10 гениев, изменивших мир

В числе делегатов собрания был, как писал Энгельс, только один человек, который ясно понимал, что происходит и что нужно основать: это был Карл Маркс, который еще в 1848-м бросил в мир призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Он вошел в избранный участниками руководящий комитет (позже названный Генеральным советом) и в выделенный из его состава более узкий Постоянный комитет.

В каждой стране Первый интернационал опирался на уже существующие рабочие организации или на вновь образованные секции. Фактически направляя работу Генерального совета и Первого интернационала в целом, Маркс занимал пост секретаря-корреспондента для Германии и некоторых других стран. В сентябре 1870-го в состав Совета вошел и Энгельс, переехавший из Манчестера в Лондон.

На основе программы Первого интернационала в разных странах образовывались самостоятельные партии рабочего класса. Так, в сентябре 1868 года в Германии Нюрнбергский съезд Союза рабочих просветительских обществ, в котором приняли участие 14 тысяч человек, заявил о своем присоединении к программе Интернационала. В августе 1869 года на съезде в Эйзенахе была основана Социал-демократическая рабочая партия Германии.

В течение восьми лет Маркс был самым влиятельным членом Генерального совета, откликаясь на важнейшие события политической жизни: поддерживал стремление Польши к независимости и идею ирландского Гомруля {12}, призывал к сокращению рабочего дня, выступал за передачу земли в общественную собственность. После кровавого подавления Парижской коммуны Маркс написал опубликованный в Лондоне памфлет «Гражданская война во Франции».

Раскол в Интернационале между сторонниками Маркса и анархистами во главе с М. А. Бакуниным (которого Маркс считал русским агентом, а тот, в свою очередь, называл Маркса «авторитарным коммунистом») привел к ослаблению организации после переезда ее штаб-квартиры в Нью-Йорк (1872 год), а затем и к роспуску в 1876-м.

Последние десять лет жизни Марксу уже не нужно было заботиться о хлебе насущном. Проданная Энгельсом доля в манчестерском хлопчатобумажном бизнесе обеспечила Марксу приличное содержание. Однако, хотя бытовые и финансовые неурядицы отступили, начались хлопоты, связанные с состоянием здоровья Карла Маркса, которые потребовали дополнительных расходов. В 1850 году у мыслителя появились признаки болезни печени и желчного пузыря, потом дало знать о себе нервное расстройство, мучения доставляли головные боли и бессонница, которые сопровождали Маркса до конца жизни. Все попытки лечения (в Карлсбаде, Шварцвальде, Швейцарии, Франции) не приносили заметного облегчения, и Маркс стал преждевременно стариться. Сохранилась фотография, сделанная после окончания конгресса Первого интернационала в 1872 году, на которой 54-летний Маркс выглядит глубоким стариком.

В 1873 году с Марксом случился удар. После инсульта его творческие способности ослабли. Впрочем, он продолжал работать над новым изданием «Капитала» и внимательно следил за развитием немецкой социал-демократии. К этому периоду относится и его работа «Критика Готской программы».

Здесь, правда, нужно остановиться на одном немаловажном, но щекотливом моменте. Со времени смерти Маркса и издания Энгельсом второго тома «Капитала» марксологов всегда волновал вопрос: почему же Маркс так и не завершил свой труд самостоятельно? Ведь для этого, казалось бы, у него были все условия (материальное положение семьи наконец-то стабилизировалось, открылась свобода для творчества), а над этим трудом, как мы знаем из многочисленных биографий Маркса, опубликованных в советские времена, он работал чуть ли не ежедневно. И здесь нам открывается, пожалуй, еще одна трагедия этой личности.

Когда Маркс писал первый и второй тома «Капитала», ему казалось, что революция, которую он пророчил, близка, что она вот-вот произойдет и наконец докажет все его умозрительные заключения. Но время шло, а революции все не было. Не было главного, практического доказательства его правоты. И судя по всему, у Маркса опустились руки. В последние пятнадцать лет своей жизни он просто отдыхал, создавая у окружающих впечатление, что все еще занят работой над своим титаническим трудом. Тогда как на самом деле труд был спрятан глубоко в стол, и до самой смерти его автор, практически, к нему уже не возвращался. Не зря Энгельс готовил третий том к изданию целых одиннадцать лет (с 1883 по 1894 год) – он сам, судя по всему, не ожидал найти в переданных ему бумагах Маркса такого разброда и беспорядка. Однако XX век вполне убедительно доказал правоту Маркса – правда, автор «Капитала» этого уже не узнал.

К этому времени дочери Карла и Женни уже зажили самостоятельной жизнью – в 1868 году Лаура вышла замуж за Поля Лафарга, а в 1872-м Женни сыграла свадьбу с Шарлем Лонге. Дочери боготворили отца, его мнение было для них законом. Они не видели ничего удивительного в том, что он активно вмешивался в их личную жизнь. Выбор Лауры и Женни он одобрил, а вот Элеонора была вынуждена отказать своему избраннику, т. к. он не понравился отцу. Правда, по прошествии лет она об этом глубоко сожалела и писала старшей сестре: «Несмотря на всю любовь к папе, мы должны, каждая из нас, жить своей жизнью».

Несчастья не оставляли Маркса до самой смерти. 2 декабря 1881 года умерла его жена. Это был самый тяжелый удар, когда-либо выпадавший на долю Карла. Энгельс сказал в день смерти Женни: «Мавр умер тоже». В прощальном слове на похоронах Женни он произнес: «Если существовала когда-либо женщина, которая видела свое счастье в том, чтобы делать счастливыми других, то это была она».

Смерть жены не была последним испытанием, выпавшим на долю Маркса. Через два года его постиг новый страшный удар: в Аржантейе (Франция) скоропостижно скончалась старшая дочь Женни, его любимица, оставив сиротами пятерых детей. После получения этого известия Маркс был полностью сломлен. Близкие делали все, чтобы поддержать в нем жизненные силы, но тщетно. 14 марта 1883 года Карл Маркс тихо и безболезненно умер. Энгельс написал: «Человечество стало ниже на одну голову, и притом на самую значительную из всех, которыми оно в наше время обладало».

Фридрих Ницше

Я понял, что наука – это призвание и служение, а не служба. Я научился люто ненавидеть любой обман и интеллектуальное притворство и гордиться отсутствием робости перед любой задачей, на решение которой у меня есть шансы. Все это стоит тех страданий, которыми приходится расплачиваться, но от того, кто не обладает достаточными физическими и моральными силами, я не стал бы требовать этой платы. Ее не в состоянии уплатить слабый, ибо это убьет его.

Норберт Винер

«Трагедия Фридриха Ницше – монодрама: на сцене своей короткой жизни он сам является единственным действующим лицом. <…> Никто не решается вступить в круг этой судьбы; всю свою жизнь говорит, борется, страдает Ницше в одиночестве. Его речь не обращена ни к кому, и никто не отвечает на нее. И что еще ужаснее: она не достигает ничьего слуха» – так писал о Ницше Стефан Цвейг. «Я слишком хорошо знаю, что в тот день, когда меня начнут понимать, я не получу за это никакой прибыли, – говорил немецкий мыслитель о себе. – Только послезавтра принадлежит мне. Иные люди родятся после смерти».

Так и получилось. Фридрих Вильгельм Ницше пополнил собой внушительный список мыслителей, художников, литераторов, ученых, чьи взгляды, оставаясь непонятыми (а часто и неизвестными) при жизни, получили мировое признание после смерти. Он был мыслителем, который «хотя и умер в 1900 году, но влияние которого в полной мере стало ощущаться лишь в XX веке». Морализаторский и рационалистический XIX век не нуждался в Ницше (точно так же ему были не нужны, к примеру, Карл Маркс или Винсент Ван Гог) – уж очень непривычным языком и о слишком «неудобных» темах пытался говорить со своими современниками этот поэт от философии.

Оценить Ницше как теоретика – а именно это было основной ценностью любых ученых записок в XIX веке – почти невозможно. Главным достоянием его трудов является та эмоциональная сила, с которой личность автора обращается к личности читателя, те интуитивные выводы, что, по собственному выражению мыслителя, могли быть опровергаемы, но не могли быть похоронены. «Постепенно я понял, чем до сих пор была всякая великая философия – исповедью ее основателя и своего рода бессознательными, невольными мемуарами», – говорил Ницше в своем труде «По ту сторону Добра и Зла». А ведь ни в одной светской гостиной, ни в одном литературном салоне Европы, перегруженных условностями и ритуалами, не было принято открыто говорить о глубинных переживаниях человеческой личности, ее побуждениях и страхах, хотя за фасадом грандиозных научно-технических и социальных проектов позапрошлого века таились серьезные сомнения в идеях разума и морали.

Тема «самообнажения» вошла в моду уже в веке двадцатом, вместе с войнами и постоянным существованием «перед лицом смерти», вместе с экономическими кризисами и страхом перед будущим, вместе с кровавыми революциями во имя идеалов добра и справедливости, результатами которых стало появление новых тираний. Вот тогда и оказалось, что «нелепые» работы Маркса, Ницше, Фрейда не так уж бессмысленны. Более того, они заново открывают совершенно новые перспективы изучения человека и общества, позволяя уйти от механистического и технократического подхода к личности и, по сути, давая новое звучание афоризму древнегреческого философа Протагора: «Человек есть мера всех вещей».

Правда, Фрейда слава застала еще при жизни. Видимо, именно поэтому психоанализ не стал основой политического устройства какой-нибудь амбициозной европейской страны – в любой момент отец-основатель течения мог вмешаться в процесс государственного строительства, объяснив, что именно в его учении было понято неправильно или искаженно. В этом смысле Марксу и Ницше «повезло» куда больше. Их философское наследие (в виде извращенных в угоду пропаганде цитат, «с мясом» выдернутых из контекста) стало сначала основой идеологии для двух воинственных сверхдержав начала XX века – России и Германии, а потом – объектом ураганной критики со стороны людей, которые мало что знали об истинном содержании ницшеанства и марксизма.

Но это век двадцатый, а в эпоху бурного развития индустриального производства и обслуживающих его технических и естественных наук ницшевские рассуждения о человеческом духе, да еще в форме притч, не интересовали никого. Философские произведения Ницше были для XIX века неприемлемы в силу своей необычности – в них отсутствовала стройная система выводов, доказательств и теоретических обобщений, в них не была видна титаническая работа разума по построению логических конструкций. Даже ближайшие друзья не видели в работах Ницше никакого проку. Публика не покупала произведений философа: за десять месяцев со дня выхода в свет было куплено всего 114 экземпляров одной из лучших работ Ницше «По ту сторону Добра и Зла». Четвертую часть поэмы «Так говорил Заратустра», которая в начале XX века соперничала своим тиражом с Библией, Ницше буквально навязывал своим немногочисленным друзьям.

Впрочем, в России идеи Ницше были восприняты еще при жизни философа, когда появились первые переводы – в русском искусстве (прежде всего, в литературе) всегда были сильны традиции богоборчества и поисков Бога в себе, эмоционального принятия проблем морали и нравственности. В некрологе, опубликованном в траурном выпуске «Мира искусства» {13}, было написано: «Нам, русским, он особенно близок. В душе его происходила… та же борьба, которая вечно совершается в сердце русской литературы, от Пушкина до Толстого и Достоевского». Наэлектризованная ожиданием перемен атмосфера России начала XX века стала благоприятной средой для распространения идей Ницше, хотя всеобщий интерес к мистике и оккультизму, атмосфера болезненной религиозности, мода на экзальтацию и эпатаж мешали адекватному пониманию его идей.

Философы Серебряного века видели в Ницше моралиста, чуть ли не защитника христианства от опошления (хотя именно он высказывал мысль о том, что альтруистическую мораль необходимо отбросить как в высшей степени опасную для человечества). И при этом очень немногие воспринимали его идеи как предостережение против прикрытия зла лозунгами гуманизма. «Ницшеанцами» были объявлены К. Мережковский, 3. Гиппиус, а чуть позднее – К. Бальмонт и В. Брюсов, которые возвели в абсолют формулу Ницше «жизнь может быть оправдана только как эстетический феномен». Впрочем, и здесь восприятие идей Ницше не могло быть полным хотя бы потому, что литературные декаденты старались приспособить его философию к своей художественной системе, выбрав наиболее вычурные и шокирующие идеи.

Интересовался трудами немецкого мыслителя и «законченный ницшеанец» Горький, который старался подражать своему кумиру даже во внешнем облике (достаточно сравнить их усы). Современники, впрочем, видели в романтических произведениях Горького вульгаризацию идей Ницше и не без иронии писали об этом: «Едва ли кто-нибудь из последователей Заратустры согласится на замену сверхчеловеческой свободы русским удалым духом и стремления по ту сторону добра и зла бегством по ту сторону Кубани».

Массовая культура также не осталась в стороне от поклонения перед философом, который толпу презирал. «Жизнь есть источник радости, но всюду, где пьет толпа, все источники бывают отравлены», – писал он. Мода на Ницше привела к такому опошлению его идей, что сам философ наверняка предпочел бы забвение сомнительной славе любимца богемы и культового персонажа. Собственно, устойчивое обаяние некоторых идей Ницше становится понятным в свете современных событий. Вера в Бога, человеколюбие, гуманизм, пацифизм, права человека, развитие цивилизации – все это бесспорные привлекательные ценности. Между тем бесстрастная статистика показывает, что вреда от гуманистических акций не только не меньше, но и зачастую даже больше, чем от суровых действий, связанных с запретами, нарушениями прав человека и насилием. Философию Ницше стали понимать (и продолжают понимать по сей день) как призыв к безумному пиру во время чумы – раз ужасный конец неотвратим, то следует хладнокровно и эгоистично, не думая о страданиях других, воспользоваться оставшимися возможностями для получения удовольствия. Подобные рассуждения легко привели к тому, что «всякие пошляки возомнили себя вдруг Заратустрами и сверхчеловеками, и… стадами начали ходить одинокие сверхчеловеки, вообразившие, что им все дозволено» (Н. Бердяев).

Биограф Ницше Лу Саломе, которую он любил и ненавидел одновременно, писала в начале XX века: «Хотя за последние годы о Ницше говорят больше, чем о каком-либо другом мыслителе, основные черты его духовного облика почти неизвестны. С тех пор как маленький, разрозненный кружок читателей, которые действительно понимали его, превратился в обширный круг почитателей… отдельные его идеи, вырванные из контекста… превратились в девизы для разных идейных направлений… совершенно чуждых автору. Конечно, этому обстоятельству он обязан своей быстрой славой, внезапным шумом, который поднялся вокруг его мирного имени, – но то истинно высокое, истинно самобытное, что таилось в нем, по этой причине оказалось незамеченным, непознанным, быть может, даже отошло в более глубокую тень, чем прежде. В своем разочаровании он говорит: «Я прислушивался к отклику и услышал лишь похвалы» («По ту сторону Добра и Зла»). Порою кажется, что он стоит среди людей, ценивших его, как чужой пришелец, как отшельник, который, только заблудившись, попал в их круг».

Спросите себя – что я знаю о философии Ницше? Первыми на ум придут слова «сверхчеловек», «воля к власти» «презрение к морали». А на самом деле, как говорил великий философ XX века Мераб Мамардашвили, «мы опять сидим в компоте, в жидкости которого плавают огрызки яблочной кожуры». Что такое ницшевское «Wille zur Macht» – «Воля к власти»? Каждый, наверное, ответит: «Это же элементарно! Хочу власти, хочу властвовать». Но, во-первых, это не совсем точный перевод – в немецком языке слово Macht переводится прежде всего как «сила, мощь». Macht – это и власть тоже, но для власти существует отдельное слово – Gewalt. Следовательно, перевод должен быть таким: «Воля к силе» – к сильному состоянию. Как говорил Мамардашвили, «только в сильном состоянии рождается достоинство, мысль, истина. Когда мы не в сильном состоянии, мы мыслим плохо, более того – поступаем плохо… Вот что такое «воля к силе». Ницше на этом и строил философию: в этом состоянии все и рождается. А понята она как? Воля к власти, какая-то порода сильных существ. А такой не может быть. Ницше имел в виду: что-то в мире есть – истина, красота, порядок – если всегда есть воля к силе: удержание и сохранение сильного состояния».

Та же история и со «сверхчеловеками», «сильнейшими», по терминологии Ницше. Кто они для нас? «Белокурые бестии», больше всего напоминающие какого-нибудь Верховного негодяя из третьесортного голливудского боевика. А по Ницше, это те, кто может стать «самыми умеренными, такими, которые не нуждаются в крайних догматах веры, такими, которые не только допускают добрую волю случайности, бессмысленности, но и любят ее, такими, которые умеют размышлять о человеке, значительно ограничивая его ценность, но не становясь, однако, от этого ни приниженными, ни слабыми». Не правда ли, довольно далеко от популярной версии?

Немецкие нацисты, сделавшие из Ницше своего идейного вдохновителя, по всей видимости, не утруждали себя чтением его работ. Считающееся главным сочинение Ницше на самом деле – чистейший фальсификат, агитка, состряпанная нацистскими идеологами в поддержку тезисов о превосходстве арийской расы и ее «сверхчеловеческой» природе. Сам же Ницше в своих сочинениях нередко высказывал мысли, от которых за версту несло покушением на государственные устои Третьего рейха. Он прямо говорил, что милитаристский лозунг «Германия превыше всего» означает «конец немецкой философии». Мыслитель крайне негативно отзывался об антисемитизме, а кроме того, гордясь своими польскими корнями, подчеркивал преимущество славянской расы перед немецкой: «Одаренность славян казалась мне более высокой, чем одаренность немцев, я даже думал, что немцы вошли в ряд одаренных наций лишь благодаря сильной примеси славянской крови». Наконец, чтобы не попасть на военную службу, он в 1869 году освободился от прусского подданства и до самой своей смерти остался человеком без гражданства.

Не акцентируя внимания на переменах, которые пришлись как раз на XIX столетие, трудно понять, почему Ницше пребывал «на обочине» того времени, но оказал такое влияние на XX век.

Главной темой классической философии был комплекс вопросов о сущности и строении разума, который одновременно являлся вопросом о сущности и строении мира. Мир представал в этой конструкции как связная и рационально устроенная система, живущая по законам объективной логики: Nihil fit sine ratione[8]. Этот постулат равным образом касался и процесса рассуждения (т. е. мира сознания), и событий в мире, который принято называть «реальным». Этот принцип всеобщей рациональности и обоснованности был господствующим и в естествознании, «символом веры» которого стал лозунг: «Наука – враг случайностей». Причинная механика ньютоновского образца превратилась в идеал всякого научного познания, претендовавшего на истинность (до появления квантовой теории оставалось не так много времени). Такое направление мысли внесло вклад и в теории, согласно которым общество живет по неким разумным общеобязательным правилам, а историческая случайность вообще не имеет значения. Над всем царил гегелевский тезис: «Все действительное разумно, и все разумное действительно».

Казалось бы, очевидно, что постулат о разумности всего сущего абсолютно противоречит фактам и потому просто не должен был бы появиться: «неразумность» социальных и государственных институтов, не говоря уж о поведении множества людей, слишком упрямый факт. И тем не менее, тезис этот не только сформулирован, но и был практически общепризнанным – вопреки очевидности! Сам Гегель, отвергая упрек в адрес его «философии истории», что она-де не соответствует фактам, говорил: «Тем хуже для фактов!» Так же точно относились к «эмпирическим данным» ученые всех специальностей, в том числе многие естествоиспытатели. Они либо игнорировали «неудобные» факты, коих «не должно быть» с точки зрения их теорий (хрестоматийный пример – непризнание французскими академиками существования метеоритов), либо подгоняли их под свои теоретические конструкции посредством сложных интерпретаций. В духе такого подхода единичное, уникальное событие (в том числе человеческая индивидуальность) «неинтересно», поскольку его могло и не быть.

И вот этот-то рационализм, помноженный на иррациональную веру в логичность мироустройства, склонность проецировать умственные схемы на реальный мир, пренебрежение к индивидуальности стали общим местом критики классической философии. Главное требование – отказ от «игры понятиями», от конструирования «систем», которые «не соответствуют опыту». Философия начала приближаться к жизни, и действительность, с этой новой для европейского философа XIX столетия точки зрения, перестала быть «всеобщей». Гимном индивидуальности стали работы Ницше, который не просто занялся умозрительными заключениями о «роли единичности в бытии» или чем-то подобном, а предложил свой взгляд на мир и человека в нем, уникальный не только по содержанию, но и по форме.

Ницше отрицает смысл бытия и жизни как таковой? Но ведь нет и не может быть единой для всех системы ценностей. И кроме того, рассуждал Ницше, ведь это наука убивает «живую» действительность, превращая ее в жесткую и сухую схему. Ведь кроме разума и логики как способа познания мира существуют еще чувства и интуиция – и они важны ничуть не менее рациональных рассуждений.

В XIX веке это было совсем не очевидно: «случайные» открытия – вроде пенициллина, рентгена, радиоактивности, не говоря уже о периодической системе элементов Д. И. Менделеева, – были сделаны позднее и во многом благодаря тому, что ученый мир «настроился» на случайность и поверил в нее. Конечно, сама возможность непосредственного постижения жизни, развития до сих пор остается, по меньшей мере, спорной проблемой. Но попытка Ницше обратиться к анализу «бытия вне сознания» способствовала повороту к этой проблематике у других западных философов, естествоиспытателей и историков науки; и результат не замедлил сказаться. Более того, случайность и уникальность как таковые стали объектом научного интереса. А в итоге появилась квантовая физика, генетика, кибернетика, ряд концепций, описывающих социальные процессы…

В общем, можно приводить множество примеров прямого или опосредованного влияния ницшеанства на развитие цивилизации, поскольку на протяжении всего XX века философия Ницше, по-новому осмысливаясь, представала в ином свете. Все кому не лень перетолковывали его учение на свой лад; его философия, как сказал Михаил Мамардашвили, вспыхнув в виде истины, оказалась погребена под слоем глупостей. Ницше казался символистом, нацистом, христианином, анархистом и даже… большевиком. Многие пытались «оправдать» философа, выдавая его «имморализм» за ухищрения комедианта, ведь в обыденной жизни Ницше был весьма добропорядочным гражданином.

Эта «святость» жизни Ницше восставала против его философии и всегда была удобным предлогом для его моральной реабилитации. Но нуждался ли он в ней? Можно ли судить с точки зрения обыденной морали о философе, пытавшемся стать «по ту сторону добра и зла»? Ведь, как будет показано дальше, вся его жизнь была борьбой за независимость, за право человека идти собственным путем, отстаивать свои ценности – и не быть судимым моральным большинством за собственную неповторимость. И читателя он призывал не следовать советам Заратустры, а с его помощью обрести свою философию: «Вы еще не искали себя, когда нашли меня. Теперь я приказываю вам потерять меня и найти себя, и только когда вы все отречетесь от меня, я вернусь к вам».

По сути, Ницше и думал, и писал только для себя, и только самого себя описывал, превращая свое внутреннее «я» в отвлеченные мысли. Стефан Цвейг утверждал: «Пора наконец раз и навсегда оставить школьные вопросы: чего хотел Ницше? что думал Ницше? к какой системе, к какому мировоззрению он стремился? Ницше ничего не хотел: в нем наслаждается собой непреодолимая страсть к правде. Он не знает никаких «для чего?». Ницше не думает ни о том, чтобы исправлять или поучать человечество, ни о том, чтобы успокоить его и себя; его экстатическое опьянение мышлением – самоцель, самоупоение, очень своеобразное, индивидуальное и стихийное наслаждение, как всякая демоническая страсть. Это неимоверное напряжение сил никогда не было направлено на создание «учения» – он давно преодолел «благородное ребячество начинающих – догматизирование» – или на создание религии: «Во мне нет ничего, напоминающего основателя религии. Религия – дело черни». Ницше занимается философией как искусством».

Понимание текстов Ницше не может опираться на ссылки на гениальность, демонические способности или, тем более, на болезнь философа, благодаря которым он будто бы умел видеть и слышать то, чего не видят и не слышат другие. Но если вообще возможно объяснить творчество мыслителя событиями его личной жизни и чертами характера, то это – о Ницше, поскольку ни у кого другого внешняя работа мысли и внутренний душевный мир не представляют такого полного единения. Но если пытаться понять внутренний мир Ницше лишь через призму его внешней жизни, то снова в руках останется только пустая оболочка. Ведь в сущности никаких внешних событий в его жизни не происходило, а все переживаемое было столь глубоко внутренним, что могло находить выражение лишь в беседах с глазу на глаз и в идеях его произведений.

* * *

«Жизнь Ницше начинается старостью», – говорил о философе Стефан Цвейг. Однако, как и у всякого человека, у Фридриха Вильгельма Ницше было и детство, и юность, хотя и не очень типичные для обычного мальчика.

15 октября 1844 года в семье лютеранского священника Карла Людвига Ницше и его жены Франциски на свет появился первенец. Счастливый отец нарек мальчика, родившегося в день именин прусского короля Фридриха Вильгельма IV, в его честь – Фридрих Вильгельм.

Родословная Ницше теряется в глубине XVI века. Достоверно известно, что предки Ницше уже с 1570 года жили в Верхнем Лаузице (на северо-западе прусской провинции Силезия), а затем перебрались в Бибр, небольшой городок близ старинного саксонского города Наумбурга.

Правда, сестра Ницше Элизабет упоминала семейную легенду, согласно которой некий польский шляхтич Ницкий был в рядах тех, кто в 1697 году возвел на польский престол саксонского курфюрста Августа Сильного и за это удостоился графского титула. После отказа Августа от польской короны Ницкий был вынужден бежать в немецкие земли из-за участия в заговоре против нового короля Станислава Лещиньского. После трехлетних скитаний он с семьей осел в Саксонии. Однако изданный в Лейпциге десятитомный справочник польских дворянских родов ни о каком графе Ницком не упоминает, так что это не более чем романтическая легенда.

Вполне можно понять желание семьи Ницше приписать себе аристократических предков, однако и по отцу, и по матери Фридрих происходил из семьи священников. Правда, священники были немного разные.

Дед Ницше по отцу получил степень доктора теологии и написал несколько богословских трудов. Бабка по отцу, Эрдмуге Доротея, в молодости вращалась в высшем свете – ее первым мужем был веймарский придворный адвокат, она видела Наполеона и Гете. Их сын, Карл Людвиг, окончил теологический факультет университета в Галле. Ему не было еще и тридцати, когда он стал духовником детей знатных особ, в частности принцесс Альтенбургских. Однако из-за плохого здоровья ему пришлось оставить двор, и в благодарность за хорошее воспитание венценосных особ он получил от короля Фридриха Вильгельма IV церковный приход в деревне Рекен близ Люцена. Оказавшись в глуши, Карл Людвиг стал нелюдимым, предпочитая покой, тишину и одиночество. В воспоминаниях Ницше отец предстает хрупким, болезненным, сентиментальным и обходительным. Философ считал, что именно от отца он унаследовал дар понимания вещей возвышенных и утонченных, а также способности музыканта и композитора.

Мать философа, Франциска Ницше, урожденная Элер, выросла в деревне. Ее отец, дед Фридриха по матери, был сыном ремесленника, простым сельским священником, держал пасеку на тридцать шесть ульев. У него было одиннадцать детей, из которых шестая – Франциска. В отличие от мужа, она обладала отменным здоровьем, практичностью и простотой нрава. Прекрасно умела считать, зато ни в грош не ставила абстрактные рассуждения, очень любила петь и редко поддавалась унынию. Ее жизненная стойкость впечатляла: она пережила безумие и смерть мужа, гибель младшего сына Йозефа, а в конце жизни – сумасшествие и смерть Фридриха.

Свадьба Карла Людвига и Франциски состоялась 10 октября 1843 года, как раз в день рождения жениха. Через год, 15 октября, родился Фридрих, в июле 1846 года – дочь Элизабет, а еще спустя два года – второй сын Йозеф. Больше всех пастор любил старшего, с которым много и охотно занимался. Маленький Фриц, который начал говорить только в два с половиной года, был его излюбленным молчаливым спутником в долгих прогулках по окрестностям. В сумерках отец часто запирался в церкви и импровизировал на органе, и эти часы Фридрих вспоминал как лучшее время своего детства.

В 1848 году Германия пережила революцию, которая глубоко напугала монархически настроенного пастора. Видимо, потрясение дало о себе знать, ибо в конце августа он тяжело заболел и через год, 30 июля 1849-го, скончался. В литературе есть различные версии о причинах болезни Людвига Ницше и ее связи с трагической судьбой старшего сына. Известно, что Карл Людвиг Ницше умер от размягчения (инфаркта) мозга, что вполне могло произойти из-за травмы головы, полученной при падении с каменной лестницы своего дома. Он сильно ударился и уже не выздоровел: многие месяцы провел в постели, а перед смертью совершенно ослеп. В своих мемуарах, написанных в возрасте четырнадцати лет, Фридрих рассказывал: «В сентябре 1848 г. мой любимый отец вдруг сделался душевнобольным… Несколько врачей силились распознать суть болезни, но напрасно… Тогда мы пригласили в Реккен известного врача Оппольцера… Этот выдающийся человек тотчас же понял, где следовало искать причину болезни. К нашему великому ужасу, он счел ею размягчение мозга, что, правда, было небезнадежным, но все же очень опасным. Мой любимый отец, должно быть, терпел чудовищные боли, но болезнь не желала идти на убыль, она прогрессировала день ото дня. В конце концов даже померк свет в его очах, и ему пришлось претерпеть остаток своих страданий в вечной тьме… Затем он тихо и благостно почил 27 июля 1849 года… О Боже! Я стал сиротой, лишившимся отца, а моя любимая мама – вдовой!»

Неизвестно, стала ли болезнь результатом падения или предшествовала ему, но Фридрих Ницше, который всю свою жизнь верил в силу наследственности, писал в «Ессе homo»: «Мой отец умер тридцати шести лет… существование пришло в упадок в том же году, что и мое». Фридрих был уверен, что повторит судьбу отца.

А пока что его мать в двадцать три года осталась вдовой с тремя детьми. Через пять месяцев после смерти мужа она потеряла младшего сына Йозефа, не прожившего и года. Позднее Фридрих в автобиографических заметках описал странный сон, который видел накануне: «Я слышал в церкви погребальные звуки органа. Пока я пытался понять, в чем дело, одна из могил внезапно вздыбилась, из нее поднялся мой отец в саване. Он поспешил в церковь и быстро вернулся с маленьким ребенком на руках. Вновь приоткрылся могильный холм, он влез внутрь, и крышка гроба захлопнулась. Тотчас смолкли мощные звуки органа, и я проснулся. На следующий день Йозефхену внезапно стало плохо, начались боли и судороги, и через несколько часов он умер. Мой сон сбылся полностью».

Но Франциска Ницше мужественно вынесла эти удары судьбы. Она делала все, что должна была делать для своих детей хорошая немецкая мать: она даже выучилась играть на пианино, чтобы музицировать с ними. Но по натуре она была домоседкой и ханжой. Фридрих Ницше страдал от ее своенравия, показной религиозности и страсти к болтовне. Он считал мать несчастьем своей жизни, хотя именно ей было суждено впоследствии в шестьдесят лет заботиться о безумном сыне и оберегать его произведения, в которых она ничего не понимала.

Весной 1850 года семья перебралась в старинный Наумбург, где мальчик воспитывался в благочестивом обществе своей матери, сестры, бабушки и двух тетушек. Ему еще не исполнилось и шести лет, когда он пошел учиться в мужскую школу. Молчаливый и замкнутый малыш с вьющимися белокурыми волосами и близорукими голубыми глазами чувствовал себя в классе неуютно. Отчужденность Фридриха росла, а одиночество стало его постоянным спутником. Его мягкие манеры, рассудительность, вежливый тон вызывали постоянные насмешки над «маленьким пастором», как его окрестили сверстники. Он страдал от малейшего замечания и очень старался соответствовать всем школьным требованиям. Однажды во время сильной грозы и ливня мать Ницше с удивлением увидела, что он идет домой ровным медленным шагом без пальто и зонтика. Она стала торопить его, опасаясь, что тот простудится. Войдя в комнату, Ницше заявил: «Нам внушают, что не следует бегать по улицам».

Фридрих сочинял мелодии, которые посвящал своим «польским предкам». Он писал стихи, и все – его мать, бабушка, тетки и сестра – получали к дню своего рождения его сочинения, им же переложенные на музыку. Даже игры давали Ницше темы для его произведений: он написал несколько дидактических трактатов, заключающих в себе ряд правил и советов, и вручил их своим товарищам по школе. Он преподавал им архитектуру, а в 1854 году, во время осады Севастополя, изучал баллистику и систему защиты крепостей. Одновременно с этим вместе с двумя своими товарищами он основал «Театр искусств», где выступал в роли и драматурга, и режиссера.

В 1854 году Фридрих покинул школу и поступил в Наумбургскую гимназию. Его превосходство над сверстниками было огромно, учеба давалась Фридриху легко, при том, что он засиживался над тетрадями и учебниками до полуночи, а в пять утра уже вставал и спешил в гимназию. Однако в 1856 году двенадцатилетнего гимназиста пришлось освободить от занятий из-за головных болей и болезни глаз. Впрочем, куда больше школьных предметов мальчика волновали поэзия и особенно музыка (позднее он называл людей, которых не волнует музыка, «бездуховными тварями, подобными животному»). Он полюбил классику, его очаровывали Моцарт, Гайдн, Шуберт, Бетховен, Бах.

Осенью 1858 года мать Фридриха получила от ректора земельной школы-интерната «Шульпфорте» письмо, где ее сыну как необычайно одаренному мальчику предлагалось место в школе и стипендия. Предложение было лестным, так как Пфорта (так называли в просторечии школу) считалась одним из самых престижных учебных заведений в Германии. Среди ее выпускников были такие блестящие умы, как знаменитые романтики братья Шлегели[9], Новалис[10], философ Фихте. Мать согласилась, и проведший детство в тепличных условиях домашнего уюта Фридрих попал в новый мир закрытого учебного заведения.

Воспитанники школы содержались вдали от своей семьи и никого не видели, кроме учителей. Им было запрещено говорить друг другу ты и вообще держать себя свободно. Каждый педагог был одновременно воспитателем двадцати подростков. Их обучали богословию, еврейскому языку, греческому и латыни.

Нет практически никаких сведений о том, как жилось Фридриху в интернате. Сохранилась лишь одна история. Нескольким ученикам показался неправдоподобным рассказ о Муции Сцеволе {14}, и они отрицали возможность существования подобного факта. «Ни у одного человека не хватило бы мужества положить в огонь руку», – рассуждали молодые критики. Ницше, не удостаивая их ответом, вынул из печи раскаленный уголь и положил его на ладонь. След от этого ожога остался у него на всю жизнь, тем более что он искусственно поддерживал и растравлял рану, вливая в нее расплавленный воск.

Любимыми авторами Ницше были Шиллер, Байрон и, в особенности, немецкий поэт Фридрих Гельдерлин. Жизнь последнего казалась Ницше похожей на его собственную. Гельдерлин хотел стать пастором, как его отец, изучал богословие, однако потом вдруг утратил веру в Бога. Он был беден и для того, чтобы как-то выжить, стал воспитателем детей в богатых домах, хотя это положение его невыносимо тяготило. Тем не менее, Гельдерлину удалось напечатать несколько своих поэм на античную тематику, но читатели не оценили его творчество. Гельдерлин сошел с ума и медленно угасал, не приходя в сознание, в течение сорока лет. Он умер в 1843 году, за несколько месяцев до рождения Ницше. В 1861-м Фридрих написал сочинение о поэте, увидев в «эллинском монахе» родственную душу, сказавшую немцам «горькую истину» об их жалком и убогом положении. Но учитель литературы, в полном соответствии с общепринятыми негативными оценками Гельдерлина, «дружески посоветовал автору избрать какого-нибудь более здорового и ясного немецкого поэта». Разочарованный Ницше еще глубже замкнулся в себе и больше никогда не высказывал перед преподавателями Пфорты своих истинных чувств и мыслей.

В апреле 1862 года Ницше создал два философско-поэтических эссе: «Рок и история» и «Свобода воли и рок», где отразил чуть ли не все основные идеи своих будущих произведений. Вновь и вновь на протяжении всей жизни он будет возвращаться к этим темам, с каждым разом все более страстно и открыто. О чем пишет в эссе «Рок и история» молодой Ницше? «Свободная воля предстает как раскованность, самовольность. Она – бесконечная свобода, блуждание, дух. Но рок – это необходимость, если мы не согласны поверить, будто мировая история – это не ошибочные грезы, невысказанные муки человечества – фантазии, мы сами – игрушки наших фантазий. Рок – бесконечная сила сопротивления свободной воле; свободная воля без рока мыслима столь же мало, как дух без реалий, добро без зла… Свободная воля – лишь абстракция и означает способность действовать осознанно, а под роком мы понимаем принципы, которые руководят нами в неосознанных действиях… Абсолютная свобода воли без рока сделала бы человека Богом, фаталистический принцип – механизмом».

Во втором эссе «Свобода воли и рок» самыми примечательными кажутся эскапады Ницше против христианской идеи потустороннего мира: «То, что Бог становится человеком, указывает лишь: человек должен искать свое блаженство не в бесконечности, а создать свое небо на земле; иллюзия неземного мира исказила отношение человеческого духа к миру земному: она была созданием детства народов».

Планы Ницше на будущее были довольно расплывчаты. То он намеревался посвятить жизнь музыке и стать композитором, то в нем просыпалось желание заняться музыковедением: в 1863 году он написал работу «О демоническом в музыке» и набросок «О сущности музыки». Одновременно Ницше изучал историю литературы и эстетику, библейские тексты и античные трагедии. Его крайне тревожила разбросанность собственных интересов: «Меня волнует мое будущее. Все обстоятельства… говорят о том, что будущая моя жизнь будет полна тревоги и неизвестности. Я глубоко уверен в том, что достигну должной ступени в той профессии, которую выберу, но вместе с тем у меня не хватит силы отказаться ради профессии от многого другого, что для меня в равной степени интересно. Чем я буду заниматься? Я еще не решил этого вопроса, хотя вполне сознаю, что подобное решение зависит исключительно от меня самого; я знаю твердо только одно, что если примусь за изучение какого-либо дела, то изучу его до самого дна; от этого выбор делается, конечно, только еще затруднительнее, так как надо найти такое дело, которое захватило бы меня безраздельно. Положение мое действительно крайне затруднительно. У меня так много стремлений и желаний, что если бы я удовлетворил их все, то был бы очень образованным человеком, а никак не «профессиональным тупицей» (animal professionel). Ясно, что я должен был бы отказаться от некоторых своих наклонностей и, взамен них, развить в себе новые. Но что же именно я должен выбросить за борт моей жизни?»

В сентябре 1864 года Фридрих закончил обучение в Пфорте и после сдачи экзаменов возвратился в Наумбург. Решение продолжить дальнейшую учебу в Боннском университете он принял еще раньше. Идя навстречу желанию матери, Фридрих обещал записаться на теологическое отделение. Через месяц, 16 октября 1864 года, Ницше и Пауль Дейссен, с которым у него завязалась в Пфорте дружба на почве любви к древнегреческой литературе и появились общие намерения изучать теологию, приехали в Бонн.

После почти казарменных порядков Пфорты молодых людей захватила вольная студенческая жизнь, пирушки и обязательные поединки на рапирах. Впрочем, Ницше участвовал в дуэли довольно своеобразным образом. Однажды, решив, что должен стать «настоящим» студентом, он выбрал одного из безобиднейших своих товарищей. «Я – новичок, – сказал ему Ницше, – я хочу драться. Вы мне симпатичны, хотите драться со мной?» – «Охотно!» – ответил тот. Ницше получил удар рапирой, и бой был окончен.

Но очень быстро он остыл к развлечениям и все чаще стал задумываться о переходе на отделение филологии, что и сделал осенью 1865 года. Ницше решил заняться изучением филологии, поскольку думал, что она способна дать пищу не только для интеллекта, но и для чувств, что в ней гармонично сочетаются холодная логика, научный рационализм и художественная сторона. Он занимался на семинаре одного из лучших немецких филологов Фридриха Ричля и даже перевелся в Лейпцигский университет в связи с переездом туда своего наставника.

Третий семестр Ницше начал, как начинают совершенно новую жизнь. Он твердо решил стать филологом, хотя понимал, что для склада его ума и характера узкая специализация не подходит. Философское мышление еще не завладело разумом Ницше, но именно годы учебы в Лейпциге дали решающие духовные импульсы его последующей жизни и творчества. К Фридриху вернулось чувство уверенности в правильности избранного пути, утраченное было в Бонне, где он постоянно разрывался между теологией, музыкой и филологией, не решаясь остановиться на чем-нибудь одном.

Тогда же произошло знаковое для жизни и творчества Ницше событие. Однажды он перелистывал в книжной лавке одну из множества книг, и как будто демон прошептал ему: «Купи ее!». Возвратившись домой, Ницше открыл купленный томик (это был труд А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление») и не смог оторваться. Впечатление от книги было настолько сильным, что Фридрих еще две недели мучился от бессонницы, а потом стал называть Шопенгауэра своим отцом. Только необходимость ходить на занятия, вспоминал Ницше, помогла ему преодолеть глубокий душевный кризис, во время которого он, по собственному признанию, был близок к помешательству.

Идеи Шопенгауэра, который к тому моменту уже пять лет как почил в бозе, оказались чрезвычайно близки собственным размышлениям тогдашнего Ницше: «Три вещи в мире способны успокоить меня, но это редкие утешения: мой Шопенгауэр, Шуман и одинокие прогулки». Фридриха поразило презрение философа к людям, с их мелочными заботами и своекорыстными интересами. Бессмысленность этого существования, так ярко обрисованная Шопенгауэром, привела Ницше к мысли о том, что искать смысл жизни человека в исполнении им своего долга – напрасная трата сил и времени. Человек исполняет свой долг под давлением внешних условий существования, и этим ничем не отличается от животного, также действующего исключительно по обстоятельствам.

Возросший интерес Ницше к философии и стремление расширить познания в этой области не побудили юношу посещать лекции по философии. Этому немало способствовали выпады Шопенгауэра против академических философов и личные впечатления от преподавателей Боннского университета. С тем большей жадностью студент набросился на оригинальную философскую литературу. Он изучает труды молодых немецких философов – Гартмана, Дюринга, Ланге, Банзена.

Особенно его заинтересовал вышедший в 1866 году труд Ланге «История материализма». Залпом прочитав его, молодой человек пришел в восторг от «самого значительного философского произведения последних лет». Из этой книги Ницше впервые получил представление о социальном дарвинизме, политических и экономических тенденциях современного развития, столкнулся с оригинальной интерпретацией взглядов греческого материалиста Демокрита и немецкого мыслителя Канта, подробно познакомился с работами представителей английского позитивизма и утилитаризма.

У Ланге Ницше нашел и подтверждение собственным, еще смутным философским взглядам. По Ланге, окружающий мир – это представление, обусловленное физической структурой человеческого организма. Однако человек не может удовлетвориться только информацией, которую приобретает путем взаимодействия с жизнью. Человек – духовное, нравственное существо, он нуждается и в идеальном, более совершенном мире, который сам же и создает, творя поэтические образы, религиозные представления. Этот мир возвышает человека над обыденностью, вооружает его этической идеей. Собственно, представление о реальном мире как алогичном, иррациональном явлении Ницше почерпнул у Шопенгауэра, а Ланге лишь укрепил в нем это убеждение.

Летом 1867 года Ницше познакомился с Эрвином Роде, ставшим его близким другом на всю жизнь. Он был немного моложе, родился в Гамбурге в семье врача. Юноша любил музыку и рано обнаружил задатки прирожденного филолога: владел французским, итальянским, испанским и английским языками, мастерски говорил на большинстве немецких диалектов. Летние каникулы молодые люди провели вместе, пешком путешествуя по Богемскому лесу.

Осенью того же года Ницше вынужден был временно прервать обучение и пройти год военной службы. Так он оказался во второй батарее полка полевой артиллерии, расквартированного в родном Наумбурге. Военную службу недавний студент, еще не забывший строгие распорядки Пфорты, перенес довольно легко, хотя нельзя сказать, что он получил большое удовольствие от армейских будней. «Солдатская жизнь не особенно удобна, – писал Ницше, – но она, пожалуй, даже полезна… В ней есть постоянный призыв к энергии, которая особенно хороша как противоядие против парализующего людей скептицизма, действие которого мы наблюдали вместе с тобой. В казарме узнаешь свой собственный характер, в ней научаешься приспособляться к чужим людям, в большинстве случаев очень грубым. До сих пор все относятся ко мне, по-видимому, доброжелательно, начиная от капитана до простого солдата, к тому же все свои обязанности я исполняю усердно и с интересом. Разве можно не гордиться, если среди 30 рекрутов получишь отличие как лучший кавалерист? По-моему, это лучше, чем получение диплома по филологии…» Впрочем, бодрое настроение Ницше продолжается недолго. Он не может не признать, что конный артиллерист глубоко несчастен, если у него есть наклонность к литературной деятельности; уединившись в своей комнатке, он размышляет о философии Демокрита.

Вскоре службе Фридриха в армии пришел конец. Однажды во время учений, садясь на лошадь, он сильно ударился грудью о переднюю луку седла. Несмотря на боль, Ницше остался в строю до конца учений, но вечером юноше стало настолько плохо, что он дважды терял сознание. Десять дней Фридрих почти неподвижно пролежал в постели: у него оказались разорванными две грудные мышцы и произошло внутреннее кровоизлияние. В поврежденных грудных костях началось нагноение, а затем осколки стали выходить через рану наружу. Мучительный процесс продолжался почти два месяца. Ницше прошел чрезвычайно болезненный курс лечения и после пятимесячных страданий в августе наконец возвратился в Наумбург.

Признанный негодным к службе в армии, молодой человек возобновил обучение в университете. Он твердо решил вступить на стезю преподавательской деятельности и начал обдумывать тему диссертации. Именно в это время произошло одно из наиболее значительных и судьбоносных событий в его жизни – знакомство со знаменитым композитором Рихардом Вагнером.

В ноябре 1868 года Вагнер инкогнито приехал в Лейпциг навестить свою сестру Оттилию, жену известного востоковеда Германа Брокгауза. Опекавшая Ницше фрау Ричль, близкая подруга Оттилии, вместе с ней принимала музыканта. Ко времени приезда в родной Лейпциг Вагнер уже приобрел мировую известность, а его творения – «Летучий голландец», «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Тристан и Изольда» – вызывали восторженное поклонение одних и яростное неприятие других.

Приехав к сестре, Вагнер, конечно же, не мог отказать ей в удовольствии послушать его последние сочинения. Когда он исполнил отрывки из «Мейстерзингеров», фрау Ричль заявила, что эти мелодии она слышала ранее в прекрасном исполнении студента мужа – Фридриха Ницше. Заинтригованный Вагнер выразил желание познакомиться с юношей. Так вечером 8 ноября 1868 года в доме профессора Брокгауза произошла их встреча.

Однако радостное событие было несколько омрачено. Ницше хотел предстать перед Вагнером в наилучшем свете, и потому торопил портного, которому когда-то заказал костюм. Портной вошел в положение молодого человека и даже принес платье к нему домой. Ницше примерил платье – оно сидело хорошо; он поблагодарил мастера, но тот не ушел – за костюм нужно заплатить. Ницше относительно денег «всегда держался особого мнения», как пишет наиболее авторитетный специалист по Ницше, биограф философа Д. Галеви. В итоге все закончилось тем, что портной ушел, унеся с собой вожделенную обнову. Пристыженный Ницше с неудовольствием осмотрел свой черный сюртук, очень сомневаясь в том, что он достаточно хорош для Вагнера, но наконец все же надел его. «…Идет проливной дождь. Часы показывают четверть девятого. Я выхожу; на дворе черная, дождливая ночь, и я тоже, несчастнейший из смертных, одет в черное и даже не во фрак, но пребываю в самом романтическом настроении».

Однако сюртук не помешал Ницше познакомиться и подружиться с Вагнером. Кроме музыки, они сразу нашли еще одну глубоко волновавшую их тему – философию Шопенгауэра. Ницше был очарован дружелюбием и живостью Вагнера, первой поистине гениальной творческой личностью, встреченной им на жизненном пути. Его ослепил не ореол славы Вагнера, а действительно независимое мышление известного музыканта. Вагнер, как и Ницше, стремился к обновлению немецкой культуры.

После знакомства Ницше погрузился в чтение эстетических произведений Вагнера «Искусство и революция» и «Опера и драма». Вновь его начали одолевать сомнения в правильности того, что он избрал своей профессией филологию. Но именно в это время произошли события, задержавшие Ницше на десять лет в оковах филологической науки.

В декабре 1868 года в Базельском университете освободилось место на кафедре греческого языка и литературы, руководитель которой, профессор А. Кисслинг, принял приглашение перейти в университет Гамбурга. Он обратился к своему бывшему боннскому наставнику Ричлю с вопросом о том, нельзя ли пригласить в Базель Ницше, чьи работы по античной литературе были ему хорошо знакомы из журнала «Рейнский музей филологии». Фридрих был польщен выпавшей честью занять пост экстраординарного профессора университета без диссертации и даже без завершенного полностью курса обучения. В приглашении его привлекало еще одно – возможность ближе сойтись с Вагнером, проживавшим с 1866 года в Трибшене близ Люцерна.

Перед отъездом Ницше намеревался защитить в Лейпциге диссертацию на основе своих исследований о Диогене Лаэртском. Однако совет факультета единодушно решил, что опубликованные статьи Ницше вполне заменяют диссертацию, и 23 марта ему присудили степень доктора без обязательной публичной защиты. Осталось решить еще одну проблему. Ницше колебался, не зная, как поступить: следовало ли при переезде в Базель сохранить прусское гражданство или же принять швейцарское? После раздумий 17 апреля 1869 года он отказался от прусского подданства, но швейцарского гражданства не получил, став «гражданином мира».

Ницше не слишком торопился в Базель. Вначале он отправился в Кельн и Бонн, оттуда спустился по Рейну до Бибериха, далее по железной дороге до Висбадена. Затем молодой человек посетил Гейдельберг, где любовался величественными руинами старого замка и живописными окрестностями на холмистых берегах Неккара. На следующий день он сел в поезд, идущий до Базеля, но перед Карлсруэ узнал от попутчиков, что вечером в баденской столице будет дана опера Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры». Не в силах побороть искушение, Фридрих остановился в Карлсруэ, чтобы еще раз насладиться любимой оперой. Он сошел на перрон вокзала в Базеле 19 апреля 1868 года.

К тому времени Ницше превратился в скромного, тихого и почтительного человека, как и подобает профессору классической филологии. По свидетельству биографа Ницше Д. Галеви, у философа «была привычка тихо говорить, спокойные черты лица и обращенные вглубь, точно вдаль, глаза. Его легко было не заметить, так мало было выдающегося в его внешнем облике. В обычной жизни он отличался большой вежливостью, почти женской мягкостью, постоянной ровностью характера. Ему нравились изысканные манеры в обращении, и при первой встрече он поражал своей несколько деланной церемонностью».

Своим поведением Ницше заслужил титул «святого». Вагнер остерегался в его присутствии рассказывать пошлые анекдоты. Однажды, после того как композитор отпустил одну из столь любимых им скабрезных шуток, Ницше покраснел и с таким удивлением посмотрел на маэстро, что тот со стыда не знал куда деваться. «Я дал бы сто тысяч марок, чтобы уметь вести себя, как этот Ницше», – говорил потом композитор. Фридрих неизменно вызывал симпатию у простых людей. Торговки виноградом и те подбирали ему самые сладкие фрукты. Однако он страдал: ведь ему приходилось скрывать свои идеи даже от друзей. Они не понимали его. Даже Вагнер, в спальне которого висел портрет Ницше (дружбу с ним он называл «единственным выигрышем в жизни»), не воспринимал его всерьез. Будучи на 32 года старше Фридриха, он требовал от своего молодого друга почти лакейской преданности.

Преподавание в университете и гимназии «Педагогиум» при нем скоро начали тяготить Ницше, у него возникло отвращение к филологии и науке вообще. Его все чаще охватывали периоды меланхолической депрессии, спасение от которой он находил в дружбе с Вагнером, в дом которого Ницше стремился при любой представившейся возможности, благо от Базеля до Люцерна всего два часа езды. В набросках того периода сомнения в науке выражены достаточно определенно: «Цель науки – уничтожение мира… Доказано, что этот процесс происходил уже в Греции: хотя сама греческая наука значит весьма мало. Задача искусства – уничтожить государство. И это также случилось в Греции. После этого наука разложила искусство».

Сообщение Вагнера о предстоявшем ему переезде в Байрейт по приглашению баварского короля подействовало на Ницше как удар грома. Но судьба, словно взамен, подарила ему нового верного друга. В апреле 1870 года в Базель приехал профессор теологии Франц Овербек, поселившийся в том же доме, что и Ницше. Их быстро сблизила общность интересов и в частности критическое отношение к христианской церкви, а также одинаковый взгляд на франко-германскую войну.

В августе 1870 года Ницше подал прошение об отпуске, чтобы принять участие в военных действиях. Но нейтральные швейцарские власти запретили ему непосредственное участие в боях, разрешив лишь службу в госпитале.

После кратких санитарных курсов Ницше прибыл в Мец, откуда потом поездом направился в Карлсруэ. Он ехал три дня и три ночи в запертом и плотно закрытом, из-за холода и дождя, товарном вагоне, сопровождая одиннадцатерых раненых. Тут обнаружилось, что Фридрих заразился дифтеритом и дизентерией. Одной недели оказалось достаточно, чтобы поля сражений произвели на его чувствительную натуру неизгладимое впечатление. Став на ноги, Ницше немедленно уезжает в Наумбург, к родным, искать не покоя, а наслаждения в работе и размышлениях: «Для меня эти несколько недель создали целую эпоху в жизни, во время которой в душе моей укрепились и утвердились все мои принципы… Я чуть не умер ради них…»

Д. Галеви так описывает произошедшую с философом перемену: «Как изменилась теперь его душа! Никакого следа не осталось в ней от «лояльного швейцарца» прежнего времени. Он стал мужем среди мужей, немцем, гордым своей родиной. Война преобразила его, и он восхваляет ее: она будит человеческую энергию, тревожит уснувшие умы, она заставляет искать цели слишком жестокой жизни в идеальном строе, в царстве красоты и чувства долга».

После выздоровления и возвращения в Базель Ницше начал посещать лекции выдающегося историка Якоба Буркхардта, пересмотрев под его влиянием свое отношение к франко-германской войне. Он освободился от угара патриотизма и стал рассматривать Пруссию как опасную для культуры милитаристскую силу.

Не без влияния Буркхардта Ницше начал разрабатывать трагическое содержание истории в набросках к драме «Эмпедокл», посвященной легендарному сицилийскому философу. В эмпедокловском учении о переселении душ он нашел один из постулатов собственной теории вечного возвращения. Сильное впечатление произвела на философа легенда о самообожествлении Эмпедокла, бросившегося в кратер Этны: Эмпедокл много лет посвятил исследованию религии, искусства, науки, обратив последнюю против самого себя. Изучив религию, он пришел к выводу, что она – обман. Тогда Эмпедокл переключился на искусство и пришел к идее мирового страдания вкупе с мыслями о том, что становится тираном, использующим религию и искусство. Сицилиец сошел с ума и объявил себя богом на земле, после чего прыгнул в кипящий кратер Этны.

Во многом размышления Ницше отталкивались от идей Буркхардта. Однако последний считал, что в истории существуют два статичных образования – религия и государство и одно динамичное – культура. Ницше же считал статичной только религию, а культуру разделял на два элемента: искусство, основанное на мире видимости и фантазии, и науку, уничтожающую все иллюзии и образы. Государство он вообще не расценивал как созидающую силу истории.

В начале 1871 года Ницше предпринял попытку занять свободное место профессора философии, а в качестве своего преемника по филологической кафедре предложил кандидатуру Роде. Попытка не удалась из-за противодействия руководителя основной кафедры философии К. Стеффенсена, с подозрением относившегося к вольнодумству молодого коллеги, к его дружбе с Вагнером и увлечению философией Шопенгауэра.

Ницше понимал, что не имеет в философии никакого имени и поэтому его шансы весьма призрачны, но тем не менее отказ его расстроил. Возобновилось мучительное раздвоение между профессией и призванием, отраженное в его первой крупной работе, знаменовавшей его фактический уход из филологии. Не случайно в январе 1870 года ученый писал: «Наука, искусство и философия столь тесно переплелись во мне, что в любом случае мне придется однажды родить кентавра».

2 января 1872 года в книжных магазинах Лейпцига появилась посвященная Вагнеру книга Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». Работа определяла те основы, на которых покоится рождение трагедии как произведения искусства. Философ так сформулировал античные символы: «До сего времени мы рассматривали аполлоновское начало и его противоположность – дионисийское – как художественные силы: с одной стороны, как художественный мир мечты, завершенность которого не стоит в какой-либо связи с интеллектуальным уровнем или художественным образованием отдельной личности, а с другой – как опьяняющую действительность, которая также не принимает во внимание отдельную личность, а, наоборот, стремится даже уничтожить индивида и заменить его мистической бесчувственностью целого».

Ницше подверг сомнению один из главных постулатов христианской веры: вечное существование по милости Бога. Он высказал поразительную, на первый взгляд, мысль о том, что чем сильнее воля к жизни, тем ужаснее страх смерти. Именно поэтому греки создали трагедию, благодаря которой зрители получили парадоксальную возможность переживать смерть, наблюдая за игрой актеров и вместе с актерами.

«Рождение трагедии» было встречено критикой по меньшей мере прохладно.

В январе – марте 1872 года Ницше выступил с серией публичных докладов «О будущности наших учебных заведений», имея в виду не столько швейцарские, сколько прусские гимназии и университеты. Там впервые прозвучала одна из главных идей Ницше – необходимость воспитания истинной аристократии духа, элиты общества. Его ужасала тенденция к расширению и демократизации образования. Он указывал, что «всеобщее образование – это пролог коммунизма. Таким путем образование будет ослаблено настолько, что не сможет более давать никаких привилегий». По Ницше, прагматизм должен присутствовать не в классических гимназиях (где основное внимание уделялось гуманитарному знанию), а в реальных школах (аналог технических и физико-математических лицеев), честно обещающих дать практически полезные знания, а вовсе не какое-то «образование».

Весной 1873 года между Ницше и Вагнером, год назад переехавшим в Байрейт и занятым организацией знаменитых в будущем музыкальных фестивалей, наметилось охлаждение. А. Патрушев, один из исследователей творчества философа, пишет: «Чете Вагнер были не по душе растущая склонность Ницше к полемическому пересмотру моральных устоев человечества и «шокирующая резкость» суждений. Вагнер предпочитал видеть в базельском профессоре верного оруженосца, талантливого и яркого пропагандиста своих собственных воззрений. Но на такую роль Ницше согласиться не мог: его цель – великий штурм морали и ценностей мира, уходящего в прошлое, и поиск новых ориентиров».