например, он не мог свободно передвигаться по своему родному городу. Немало было таких мест, где он имел право появиться только в том случае, если это оправдывалось каким-то делом. (Как мы узнаем позже, одним из таких мест оказался и Сторивилл, район публичных домов для белых.) Армстронг не смел зайти в ресторан для белых, пусть самый захудалый, или выпить что-нибудь в баре, предназначенном для белых посетителей, даже если это была обыкновенная забегаловка.
Армстронг не мог надеяться получить сколько-нибудь серьезное образование, сделать карьеру, приобрести хорошую профессию. «Чистая» работа в какой-нибудь конторе тоже была не для него. Родившись негром, он был обречен на нищенскую жизнь чернорабочего, который всегда не уверен в завтрашнем дне и которого, кроме того, постоянно обсчитывает его белый хозяин. При этом он знал, что в старости окажется в полной зависимости от милосердия друзей и родственников, ведь им придется его кормить. И никаких надежд на то, что положение может когда-нибудь измениться к лучшему. Еще не так давно на Юге принимались все новые и новые антинегритянские законы, все более ужесточавшие расовую сегрегацию. Так, в 1917 году в Новом Орлеане официально была введена сегрегация для заведений с красными фонарями. Часто цитируют слова Армстронга о том, что негр всегда должен иметь за собой белого человека, который мог бы сказать: "Это
"В старые времена плохо жилось негру, не имевшему за собой белого человека, который мог бы оказать ему покровительство, поддержать его. Когда негр попадал в беду, такой белый шел к блюстителям порядка и говорил им: "Какого черта вы зацапали
Во времена Армстронга жизнь негра на Юге, да и на Севере тоже, была похожа на положение рядового в армии. На каждом шагу ограничения, запреты, всякого рода правила, которые ты обязан соблюдать, наконец, начальники, которые просто так, из-за прихоти могут сделать твою жизнь трудной, обречь тебя на страдания и даже смерть. Отсюда постоянное отчаяние, страх, состояние угнетенности, с трудом подавляемая ярость. Единственное отличие положения негра от положения солдата состояло в том, что первый нес бессрочную службу.
После первой мировой войны на якобы свободных негров обрушились новые репрессии, от которых больше всего пострадали негры со смешанной кровью. Правильнее было бы называть их креолами. Лингвисты до сих пор ведут споры вокруг термина «креольский». С конца XIX века он стал употребляться для обозначения духовной культуры, унаследованной от первых поселенцев Луизианы, которые были католиками, говорили на местном диалекте французского языка и, переселившись в Америку, по-прежнему в вопросах культуры ориентировались на Париж. Вопреки широко распространенному среди специалистов джаза мнению они были белыми. Наряду с ними существовала тогда, как и сегодня, община людей со смешанной кровью, которые, как правило, были свободными. В XIX веке их так и называли: «gens de couleur libres» .
Как и в других штатах, смешение рас было в Луизиане обычным явлением. Больше всего там проживало темнокожих креолов. Они вели свою родословную от женщин со смешанной кровью, которые в 1809 году в смятении бежали с родных островов Карибского моря, спасаясь от беспорядков, вызванных восстаниями рабов и наполеоновскими войнами. Потеряв все, что они имели на своей прежней родине, беженцы были вынуждены хвататься за любую возможность снова встать на ноги. Для молодых привлекательных женщин лучший путь был очевиден, и очень скоро рождается традиция, в соответствии с которой белые мужчины стали заводить любовниц из числа женщин со смешанной кровью. «Заинтересовавшись какой-либо девушкой, мужчина прежде всего наносил визит ее родственникам и заключал с ними соответствующее соглашение, по которому он либо сразу же выплачивал определенную сумму, либо дарил дом… После этого избранница устраивала прощальную вечеринку для своих друзей и переходила жить к опекуну» . Традиции этой придерживались совершенно открыто. Восемь-десять раз в году устраивались знаменитые квартеронские балы, официально называвшиеся Bals du Cordon Bleu , на которых белая молодежь могла познакомиться с еще не занятыми молодыми женщинами смешанной крови, а те, кто уже сделал свой выбор, — вывести в свет своих темнокожих дам сердца.
Многие из этих белых мужчин потом женились на белых девушках из своей социальной среды. Но это не мешало им проявлять заботу о побочных детях, давать им образование, завещать состояние. В конце концов возникла довольно значительная социальная прослойка людей со смешанной кровью, унаследовавших культурные ценности первых поселенцев французских колоний, расположенных на островах Карибского моря. Большинство темнокожих креолов были мелкими торговцами или ремесленниками, но некоторые из них стали богатыми, высококультурными людьми, разбирались в серьезной музыке, ценили литературу.
Однако эта блестящая социальная прослойка людей смешанной расы просуществовала недолго. В 1894 году, во время наступления на права негров, в Луизиане был принят закон, по которому каждый, кто имел хотя бы каплю негритянской крови, объявлялся негром. Одним росчерком пера темнокожие креолы были низвергнуты до положения, в котором находились негры-чернорабочие — грузчики, рабочие хлопковых фабрик, — которых они всегда раньше глубоко презирали, считали невежественными, грубыми, неграмотными людьми. Несмотря на сопротивление креолов, они полностью растворились в негритянской массе и к началу XX века влились в ряды рабочего класса.
Они долго не желали примириться со своим новым социальным статусом. Чтобы как-то отмежеваться от негров, с которыми они теперь находились почти на одной и той же социальной ступени, креолы отчаянно пытались сохранить свою культуру. Но, несмотря на все нежелание смешиваться с неграми, избежать этого они не смогли. Во времена Армстронга все проживавшие в Новом Орлеане расовые группы оказались уже настолько перемешанными, что город напоминал аквариум, в который запустили всевозможные виды рыб. При этом негры не были свободны в выборе места жительства. И все же сегрегация в Новом Орлеане соблюдалась не так строго, как в других городах Юга, где негры могли жить только в определенных кварталах. Новоорлеанские негры нередко проживали даже под одной крышей с белыми семьями, хотя общение между теми и другими сводилось к минимуму. Таким образом, хотя ни о каком равенстве не могло быть и речи, всевозможного рода контакты между населявшими город различными расовыми группами были обычным, каждодневным явлением. Поэтому молодые негры очень быстро обучались тому, как надо вести себя с белыми, чтобы выжить. Усвоил эти правила и Армстронг. Белые были повсюду. Им принадлежали власть, деньги и все остальное, что ценится в жизни. Для Армстронга мир белых был тем, чем для дикого животного является лес: средой обитания, окружающей средой, что дает средства для существования.
Если самая острая проблема Нового Орлеана была связана с межрасовыми отношениями, то вторым страшным злом, терзавшим город ничуть не меньше, стала проституция. Эта древнейшая профессия родилась не в Новом Орлеане. В той или иной форме она существовала на протяжении всей человеческой истории. Но в этом городе она приняла такие масштабы и формы, что стала его отличительной чертой, его характерной особенностью. В те далекие времена, когда Новый Орлеан мало отличался от обыкновенной деревни, французское правительство направило туда целый транспорт с проститутками. Оно надеялось, что мужчины-колонисты женятся на них и жизнь в городе стабилизируется. Но мужчины, оказавшись «подлецами», категорически отказались связать себя брачными узами с прибывшими дамами, и те вернулись к своей прежней профессии. С тех пор почти всегда либо в самом городе, либо где-то на его окраинах существовал квартал заведений с красными фонарями. Когда Луизиана присоединилась к Соединенным Штатам, город уже был знаменит своими борделями. Именно они сделали его местом, привлекавшим тысячи матросов, речников, фермеров и туристов, толпами прибывавших в город, чтобы весело провести время в одном из его злачных заведений. Зачастую никаких других дел в Новом Орлеане у них и не было. К началу нашего века проституция стала одним из старейших институтов города, такой же его неотъемлемой частью, как порт или зона отдыха на озере.
Временами проститутки обживали какое-то одно место, и тогда возникало нечто похожее на квартал с красными фонарями. Но к концу прошлого века бордели расползлись по всему городу. Нередко добропорядочные граждане внезапно обнаруживали, что такого рода заведение расположилось по соседству с ними и его обитательницы вовсе не таятся, занимаясь своим ремеслом. Из дома теперь постоянно доносились пьяные крики, а наблюдательные дети терзали родителей трудными вопросами. Было сделано немало попыток найти какое-то решение этой проблемы, но ничто не могло помешать процветанию бизнеса. Слишком много было жаждущих покупателей и готовых на все продавцов.
В конце концов городские власти, отчаявшись, решили хотя бы собрать все публичные дома в одном районе, подальше от глаз возмущенных граждан. К тому же так было легче поддерживать там порядок. В 1899 году открылся целый квартал заведений с красными фонарями, который горожане тут же нарекли Сторивиллом, по имени Джозефа Стори, члена муниципалитета, предложившего соответствующий законопроект.
Многие авторы пытаются окружить Сторивилл романтическим ореолом. На деле же это было омерзительное место, где старались обслужить как можно больше клиентов, где двенадцатилетние девочки должны были удовлетворять самые низменные желания клиентов, а когда дела шли плохо, девушки из номеров продавались за десять центов мальчишкам — разносчикам газет. В городе имелось несколько роскошных гранд-салонов, стены которых были увешаны восточными коврами, а гостиные украшены огромными зеркалами в оправе из позолоченной бронзы и аляповатой викторианской мебелью — совершенно во вкусе подобных заведений. Но основную массу составляли крошечные номера или небольшие домики, где «работали» две-три девушки, как правило, не старше девятнадцати лет. Клиентами этих «очаровательных бэби», как их называли в одной из популярных в те годы песенок, были местные рабочие, фермеры, приезжие коммивояжеры и тысячи моряков торговых судов, прибывавших в новоорлеанский порт со всего света. Можно не сомневаться, что первыми европейцами, познакомившимися с джазом, были матросы, развлекавшиеся в новоорлеанских борделях. Сторивилл причинял городу немало хлопот, создавая ему скандальную репутацию. Но он же служил источником доходов и в значительной степени определял его лицо.
История Сторивилла активно фигурирует во многих легендах о джазе. Некоторые исследователи начального периода истории джазовой музыки считают, что первые джазовые группы выступали в публичных домах и что именно закрытие в 1917 году Округа, как обычно называли квартал заведений с красными фонарями, вынудило музыкантов податься на Север — в Сент-Луис и Чикаго. Однако такой серьезный знаток джаза, как Эл Роуз, доказывает, что в Новом Орлеане всегда существовал не один, а сразу два Сторивилла, поскольку в легендарном Округе строго соблюдалась сегрегация. Не следует забывать, что это все-таки был глубокий Юг. Нельзя было даже предположить, что белый мужчина пользуется услугами той же женщины, что негр. Большинство проституток Сторивилла были белыми. В «голубой книге», справочнике новоорлеанских проституток, около одной трети девушек названы «цветными». Фактически же они тоже были светлокожими женщинами смешанной крови. Из всех публичных домов Нового Орлеана только в двух женщины различных рас «работали» вместе. Хозяйками всех борделей были всегда белые. Белыми были и большинство барменов, а также владельцев клубов и кабаре, встречавшихся на каждом шагу в Округе. Негры использовались только на черной работе: в качестве слуг, официантов, рассыльных и тому подобных. В конечном счете весь сторивиллский бизнес находился в руках белых. Дело оказалось очень доходным, и оставлять его неграм было совсем ни к чему.
Некоторые из пионеров джаза действительно работали в Округе, а точнее, в двух или трех кабаре, расположенных в его юго-восточном квартале, правда, это было уже в самом конце существования Сторивилла. «Попс» Фостер высказывается на этот счет совершенно категорично: «Большинство новоорлеанских музыкантов в Округе никогда не играли» . Рой Кэарью, белый джазмен, подрабатывавший в молодые годы в Сторивилле — это был период с 1910 по 1915 год, — утверждает, что музыкальные группы регулярно выступали лишь в трех заведениях. По правде говоря, мужчинам-неграм запрещалось даже появляться в Округе, если это не оправдывалось их работой.
Когда готовился законопроект об Округе, определявший его границы, было предусмотрено создание внутри него еще одного Сторивилла для черных. Он разместился неподалеку от белого Сторивилла, заняв четыре квартала между улицами Пердидо и Грэвье с одной стороны и Локаст и Франклин — с другой. В течение какого-то времени эти кварталы были неофициально признанным центром негритянской проституции, где черные девушки обслуживали черных, а иногда и белых мужчин. Черный Сторивилл и район вокруг него фактически стали негритянским гетто. В воспоминаниях пионеров джаза он фигурирует как «верхняя часть города» — в отличие от «нижней части», где жили главным образом креолы. Черный Сторивилл был бандитским районом с дешевыми борделями, всевозможными притонами, шумными танцзалами, такими, как знаменитый «Фанки-Бат-холл», где играл легендарный корнетист «Бадди» Болден. То и дело там происходила поножовщина или стрельба, а то и убийство. Здешних пьянства, наркотиков, болезней, безумных выходок хватило бы на несколько гетто. Вот этот-то район, скорее всего, и стал подлинной колыбелью джаза. Именно там Болден и его товарищи по требованию проституток и их клиентов исполняли блюзы, под грустную мелодию которых можно было танцевать едва передвигая ноги. Вот здесь-то и вырос Луи Армстронг. Здесь он научился играть джазовую музыку.
Глава 3
Из всех легенд о джазе одной из самых распространенных, появлению которой в немалой степени способствовал сам Армстронг, является легенда о том, что он якобы родился 4 июля 1900 года на улице Джеймс-Элли и что при рождении ему дали имя Дэниел Луи. Почти с полной уверенностью можно утверждать, что на самом деле все было совсем не так. Армстронг родился вовсе не на Джеймс-Элли, не 4 июля и не в 1900 году. Думаю, что и имя у него вначале было другое.
Собрать воедино все факты о детских годах Армстронга — задача трудная. Практически мы знаем только то, что он поведал о себе сам. Но в его рассказах много противоречий. Зачастую они не соответствуют данным из других источников. К тому времени, когда стали проявлять интерес к жизни Армстронга, он был уже звездой, а биографии звезд пишутся не для того, чтобы обнаружилась истина. Армстронг отличался гораздо большей откровенностью, чем многие другие знаменитости, но глубоко укоренившаяся в нем привычка никого не обижать заставляла Луи о многом умалчивать. Например, он избегал такой темы, как расовая дискриминация, или говорил о ней очень сдержанно, в самых общих выражениях.
Во времена рабства негры не видели смысла в том, чтобы в какой-то форме фиксировать события своей жизни. Правда, поскольку они были дорогостоящей собственностью, их владельцы часто сами регистрировали рождение и смерть своих рабов. В начавшийся после Гражданской войны период реконструкции негритянское население стремилось преодолеть свою неграмотность, и многие находили особое удовлетворение в том, чтобы получить документы, официально подтверждающие их гражданское состояние. Но в те годы, на которые пришлось детство Армстронга, негры вновь оказались лишены возможности получить хотя бы начальное образование. Его мать едва умела читать и писать, а отец вообще на знал грамоты. К тому же негры, избегая иметь какие-либо дела с белыми чиновниками, не доверяли им регистрацию рождения своих детей.
Тем не менее мы в основном знаем, как протекала юность Армстронга. Некоторые авторы утверждают, что его родители родились рабами. Это, безусловно, неверно, поскольку они появились на свет, когда рабство давно уже было отменено. Другое дело — бабушка Армстронга по отцу, воспитывавшая его в детстве. Вот она действительно была рабыней. В 1949 году Джозефина Армстронг была еще жива, и говорили, что ей исполнился девяносто один год. Это значит, что она родилась в 1858 году. Возможная ошибка в дате рождения не может превышать пяти лет.
Мы ничего не знаем о ее муже, если, конечно, она его имела. Ее сын, Уилли Армстронг, ставший затем отцом Луи, родился, видимо, в семидесятых годах прошлого века. Однако это предположение обосновано только в том случае, если верны остальные исходные данные о нем. Трудно сказать что-нибудь определенное об этом человеке. Известно, что Уилли бросил свою жену сразу же после рождения ребенка, а может быть, даже и раньше. В течение многих лет он не прилагал никаких усилий, чтобы поддерживать контакт с сыном, и фактически ничего для него не сделал. Неудивительно, что Армстронг всегда чувствовал ожесточение против своего отца, почти никогда о нем не говорил, а если и высказывался, то довольно едко. В книге «Сэчмо», вспоминая о своей молодости, он написал: «У отца не оставалось времени учить меня чему-либо. Он был слишком занят потаскухами» . Свою обиду на отца Армстронг сохранил на всю жизнь. В возрасте шестидесяти семи лет, став прославленным музыкантом, он как-то признался репортеру Лэрри Кингу: "Когда умер отец, я был на гастролях в Европе. Я не поехал на его похороны и даже не отправил телеграмму. А почему, собственно говоря, я должен был это делать? У него никогда не оставалось времени для меня и Мэйенн [его матери. —
Однако Уилли Армстронг имел вторую семью, в которой он, судя по всему, был любящим отцом и надежным мужем. В те годы найти хорошую работу в Новом Орлеане было крайне трудно. Почти тридцать лет Уилли проработал на одном и том же месте — на скипидарном заводе. От рабочего котельной — тяжелейшая работа в условиях субтропиков — он вырос до маленького начальника, стал надсмотрщиком, в обязанности которого входили, кроме прочего, наем и увольнение рабочих-негров. По словам Луи, отец был «сообразительным человеком, высоким, стройным, с интересной внешностью. Когда он в качестве церемониймейстера парада маршировал во главе колонны, мы, мальчишки, млели от восторга» . Если отвлечься от дурного отношения Уилли к сыну, ему, очевидно, нельзя отказать в определенных достоинствах. С позиций сегодняшнего дня его достижения в жизни могут показаться ничтожными, но в те времена они оценивались совсем по-другому и считались весьма значительными.
Несколько больше нам известно о Мэри Энн, матери Луи, которую близкие звали Мэйенн. Она родилась в начале 80-х годов прошлого века в маленьком городке Бутт, расположенном в пятнадцати милях западнее Нового Орлеана. В девичестве она, по-видимому, носила фамилию Майлз, поскольку у Луи был дядя по имени Исаак Майлз. Увлеченная волной негритянской миграции, Мэйенн в детстве или в ранней юности перебралась в Новый Орлеан. Ей было пятнадцать лет, когда началась ее связь с Уилли Армстронгом, которая, возможно, позднее была официально закреплена браком. Через некоторое время родился Луи.
Мэйенн была человеком ненадежным. Ей ничего не стоило бросить детей на сердобольных соседей, а самой на несколько дней исчезнуть. К тому же она слишком уж полагалась на Луи как на помощника и кормильца. Несмотря на это, между ней и сыном существовали очень теплые, сердечные отношения, которые оставались такими до самой ее смерти, наступившей сравнительно рано, где-то около 1927 года. Мэйенн по-своему беспокоилась о Луи и старалась сделать для него все, что было в ее силах. Переехав в Чикаго, Армстронг начал работать в танцзале «Линкольн-гарденс». Вскоре до Мэйенн дошли слухи о том, что ее сын болен и что ему вообще плохо живется. Не долго думая, она села в поезд и поехала в Чикаго. Нечего и говорить, каково было изумление Армстронга, когда он увидел в зале маленькую, коренастую фигуру матери. Раздвигая танцующих, она, как буксир, медленно, но решительно плыла по направлению к эстраде.
Мэйенн звала Армстронга не Луи, а Луисом. Ему очень нравилось это более полное имя, но почти никто его так не называл. Для большинства, в том числе и для его жен, он был просто Луи. Между матерью и сыном сложились отношения, которые скорее напоминали отношения между братом и сестрой. Временами они даже вместе выпивали. Всегда снисходительная, готовая во всем поддержать своего сыночка, Мэйенн позволяла Луи жить так, как тому хотелось. Что с того, что его бросил отец! Зато мать целиком на его стороне, ее благословение всегда с ним. Любовь матери сыграла решающую роль в эмоциональном развитии Армстронга, в том, что он вырос психически нормальным человеком. Однажды Луи признался, что плакал только раз в жизни — когда закрывали гроб Мэйенн. Хотя и в этом можно усомниться, поскольку Луи был не склонен лить слезы ни по какому поводу. Но свою мать он действительно очень любил. Когда Армстронг переехал в Чикаго и начал зарабатывать там большие деньги, он часто приглашал ее к себе и она подолгу у него гостила.
Это все, что мы достоверно знаем о семье Армстронга. В его биографии «Луи», написанной Максом Джоунсом и Джоном Чилтоном, упоминается прабабушка, которая якобы родилась в 1802 или 1803 году, когда Луизиана была еще французской колонией. Факт возможный, но маловероятный.
Неизвестна нам точно и дата рождения Армстронга. Во всяком случае, есть немало оснований полагать, что это случилось не 4 июля 1900 года. Мы привыкли к тому, что в современном индустриальном обществе все документально фиксируется. Однако в старые времена довольно многие американцы не знали не только день своего рождения, но даже и год. Женщины рожали дома с помощью акушерки и соседей. На руках у них были другие дети, а муж часто отсутствовал. Им приходилось думать сразу слишком о многом и не всегда оставалось время, чтобы сделать запись о рождении в семейной Библии. Что же касается родителей Армстронга, то они просто были неграмотны. Вероятно, ребенка вскоре отдали на воспитание бабушке или другим родственникам, а когда он настолько подрос, чтобы интересоваться датой своего рождения, оказалось, что все уже забыли, в каком месяце и даже году он появился на свет.
Но в жизни каждого человека наступает момент, когда ему просто необходимо иметь официальную дату рождения. Как свидетельствует Куртис Джерд, в XIX веке многие из тех, кто не знал, когда он родился, выбирали для удобства в качестве своего дня рождения 4 июля . Именно так поступил, например, Фрэнк Ласти, товарищ Армстронга по колонии для малолетних цветных. Возможно, что от него Луи и узнал об этой традиции.
Есть и другие основания сомневаться в правильности даты рождения Армстронга. Затти Синглтон, который долгое время был его лучшим другом, беседуя с музыковедом Филом Шаапом, как-то раз заметил, что его с Луи всегда считали одногодками. Затти так и не смог объяснить, каким образом Армстронг вдруг оказался на два года его моложе. Новоорлеанский ударник Кристофер «Хэппи» Голдстон, который был старше Синглтона, утверждает, что он, Армстронг и еще двое музыкантов, будучи подростками, работали в одном оркестре. Голдстон, по его словам, родился в 1894 году, а все остальные — четыре года спустя. Наконец, вторая жена Армстронга, Лил Хардин, в интервью, которое она дала исследователю раннего джаза Уильяму Расселлу, заявила, что была немного моложе своего мужа. Дата ее рождения известна: февраль 1898 года. Даже если принимать во внимание тщеславное желание женщин казаться моложе, Армстронг не мог родиться намного позднее 1898 года.
Наконец, некоторые другие факты тоже говорят в пользу более ранней даты. В 1918 году Армстронг был зарегистрирован как призывник. Заполняя формуляр, чиновник вначале написал как дату рождения 4 июля 18-. Затем поверх восьмерки поставил девятку, и в конце концов число стало выглядеть как 1900. Возможно, чиновник просто описался, но скорее всего уменьшил свои годы сам Армстронг, желая избежать призыва в армию и участия в первой мировой войне.
Все это заставляет думать, что Армстронг родился в 1898 году, а 1900 год — вымышленная дата, как и 4 июля. Во всяком случае, в своей книге я буду исходить именно из этих предположений.
Подобные сомнения возникают и относительно места рождения Армстронга. В книге «Сэчмо» он пишет, что родился «на улице Джеймс-Элли, а не Джейн-Элли, как некоторые ее называют» . Однако на сохранившихся до наших дней картинах с изображением этой улицы отчетливо видна табличка с надписью «Джейн-Элли». Все дело, видимо, в том, что в разговорный язык социальных групп, большинство членов которых неграмотны, проникает и закрепляется неправильное произношение отдельных слов. Например, кафе «Эбейди» музыканты — пионеры джаза постоянно называли между собой «Эберди». Вполне возможно, что люди, среди которых рос Луи, называли улицу Джеймс-Элли. Запомнив это название, он всю жизнь считал его правильным.
Непонятная история произошла и с одним из имен Армстронга. По его словам, он сам не знал, откуда появилось второе имя Дэниел, и всегда называл себя Луи Армстронг.
До пяти лет Армстронг жил в восемнадцати кварталах от черного Сторивилла, где, собственно говоря, и прошло его детство. Это был район жалких деревянных хижин, называвшихся на местном жаргоне «дробовики». Входной тамбур был расположен в них таким образом, что, если в него выстрелить, заряд вылетал наружу, не задев никого в доме. На улицах в жару столбом стояла пыль, которая в дождливую погоду превращалась в непролазную грязь. Задние дворы напоминали помойку. В перенаселенных домах жили главным образом негры. Санитария была самой примитивной: туалеты — во дворе, воду хранили в баках, стирали и мылись, как правило, под открытым небом в корытах. В районе имелось несколько мастерских и фабрик. Среди них — скипидарная фабрика, на которой работал Уилли Армстронг.
Крайней жестокостью отличались местные нравы. По словам Армстронга, район, где он жил, называли «полем боя». Поножовщина и стрельба были обычным делом. Временами случались и убийства. Как и в черном Сторивилле, пьянство и употребление наркотиков считались неотъемлемой частью жизни. Проституция, правда, отсутствовала. Одним словом, это было не самое подходящее место для детей, и тем не менее детей там хватало.
Вначале маленький Луи жил с бабушкой. В книге Армстронга «Свингуй эту музыку», одной из первых и не очень достоверных биографий звезды эстрады, и в другой его автобиографической книге «Сэчмо» даны различные версии того, как складывались отношения между его родителями, как они сходились и расходились. Ясно, однако, что Уилли Армстронг ко времени рождения Луи уже жил с другой женщиной и содержал другую семью. Луи был еще совсем младенцем, когда исчезла и его мать, оставив мальчика на попечение бабушки Джозефины. Мэйенн переехала жить на Пердидо-стрит, расположенную в самом центре черного Сторивилла. Произошло это в тот год, когда вышел указ, запретивший негритянским проституткам заниматься своим ремеслом где-либо в другом месте. Напрашивается вывод, что Мэйенн сделала это именно для того, чтобы не бросать свою профессию. Видимо, она занималась ею и раньше. Возможно также, что Уилли Армстронг подозревал или даже знал наверняка, что Луи — не его сын. Тогда становится понятным его полное безразличие к ребенку. Конечно, все вышесказанное — всего лишь предположение, но, если его принять, многое проясняется. Армстронг как-то признался, что его мать занималась проституцией, хотя сам он никогда не был свидетелем этого. Можно предположить, что для Мэйенн это был единственный способ прокормить себя и своего ребенка и что для этого ей приходилось оставлять его на попечение свекрови.
Факт остается фактом: первые годы своей жизни Армстронг рос преимущественно, а может быть, и целиком на руках у Джозефины. Дом, где обитала бабушка, был одноэтажной хижиной с деревянным каркасом, обшитым некрашеными досками. Его площадь не превышала двадцати шести на двадцать четыре фута, то есть равнялась площади современной гостиной. Возможно, внутри дом был поделен на две-три комнаты. Во дворе стояли традиционный бак для воды и уборная. Джозефина жила стиркой, забирая белье домой или стирая у заказчиков. Луи сохранил воспоминание о том, как бабушка брала его с собой к клиентам, дома которых казались ему дворцами.
По всей вероятности, Джозефина Армстронг была строже с Луи, чем Мэйенн. Когда ребенок озорничал, она отправляла его во двор срезать прут тунгового дерева для порки. Вместе с бабушкой Луи регулярно ходил в церковь. Когда он стал постарше, она отдала его в начальную школу. Одновременно мальчик посещал и воскресную церковную школу.
Луи было около двух лет, когда Мэйенн родила второго ребенка, девочку, которой дали имя Беатрис. Впрочем, все звали ее Мама Люси. В своей автобиографической книге «Сэчмо» Армстронг вспоминает, что однажды к бабушке пришла соседка матери и забрала его домой. Мэйенн заболела и хотела, чтобы Луи ухаживал за ней и помогал следить за малышкой. Армстронг утверждает, что ему тогда было всего пять лет. Как только он пришел, мать послала его за продуктами в магазин, расположенный в нескольких кварталах от дома на Рэмпарт-стрит. По дороге на Луи напала компания уличных мальчишек и забросала его грязью. Не растерявшись, он дал им сдачи и даже преследовал их, когда те бросились бежать. Домой Армстронг явился весь перемазанный, но торжествующий.
Вся эта история выглядит слишком фантастической. Трудно представить, чтобы пятилетнему Луи доверили уход за трехлетней сестренкой и прикованной к постели матерью. Сомнительно также, чтобы такого маленького ребенка отправили в опасное место, которого он к тому же совершенно не знал. Странно и то, что на него якобы напала компания сверстников, то есть пятилетних. Да и бывают ли такие компании? Весь этот эпизод приобретает смысл только в том случае, если предположить, что Армстронг на самом деле был старше. Но тогда становится ясно, что, вспоминая о детстве, он все время вынужден подгонять свой действительный возраст к вымышленной дате рождения. Познакомившись позднее с другой рассказанной им самим историей, мы опять увидим, что Армстронг спрессовывает время.
В 1905 году, когда Луи было семь лет или около того, он вместе с матерью переехал с улицы Джейн-Элли в черный Сторивилл. Тринадцать лет спустя, регистрируясь на призывном пункте, он в графе «место жительство» написал: 1233, Пердидо-стрит. Вероятно, он вырос в доме по этому адресу, так как позднее в своих воспоминаниях Армстронг нигде не упоминает о переездах семьи. Этот квартал давно уже разрушен, но известно, что дом Луи находился около того места, где сейчас стоит здание Верховного суда Луизианы. По словам Армстронга, «это место называлось Брик-роу. Внутри дома находилось множество сдаваемых внаем квартир, а в целом он чем-то напоминал мотель» . Это было длинное, двухэтажное здание, построенное из цементных блоков. В квартиры первого этажа входили прямо с улицы. В комнаты наверху можно было попасть через проходившую вдоль фасада балконную галерею, куда вели лестницы без навеса. Наверное, именно из-за этой галереи дом и казался Армстронгу похожим на мотель. Его квартира состояла, видимо, из двух-трех комнат.
Черный Сторивилл представлял собой район, застроенный жалкими, преимущественно деревянными домишками. Школа была только одна, зато почти на каждом углу имелись дансинги, заведения с номерами, хонки-тонкс , бакалейные лавки. Специальных культовых зданий там не строили, и церкви размещались внутри обычных домов. Знаменитый зал «Фанки-Батт», официально называвшийся «Юнион-Санз-холл», где выступал Чарлз «Бадди» Болден и другие пионеры джаза, находился как раз в том квартале, где жил Армстронг. Другой зал, на сцене которого играл Болден, — «Од Феллоуз» — был тоже рядом, на пересечении улиц Пердидо и Саус-Рэмпарт. В дансингах процветало такое хулиганство, что кое-где оркестры размещались на специальных балконах: когда между танцующими вспыхивали побоища, оркестранты оставались в относительной безопасности. Неподалеку от дома Армстронга находились еще пять хонки-тонкс — «Спано», «Матранга», «Джо Сегретта», «Кид Браун» и «Понс», — где Луи учился джазу. Как и все другие заведения в этом районе, хонки-тонкс и дансинги располагались в старых, заброшенных зданиях. Армстронг вспоминает, как он, обнаружив щели в стенах «Фанки-Батт», слушал музыку и смотрел, как танцуют проститутки. По словам Армстронга, в его квартале не было ни одного приличного дома. Почти в каждом здании размещались хонки-тонкс, дансинги, бордели и другие заведения подобного рода. Даже магазинов там было мало. Почти все свои покупки жители делали в расположенном поодаль, на улице Саус-Рэмпарт, торговом центре с его галантерейными, обувными и мебельными магазинами, лавками одежды и поношенных товаров.
Сторивилл был таким же районом развлечений, как Сохо в Лондоне или Репербан в Гамбурге, более вульгарным и грязным, но предлагавшим такие же виды услуг. Его обитатели занимались исключительно тем, что обирали черных и белых рабочих, приходивших сюда сбросить усталость после утомительного трудового дня. Тяжелый, неблагодарный труд на пристани, хлопковых фабриках, сахарных плантациях и железных дорогах сделал этих людей грубыми и суровыми. Всюду они ходили с ножами и огнестрельным оружием, которое всегда готовы были пустить в ход. В черный Сторивилл их приводило желание выпить, поиграть в азартные игры, купить дозу кокаина, потанцевать, переспать с женщиной и послушать музыку. Для жителей Сторивилла скорость и ловкость в опустошении карманов клиентов стали своего рода спортом. Здесь они шли на любое мошенничество. Это не означало, что сторивиллцы были неспособны на дружбу, любовь, преданность. Но бизнес есть бизнес, и, когда он того требовал, подобные чувства отбрасывались в сторону.
Короче говоря, Сторивилл был невероятно грязным местом, с запущенными домами, где процветала преступность и где многие новоорлеанцы просто боялись появляться. Жители этого района находились на самом дне социальной пирамиды. Сами они, наверное, так не считали, но это ничего не меняло. У большинства из них не было никакого будущего, никакой надежды на лучшую жизнь. Впереди была только работа, бедность, болезни и смерть. Случались, конечно, и исключения. Некоторым, как, например, Уилли Армстронгу, благодаря настойчивости удавалось выбиться в маленькие начальники, но такое бывало весьма редко. Поэтому местные обитатели руководствовались девизом «carpe diem» , то есть живи, пока живется. Наверное, в тех условиях это была единственно разумная философия.
Поделиться книгой: