Сын человеческий. Об отце Александре Мене

Однажды я был свидетелем ситуации почти комической. Я стоял в небольшой очереди на исповедь к о. Александру, которая шла параллельно службе, и поневоле стал свидетелем того, как одна из прихожанок, которая ему исповедовалась, принялась отчитывать о. Александра, уличая его в измене, непонимании и прочих грехах. Случай редкий, но не необычный. Необычным было то, что священник смиренно все это выслушал, словно это он пришел на исповедь к своей прихожанке, а не она к нему. Он так и стоял и слушал, не возражая ни словом, не прерывая гневную девушку ни на мгновение, до тех пор, пока ее обличительный пыл не начал иссякать и терять силу. Произошло это совсем не скоро, но в конце этого периода, когда все утихло, я снова услышал его ободряющий, низкий голос, а через некоторое время «исповедовавшаяся» прихожанка сошла с клироса совершенно сияющая и, видимо, успокоившаяся.

В один из первых месяцев знакомства я оказался у него дома вместе с сыном моей первой жены. Мы поднялись на второй этаж, занавески были распахнуты, было лето, и в комнату влетела то ли оса, то ли шершень. О. Александр открыл окно шире и стал выгонять гостью в окно сложенной газетой. Оса, кажется, быстро догадалась, что ей предлагают сделать, и уверенно нашла выход на улицу. О. Александр повернулся к нам и как-то даже смущенно прокомментировал: «Я стараюсь их не убивать».

Единственный наш снимок вдвоем, который у меня сохранился, оказался совершенно фантастическим: две наши головы на чернильно-черном фоне – его сияющее чело и мое лицо – как два светлых острова – фотография была сделана как раз против света того окна, куда улетела оса.

Вообще его отношение к природе было совершенно особым. Когда я несколько раз жаловался ему на приступы депрессии, он говорил такие вещи: Сейчас служба кончится, не торопитесь домой. Идите, прогуляйтесь к лесу. Любое дерево, любой куст хотят помочь вам. Возьмите в руку ветку, постойте так какое-то время, почувствуйте жизнь дерева, которую оно вам протягивает. Только не забудьте представить себе, что это не просто ветка, а это рука, которую вам протягивают, рука помощи.

...

…пробуждение и реальный контакт с Богом были для о. Александра нормой, раскаленной реальностью…

Он видел мир по-другому…

Человек, находящийся в постоянном контакте со своим источником, и человек, находящийся в постоянном контакте со своим эгоизмом, – это представители двух разных рас. Такие люди видят все различно.

Я думаю еще более различно, чем крот и орел. И если из первых состоит большинство населения земного шара, то из вторых – меньшинство. Нормой всегда воспринимается видение большинства. Именно под видение большинства подстроены действующая этика, мода, политика, нравственность, и никогда не наоборот. И нравственность, и правда всегда следуют за бытовым мышлением большинства. Они всегда под него подстраиваются. Это выглядит и комично, и трагично. Однажды общество слепых, довольно-таки могущественное и многочисленное, решило объявить, что именно они являются зрячими. И, как ни странно, им все поверили. Слепые ввели свои законы, свою правду и свою этику. А также свой совет, на котором решали, кто этой правде соответствует, а кто нет. И когда однажды среди них появился зрячий и обратил внимание членов многочисленного общества на дефект их зрения, реакция была обычной. На совете было принято решение, что этот человек с его способностями не соответствовал правде и представлениям о нормальных способностях человека как они есть на самом деле. Поэтому на совете его приговорили к смертной казни. Имя совета было Иудейский синедрион, а имя преступника Иисус из Назарета.

Такие люди, как Рамакришна, Франциск, Сергий, видят мир совсем не так, как мы. И у них в этом мире «своя выгода», отличающаяся от нашей. Именно в силу того, что они находятся в постоянном контакте с Первоисточником Бытия, Отцом, Матерью (неважно, кто как это называет), рядом с которым гора дымится, березы истлевают в своем смысле, а масштабы меняются и наводятся на непривычную резкость – только они и видят реальность, а не сны. Но почти все дорожат именно собственными снами, тем более отождествляя их с единственной реальностью. Мы подстраиваем под них Библию и Нагорную проповедь. При помощи снов и фрагментов сновидений в качестве оптического и смыслового инструмента уважаемые сновидцы трактуют и объясняют Библию и действия Христа вместо того, чтобы проснуться. Все они – чаще всего порядочные люди. И руководитель Церкви, Патриарх или Папа, всегда будет воплощенной правдой сновидцев, а не пробудившихся слепцов, а не Христа. Этот факт одно время меня сильно удивлял. Потом возмущал. Сейчас я принял это как есть. Но этот факт может и не иметь надо мной власти…

О. Александр видел мир по-другому. У него в мире была «своя выгода» которую никак не могли уловить люди, так или иначе с ним связанные. Чтобы ее уловить, нужно было проснуться, но для большинства пробуждение равнозначно самоубийству. Поэтому эту выгоду не могли понять те люди из органов, которые меня допрашивали в 91-м году, назначив мне встречу в отделении милиции на Беговой улице. У меня сняли отпечатки пальцев, что тогда было совсем не такой распространенной процедурой, как сегодня при выезде в те или иные страны, и стали задавать множество вопросов по поводу отца Александра. Тогда расследование убийства священника как-то обреченно зашло в очередной тупик, а для отчета нужна была та или иная версия. В связи с формированием очередной меня и вызвали. Я должен был уличить одного из священников в гомосексуализме, чего я не сделал, а также найти кого-то из своих знакомых на нескольких фотографиях. Никого из знакомых на них не оказалось, и лишь на одной из них человек, снятый со спины, показался мне похожим на о. Александра, о чем я и сказал своим «собеседникам». Они презрительно улыбнулись. «Туда вашего Александра и на версту не подпустили бы, – презрительно заметил мужчина в штатском, – не тот калибр». Он давал мне понять, что на фотографии были изображены некие высшие и самые уважаемые чины Русской церкви. «Не уверен, что их пустят туда, где он сейчас», – пробормотал я, но они даже не удосужились мне ничего ответить – чего разговаривать с идиотом.

Знаете, я тогда почувствовал, что стену эту не пробить. Главное, что она, эта стена, сновидцами не ощущается, они предпочитают жить и чувствовать так, как будто их реальность – главная и единственная. Больше того, я сам на три четверти все еще продолжал жить в этой общей с ними реальности, просто я противодействовал им в этой же реальности. Это не было иным качеством жизни. Я спал вместе с ними. Чтобы проснулся весь мир, мне надо было проснуться самому.

Священники, которые «продолжили дело отца Александра», – честные, порядочные люди. Но существование их в основном проходило и проходит как раз в общей и понятной для большинства реальности сновидения, которую Церковь должна разрушать, а вместо этого утверждает, она лишь придает ей некоторый этический сдвиг, ничего, по сути, не отменяя. Во всяком случае, когда я пытался говорить с ними о том, что выходит за пределы этой парадигмы, я встречал реакцию, которая мне напоминала тот быстрый и понимающий взгляд, которым обменялась моя мама с женой, когда я рассказал им о таинственном Посещении той ночью.

Проще говоря – пробуждение и реальный контакт с Богом были для о. Александра нормой, раскаленной реальностью. Для его последователей они были нормой на языковом уровне, а не на жизненном.

Собственно говоря, это все объясняет.

Мне рассказывали, как о. Александр разыскивал меня, человека ему еще не очень знакомого, когда я как-то, не предупредив, уехал из Новой Деревни, не дождавшись назначенной встречи. Он был встревожен и обеспокоен, не случилось ли чего со мной. Я вспомнил этот случай позже, в 90-е годы, когда в достаточно серьезный момент своей жизни почти на два года исчез из церкви, которую возглавлял священник, близкий при жизни к о. Александру. Когда я через два года появился в церкви, то подошел и поздоровался и со своим духовником. Он мне вежливо ответил: «Здравствуйте» и продолжал разговаривать с кем-то из своих знакомых. Ни вопросов, ни удивления. Меня это тогда поразило и обидело. Я долго старался понять (даже отдавая себе отчет в эгоистической составляющей своего возмущения), почему исчезновение «овцы», а также ее появление больше не вызывают ни тревоги, ни радости у пастыря.

Вопросы к знакомым из прихода стали возникать очень быстро. Вскоре после смерти о. Александра я делал радиопрограмму, для которой мне понадобились аудиозаписи с его голосом, и я обратился к одному из прихожан, который время от времени записывал его на любительский магнитофон и собрал целую фонотеку. Однако все оказалось не так-то просто. Кассеты с записью я не получил. Сначала я не мог понять, почему. Потом выяснилось, что мы не просто братья по вере, и это не просто программа о любимом священнике, но что речь идет еще и о коммерческом продукте. Одно мутировало в другое с такой скоростью и неожиданностью, что я не сразу понял, что мне отказывают. Думаю, я многого не понимал ни тогда, ни раньше.

...

Я ни разу не слышал, чтобы о. Александр хоть кого-то осуждал.

«Богословское» отступление и немного о марсианах

Я никого не призываю к мистике. Те, кто говорит о ней, обычно исходят из предположения, что Бог – это невидимый объект, который с помощью неведомых действий открывается тем или иным людям, которым, в общем-то, не стоит особенно доверять. На это я скажу – не доверяйте.

Ищите Его сами. Только имейте в виду, что Бог никогда не был и не будет объектом. Что Он существует не сам по себе, а как «пространство между вами и Им». Бог – это общее для вас пространство, это качество диалога, на который вы способны с Запредельным, с Источником. Он до какой-то степени и есть ежедневный, обычный Вы.

Дело в том, что все мы общаемся с Богом напрямую каждую секунду, каждый миг нашей жизни. Потому что связь с Источником жизни осуществляется и проговаривается в каждом ударе сердца, в каждом выдохе, в каждом нашем движении. Если уж что и называть мистикой, то это постоянно обновляемое Источником веяние нашей жизни, ее ежесекундное возобновление, ее пульсация и тайна возникать из ниоткуда и иметь опору ни в чем. Вот оно – присутствие Бога. Явное, торжествующее, любящее.

Но это общение можно углубить. Стать чутче к нему. Понять его язык. Влюбиться в Него, могущего быть одинаково правильно написанным и с маленькой, и с большой буквы.

Я ни разу не слышал, чтобы о. Александр хоть кого-то осуждал. Зато однажды был свидетелем, как настоятель (тот самый сотрудник КГБ) распекал его в присутствии прихожан на улице, делая ему раздраженным голосом одно замечание за другим. И снова было ощущение нахохлившейся птицы, которая только и ждет, когда можно будет вернуться к основным делам. Впрочем, он тогда не молчал, а отвечал четко, тихо и лаконично, в принципе, со всем соглашаясь, кивая. Помню, меня это сильно тогда удивило. Это был период, когда я считал, что раз не ответил как следует, не опроверг, значит, признал вину. Постепенно до меня доходило, что одно из другого не вытекает.

Только однажды я видел его в сдержанном гневе. Это было связано с историей об «инопланетянах». Она довольно-таки комична.

Я жил той весной на даче и что-то сочинял. Ночи были холодные, деревья только начали покрываться листвой, и по ночам в небе мерцали огромные звезды. Накануне я понял смысл русского выражения по поводу грабель. Идя к поленнице за дровами, я не заметил лежащие на земле грабли и именно что наступил на зубцы всем своим весом. Ручка описала бесшумный оборот и ударила точно по скуле, причем с силой неожиданной. Через нескольку минут появился бандитский синяк. Меня это не смутило – деревня, перед кем красоваться? И я продолжил свои занятия как ни в чем не бывало. Ночью я вышел полюбоваться на звезды. Я стоял на крыльце и долго смотрел, как они там мерцают. Внезапно одно из светил без всякой подготовки снялось с места и движением обозначило в воздухе фигуру, похожую на скрипичный ключ. Я замер. Я не привык, чтобы звезды танцевали. Какое-то время я соображал, что бы это такое могло быть. В это время застывшая было звезда продолжила свои маневры, причем было ощущение, что она напрочь лишена массы, потому что все происходило без разгона, стремительно. «Тарелочка» то разгоралась, то тускнела, продолжая чертить в воздухе замысловатые фигуры и временами застывая. Потом к ней присоединились еще две. По мере того, как они подходили к третьей с двух сторон, та разгоралась все больше, а я все больше жалел, что на даче нет бинокля. Две мерцающие точки приблизились к третей вплотную, она разгорелась сильным светом, они слились воедино и исчезли. Я почувствовал беспокойство. Я допускал мысль о том, что это инопланетяне, и сбивчивые истории о похищениях закрутились в моей голове. В это время я услышал шорох маленьких ножек по сухой траве в темной глубине сада…

Я взял фонарик, ружье и медленно пошел к забору, откуда доносились странные звуки. Признаюсь, что я сильно напрягся. Подойдя к забору вплотную и осветив землю, я увидел ежика. Это были не марсиане. Я сел на корточки и стал с ним общаться, я люблю ежей. Что ж, по крайней мере, «топот маленьких ножек» я определил правильно.

Наутро приехала жена. Я встретил ее бурно. Я стал рассказывать о визите инопланетян. Глаз у меня был подбит, речь была бессвязной… словом, мне опять не поверили. Когда я дошел до «топота маленьких ножек», жена печально вздохнула…

Когда я рассказал свой анекдот о. Александру, он отреагировал мгновенно: «Ну, зачем же ружье, – сказал он, улыбаясь. – Надо было пойти к ним и сказать – здравствуйте, идите ближе, дорогие! Я очень рад вас видеть!» В ответ я вспомнил, что в своей книжке Серафим Роуз объявил НЛО манифестацией Сатаны. О. Александр посерьезнел. «Откуда этот мусор берется! Все вдруг начинают читать, как сговорились, Серафима Роуза. Знаете, это единственный автор, книги которого я бы с удовольствием сжег. Собрал бы и сжег. Он пишет о том, что истинно православных людей, которые спасутся, очень мало. А если вдуматься, то настоящие православные – это он и еще несколько человек. А если уж по строгому рассмотрению, то останется он один. А что, все остальное человечество – для Бога плесень? Да? Его что, надо просто смахнуть в огонь и забыть?»

Про сжечь книги звучало не очень кровожадно. Время от времени он жег у себя на участке собственные рукописи, а потом с восторгом сообщал: целых два чемодана сегодня сжег, красота! Для него это был рабочий момент. Над своими книгами он работал тщательно: «Гоголь семь раз переписывал. Что я, лучше Гоголя? Не меньше семи!» – и улыбка.

...

Одно его присутствие было важнее тысячи цитат из Евангелия. Оно само по себе было проповедью. Оказывается, человек способен принять слова Евангелия всерьез, и не только принять, но и воплотить их в своей жизни, в результате чего такая жизнь превращается в свет и любовь.

Собственный опыт и чужие цитаты

Я сейчас скажу не очень правоверную вещь. Последнее время, когда я попадаю в церковь, мне все трудней слушать, как священник начинает проповедь словом «мы», а потом перечисляет, какие мы грешные, недостойные, ленивые, причем сущность риторической фигуры начинает проглядывать с первых же слов, и имеется в виду, что ленив не он, а именно те, кто сейчас стоит и его слушает.

И мне все чаще кажется, что такое обличение, если и имеет некоторый эффект, то кратковременный и неглубокий. Я посокрушаюсь, что я грешник, могу даже согласиться в душе, с пониманием, что и все остальные грешники тоже, назову это успокаивающее чувство круговой поруки несовершенства смирением и успокоюсь. Главное, что меня это не изменит – я останусь тем же самым, я не вырасту на этой проповеди. Но и это еще не все. Священник, который проповедует христианские истины: возлюби ближнего своего, как самого себя, блаженны плачущие, блаженны вы, когда гонят вас, по меньшей мере сам должен соответствовать тому, что он говорит, осуществить это в своей жизни. И только тогда проповедь перестанет быть обменом мертвыми цитатами, взятыми из Евангелия. Есть единственный способ снять с Христовых слов кавычки, преобразить их из мертвой цитаты в живую проповедь – это самому осуществить то, чему учишь. Осуществить слова Христа в своей собственной жизни и лишь потом поделиться опытом того, как тебе это удалось. Тогда цитата раскавычивается, становится вестью. Если человек делится своим собственным опытом, то это может мне нравиться или не нравиться, но я, во всяком случае, знаю, что такое возможно. И если я вижу перед собой любящего человека, а это всегда заметно, и он рассказывает мне, как именно он к этой любви пришел, я послушаю. Но если мне преподносят цитату о любви и делает это священник, который опыта Христовой любви не имеет, то я ему не верю. Это скорее некоторая информация о Евангелии, чем жизнь. И в результате такого подхода у слушателей возникает стандартное убеждение, что все эти великие Евангельские истины о любви и сострадании – не для простого человека, раз священником они явно не выполняются, а значит, нам и пробовать не стоит. Куда нам, грешным. И так вот живое Евангельское слово, цель у которого одна-единственная – не образование, а преображение, благополучно и страшно превращается в цитату, лишенную сил и огня, но обладающую иллюзией чего-то «церковного», «духовного», значимого.

О. Александр не цитировал – он делился собственным опытом. Он свидетельствовал. Кавычки с евангельских цитат, которые он приводил, были сняты, потому что он осуществил «невозможное» в своей жизни. Самое большое чудо, которое настигало меня в его присутствии, заключалось в том, что ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ПРИЗЫВЫ ВЫПОЛНИМЫ. Что они не невозможны. Я видел перед собой человека, который просто взял их и воплотил в своей жизни. Он исцелял больных, никогда никого не критиковал и не обвинял, был смирен, обладал огромной духовной силой, сдвигал горы дел, проблем, но самое главное – светился любовью. И в результате возникало чувство довольно-таки далекое от унылого «что с нас взять, мы все грешники». Возникало чувство, что мне все возможно. Это было словно устранение психологической планки. Люди решили когда-то, что человек не может летать… и не летали, отдельные неудачные попытки не в счет. А между тем технически построить параплан было возможно давным-давно, ничего сложного в его конструкции нет. До Райтов и их коллег авиация казалась безумием одиночек. Но вот психологическая планка «невозможного» была преодолена – и в течение буквально нескольких лет возникли аппараты, взлетающие на огромные высоты, перевозящие десятки пассажиров на невероятные расстояния. С «невозможного» была снята гипнотическая блокирующая сила. Присутствие о. Александра обладало мощью наглядности преодоления «невозможного», снятия с него гипнотической силы. Он просто был таким, каким был. Одно его присутствие было важнее тысячи цитат из Евангелия. Оно само по себе было проповедью. Оказывается, человек способен принять слова Евангелия всерьез, и не только принять, но и воплотить их в своей жизни, в результате чего такая жизнь превращается в свет и любовь. И это не теория. Вот же он – живой. Он это сделал. А значит, могу попробовать и я.

Думаю, что еще и поэтому он не любил политику.

Его знакомые и близкие во многом ему люди – А. Борисов и Г. Якунин были зачарованы политикой и ее так называемыми «возможностями». И до перестройки в приходе много было разговоров на политические темы, мне это было не очень интересно, поэтому я не прислушивался, но сам факт вовлеченности прихода в политику хорошо помню. Во всяком случае, я читал в то время много политических стихов и слушал политические песни, Галича, например, который был одно время прихожанином церкви о. Александра. Не случайно и о. Глеб, и о. Александр Борисов при первой же возможности принимают самое активное участие в политической жизни – становятся депутатами. Я не сомневаюсь, что мотивы депутатства у них были самыми благородными, но мне это всегда казалось не очень сочетающимся с функциями священника.

Помню, как о. Александра спросили во время одной из его лекций – почему он не принимает участие в политической жизни страны. Почему его приглашали на встречу с американским президентом Рейганом, который в то время посетил Москву, а он не пришел. А вот Глеб Якунин пришел. Он тогда ответил, полушутя, что отец Глеб уже ввязался в политику, и теперь ему нужно все время быть на виду. И что собственную задачу и цель своей деятельности он видит в другом. «У меня есть мой приход, – сказал о. Александр, – это главное в моей жизни». Простые слова, но сколько в них силы лишь потому, что они правдивы. Знаете, это действительно было главным в его жизни, и не потому, что он так захотел, а потому что так захотел Бог, которому он никогда не возражал. Это дело было не просто главным, а самым главным. Служение людям на своем месте для него было важнее всего, важнее встреч с политиками и президентами, важнее известности, жизненных выгод, важнее жизни. «Нет любви большей, чем отдать жизнь за ближнего своего». Все это обычные слова, невыполнимые, красивые… Но вот они выполняются. И тогда в жизнь входят мощь и невозможный до этого смысл. Как будто читаешь книжку, которую знаешь наизусть, и понимаешь, что никогда ее по-настоящему не понимал, и теперь наконец тебе открывается поразительное значение тысячу раз читаных-перечитаных слов.

...

… – он давно понял, что счастье приходит, когда отдаешь себя другому, когда вносишь в жизнь другого заботу и поддержку.

Уроки молитвы и медитации

Он придавал большое значение практике молитвы. На эту тему он даже написал небольшую книжку, которую считал неудачной. На вопрос, почему, отвечал, что она была предназначена для практических упражнений – молитвы, медитации, а ее просто прочитывают.

О. Александр понимал, что механически заученная молитва не способна дать больших результатов, как и все поверхностное, и звал жить жизнью все более глубокой. Для этого нужны были усилия. Я в то время искал такие медитативные практики на Востоке, книг достать было почти невозможно, и я как-то заговорил об этом с о. Александром. Он ответил, что сам занимался в молодости хатхой-йогой, и что это пошло ему на пользу. Но он предостерег от углубления в прананические практики. Я тогда не очень понял, почему именно. Я предполагал, что раз есть христианство, то православный священник и не может предлагать ничего иного, но позже я получил более точный ответ от буддийского монаха по имени Тик Нат Хан. В одной из своих замечательных книг по буддизму этот мудрый и светлый человек призывает каждого оставаться в поле своей традиции, не перекрещиваться срочно в буддизм, а практиковать именно тот духовный образ жизни, который связывает его с родной страной, родной землей и народом. Так, не сговариваясь, сошлись православный священник и буддийский монах – истинная мудрость всегда находит себя в другой, такой же.

Сейчас в католической церкви происходит сильное обновление молитвенных и созерцательных традиций (кардинал Фримен и др.), потому что становится ясно, что без углубленной молитвы и медитации связь с Источником не может быть прочной, что молитва и медитация – вещи чрезвычайно практические, дающие возможность сохранения духовной стабильности во всех делах в течение дня. Помогающие не терять себя во внешней суете, не отчуждаться от самого себя через заученное отождествление с социальными ролями, что происходит сплошь да рядом даже с опытными и искренними христианами. В те годы это было не очень ясно. Думаю, что и сейчас это ясно далеко не всем. Во всяком случае среди православных слово «медитация» все еще является крамольным и еретическим – предубеждения с порога запирают возможное развитие многих христиан, на то они и пред-убеждения.

О. Александр на мои вопросы о медитации отправил меня к одной из прихожанок (З. А. М.), которая переводила тогда книжки Лева и другую литературу по медитации. Я поехал далеко, в новый район, помню, что волновался. З.А. усадила меня за стол, зажгла свечку, показала несколько простых медитативных практик и предложила попробовать медитацию по очереди. Сначала она, потом я. Мы попробовали. Я, помнится, не испытал ничего необычного, а когда смотрел на свою учительницу, у меня закралось подозрение, не слишком ли все гладко у нее получается, не слишком ли внешне. Впрочем, эту мысль я от себя прогнал и поехал домой. Уговор был, что я попробую три раза попрактиковать медитацию самостоятельно, и вечером я, сев в «позу ученика», взял фразу из Библии, где Бог говорит со спящим Иаковом, и начал ее повторять, медленно перебирая четки. Сначала ничего не происходило, но через минут двадцать комната преобразилась – я испытал вдохновение, тепло, прикосновение самой Жизни. Так еще два раза. Потом медленно стало уходить. При встрече с о. Александром я с восторгом рассказал ему, что два раза ко мне прикасался Дух. Ответ его меня очень удивил. Он как-то по-рабочему сказал, что «прикосновение» должно было бы произойти три раза, и когда я ехал домой, то вспомнил, что действительно у меня было именно три подряд глубокие медитации. Откуда он мог это знать, для меня до сих пор непостижимо.

Кстати, тот вид медитации, который о. Александр предлагал прихожанам для практики, в православной традиции имеет давнее происхождение и называется «молитвенные размышления».

Сейчас я думаю, что три успешные медитации подряд меня посетили по молитве о. А., как и многое другое в моей жизни. В ней есть невозможные вещи, которые просто не могли бы произойти сами собой. Однако они происходили и продолжают происходить. Его молитва обладала огромной силой. Я уже писал, что благодаря ей и я, и другие – выздоравливали. Но иногда доходило до смешного. Несколько раз, возвращаясь из церкви в Новой Деревне, я пытался поймать такси, и каждый раз, прождав напрасно и махнув рукой, шел до дальнего перекрестка и там садился на автобус. Когда же я выходил на шоссе в поисках такси по просьбе о. Александра, машина подруливала мгновенно. Я понимаю, что такие рассказы запросто входят в сборники приходских баек, но вспоминаю этот случай скорее для того, чтобы улыбнуться, а не «поучать» или убеждать.

Так или иначе, медитация дает возможность увидеть призывный свет Реальности, в которой я пока не пребываю и, возможно, не захотел бы в ней пребывать, если бы не ощутил ее «на вкус». После соприкосновения с ней понимаешь, что это такое. И еще понимаешь, что именно оно, это присутствие, этот свет, явленный даже очень отдаленно, даже в «неудачной» медитации, – это и есть то настоящее, к чему стоит стремиться. Это та природа, из которой хочется состоять, как это отчасти было в детстве. При медитации детство вспоминается сразу, как одно из первых свежих и родных переживаний.

Силой его молитвы объясняется, что никто из прихода не пострадал, несмотря на то, что тогда это было вполне реально. Никто, кроме одного человека, про которого я спросил о. Александра, почему это произошло, и он ответил: С. перестал делать то, что я ему говорил. Этот прихожанин получил срок за «антисоветскую деятельность» и, кажется, за религиозную пропаганду.

Той же силой молитвы я объясняю, что у меня никогда не было неприятностей с ксероксами. Тогда копировальная техника была почти под запретом. Мне же для моих читательских нужд требовались редкие книги. Я делал с них копии. Одна моя знакомая работала на заводе в районе метро «Курская» и имела доступ к множительной технике. Она-то и помогала за небольшую плату пополнять мою библиотеку скопированными томами. Я упомянул об этом в разговоре с о. Александром. Он тогда работал над своей книгой «На пороге Нового Завета» и попросил меня сделать копию. Я сделал. Потом этот обмен услугами вошел у нас в правило. Я таскал по центру сумку с пачками листов, слегка напрягаясь при виде милиционеров, но никогда и никаких проблем у меня в связи с этим не было. Меня словно хранила мягкая и прозрачная стена. Знаю, что не одного меня – большинство прихожан. Да нет же, не большинство – всех.

Однажды, когда я был у него в сторожке, он заговорил о возможностях человеческого мозга…

Скажу два слова немного не по теме. Когда я входил в сторожку и заставал его за едой, приготовленной замечательной Марией Витальевной, заботящейся о его быте в сторожке, – первый жест, который меня встречал, это протянутая навстречу тарелка с угощением, в эту минуту он забывал о собственной еде. В жесте не было ничего нарочитого – он давно понял, что счастье приходит, когда отдаешь себя другому, когда вносишь в жизнь другого заботу и поддержку. Это понимание стало его природой. И это единственный рецепт счастья. Я долго шел к нему, пока не убедился в его непогрешимости и не перепробовал все остальные, и все они оказались непрочными. Но до сих пор этот естественный жест отдачи, который у него был легок, как бабочка, мне дается с трудом.

Собственно, это тоже условие молитвы – отдавать. Меня поразил тот факт (возвращаясь к восточным практикам), что о. Александр после нашего разговора о Востоке принес мне книгу Вивекананды «Карма-йога», суть которой сводилась к тому, что любое действие надо совершать не для своей выгоды, а для Бога. Там же было правило, которое потом взял на вооружение Карнеги и многие другие учителя практической духовности – не планируй результат, планируй действия. «Это настоящий мудрец» – сказал он, вручая мне книжку Вивекананды.

Позже он обратил мое внимание на то, что все восточные духовные практики основаны на нравственности – на тех же примерно установках, которые встречаются в Библии: непричинении зла, сострадании, милосердии. «Без них ничего не выйдет, – сказал он тогда, – никакие медитации и никакие духовные практики не могут быть успешными без любви и чистоты». Тогда мне это показалось странным. Техника дыхания, позы, медитация, на мой взгляд, должны были бы обладать собственной несокрушимой силой – при чем тут милосердие как основа их успеха? Позже я понял правоту своего тогдашнего духовника. Злоба, зависть, эгоцентризм, похоть – сильнейшие энергетические блоки, которые делают для меня недостижимым сияние духа, возводя стенку между мной и Богом.

…Так вот, я тогда зашел в сторожку, принял из рук о. Александра тарелку с едой, и разговор пошел о молитве и возможностях мозга. Через некоторое время, словно извиняясь, он сказал, поясняя тему разговора примером: «Вот сейчас я одновременно разговариваю с вами, молюсь, обдумываю план предстоящей статьи и рассчитываю дорогу до дома». Разве такое возможно? – спросил я. Разве одно не вредит другому? Вы ведь сами говорили, что нужно делать что-то одно. И опять он на миг стал похож на большую нахохлившуюся птицу, а потом произнес какие-то вежливые слова. Не мог же он мне сказать прямо, что то, что для него норма, для меня – недостижимые высоты. Он всегда щадил самолюбие людей.

...

Его сила была, повторяю, в первоочередной подключенности к самому источнику Бытия и Любви, в той невероятной жизни, которую он оттуда черпал и передавал окружающим его людям.

Обратная связь. Жесткая концепция и неуловимая жизнь

По мере того, как я выкладывал эти записки в ЖЖ, я начал получать письма от верующих, а также от бывших прихожан о. Александра. Многие благодарили за интересные воспоминания, но в некоторых из комментариев и писем я столкнулся с одной особенностью, которая меня удивила.

Во-первых, они выражали точку зрения не собственно корреспондента, а некоторого неназванного сообщества «правильно трактующих личность отца Александра людей», а во-вторых, некоторые из них носили агрессивный, назидательный и при этом весьма поверхностный характер. Один из корреспондентов, священник, человек, мною уважаемый, прямо говорит мне, о чем я имею право писать и о чем не имею. Что я имею право любить, а что я должен любить. Меня удивляют эти советы, потому что люди, от которых они исходят, на словах проповедуют терпимость и толерантность и очень этим гордятся. На деле же я сталкиваюсь с деятельностью, близкой к идеологической цензуре. И вот об этом я хочу сказать несколько слов.

Суть в том, что мой корреспондент излагает некоторые правила, концепт , некую форму, диктующую, что можно в определенном христианском круге, «любящих отца Александра единственно правильным способом», а чего нельзя. И вот здесь начинается самое главное. Концептуальность Церкви всегда свидетельствует о ее бессилии, формализации и остывании. Христос никогда не был концептуален, он не делал акцента на том, что принимало в его жизни словесную форму. Эта словесная форма могла меняться, внешне противоречить себе от случая к случаю, и никогда она не была самодостаточной. Всегда и каждый раз она заново изливалась из бездонного и неименуемого океана божественной мудрости, каждый раз она была продиктована именно сейчас Вечным Сознанием, Предсловесной Любовью Отца, которая, входя во временное измерение жизни, произносила живые неконцептуальные слова, применительно к тому, кто именно в этот момент находился перед Иисусом, чьи глаза на Него глядели. И при каждой новой встрече слова формировались снова, начинаясь в бездне божественного предсловесного бытия и обретая временную, застывающую здесь, во времени, форму для того, чтобы на это Бытие указать. Одним словом, Иисус не мыслил правилами и концепциями – он мыслил мудростью Отца, о чем и сам неоднократно говорил – …ничего не творю от себя. Павел, предостерегая от опасности концепта в Церкви, скажет позже, что дух животворит, а буква убивает.

И сила отца Александра была не в концептуальных вещах. Еще Аверинцев писал, что некоторые его статьи надо уточнить и доработать, и тут нет ничего страшного, он и сам так считал. Сила его была не в том или ином понимании буддизма или даосизма, вещах концептуальных. Его сила была, повторяю, в первоочередной подключенности к самому источнику Бытия и Любви, в той невероятной жизни, которую он оттуда черпал и передавал окружающим его людям. Именно этот неконцептуальный дух, пронизывающий его книги и по сю пору, в сочетании с его даром проповедника и писателя, и заключает в себе основную сияющую мощь его творчества. Книги можно дорабатывать и уточнять – дух в этом не нуждается. Все, что имеет начало, имеет и конец и рано или поздно распадется и исчезнет. То, к чему был подключен и чем жил о. Александр, не имеет начала, а следовательно, не имеет конца. И свою жизнь, и свои слова он строил, отталкиваясь именно от неуловимого и вечного Безначального. И лишь поэтому он был действительно мудр.

Но церковное сознание всегда боится безначального, и в этом есть своя правда. Далеко не все, приходя в церковь, могут сразу понять, о чем идет речь в Евангелиях, и им нужна предварительная словесная формула, указывающая в сторону Истины, но сама истиной не являющаяся. Нужен подготовительный процесс. Но делать из подготовительного процесса, учительного периода освоения концептуальных сведений о Боге основное содержание христианства, изложенного как набор концепций, – это значит уйти от Христа и заниматься делами важными и, может быть, даже нужными с социальной точки зрения, но к жизни основателя христианства отношения не имеющими.

Повторяю, Христос не мыслил концепциями и приказами – это можно, а это нельзя. Он мыслил бездной Бытия, глубинами Мудрости и выражал их в форме не приказа, а призыва. Каждый раз подразумевалось, что, «если кто хочет следовать за Мной, сделай то-то и то-то, а кто не хочет, не делай – моя любовь все равно все время открыта для тебя, ты всегда можешь начать что-то делать, чтобы следовать за мной, но ты можешь и упустить свое время». Это был призыв, которого фарисеи не поняли, – слишком большая свобода.

О. Александр прекрасно это понимал, и не только понимал – он так жил.

Мой ученый корреспондент, обличая меня за недоверие к концептуальному и цитатному мышлению, предлагает мне те правила любви, которые считает уместными в разговоре о священнике, и учит меня в довольно-таки нетерпимой форме, как мне следует жить, с кем молиться и что говорить. Т. е. призывает к некоторым концептуальным вещам, забыв о том, что о. Александр их избегал. Концепции могут быть полезны, но не стоит на них особенно полагаться, а тем более навязывать свою концепцию другому человеку, у него есть право на свою собственную или даже на отказ от приоритета каких бы то ни было концепций вообще. Повторю здесь то, что сказал о неконцептуальном мышлении Августин: возлюби Бога и поступай, как хочешь. Все знают эту цитату, и мой корреспондент, конечно же, тоже ее знает, в силу хотя бы своих профессиональных обязанностей, но не похоже, чтобы он ей следовал. Концепты и правила ему милей.

Я скажу две вещи, которые не вызовут аплодисментов.

Миссия отца Александра напрямую связана с его укорененностью в живом источнике Бытия. Чудо его личности здесь. Все остальное – отсюда, и не так важно. И это, и только это, основная Весть христианства – встреча с Источником всего и жизнь в нем. Лекции и книги и исповеди о. Александра звали только к этому. И если сейчас тот или иной священник учит чему-то другому, закону, например, то он делает благое дело. Но в Источнике нет закона, поскольку Он больше закона. И в законе нет силы, достаточной для преодоления смерти, как и в любой концепции, а в Источнике она есть.

Некоторые высказывания отца Александра я не разделяю и в этом не вижу ничего необычного, это совершенно естественная вещь, но я не могу не разделить его причастность к сиянию Истины, потому что моя истинная жизнь, как и его истинная жизнь, состоит из одной и той же истины, мы вместе из нее состоим – все, что не она, есть результат моей слепоты по отношению к Богу, все это – опора на свои и чужие концепты, а не на неуловимое «вещество любви». Именно на это сверхъестественное вещество о. Александр указывал мне и другим всей своей жизнью , и если для этого подходила временная формула, он пускал ее в ход, никогда не настаивая, что она, эта концептуальная вещь, может заменить сам Источник.

И второе. Священник, не ставший единым с Христом, с Бытием и не призывающий к этому, ограничен довольствоваться концептуальным, цитатным мышлением, и ничего другого своей пастве он предложить не может. Он может быть хорошим и нужным, но он будет делать не то, что делал и к чему призывал сам Иисус. Об этом так или иначе писали и Антоний Сурожский в главах о Встрече, и А. Шмеман в рассуждениях о главной цели христианского богослужения.

И если христианство учит чему-то другому, кроме призыва соединиться с этим Источником любви и истины, то я больше не христианин. Вот почему я говорю здесь, что не буду спорить по концептуальным поводам и не буду откликаться на концептуальные упреки и обвинения, изложенные в письмах, – они не по адресу. Я пишу вообще не об этом. Такие письма – недоразумение. Концептуальная церковь может с блеском выиграть социальное или политическое сражение, но никогда не выиграет духовного.

И все, что я пишу в этих записках – конечно же, субъективно, оно имеет начало и будет иметь конец, оно несовершенно, как и сам автор, и ограничено. Все, кроме одного – приобщенности к Источнику всего. Она расположена в вечности.

...

«Знаете, ведь что может быть более старым, чем слова: «Я люблю тебя». Однако, когда один человек говорит ее другому искренне, из глубины души – он всегда говорит ее в самый первый раз в мире. И вместе с этими словами новизна приходит в мир». И, скорее всего, мир не цикличен, а восходящ, спирален….

Что главное в христианстве?

Как-то в начале перестройки, в период, когда с подачи В. Коротича в журналах начали печатать фотографии храмов и священников, я зашел к нему в домик при церкви, где он уже имел право принимать посетителей.

В комнатке находился молодой человек, с которым о. Александр нас познакомил. А. С. – потомок старинного рода, обладающий безупречно правильной речью и отменными манерами, несмотря на свою молодость, – собирался ехать в Оптину пустынь, которую совсем недавно передали Церкви. До этого там был то ли техникум, то ли ремонтные мастерские, сейчас не помню. К сожалению, со временем я потерял из виду этого замечательного юношу, который тогда собирался стать священником, а в поездке рассказывал мне, как его дед в качестве дезинфекции полил меховую шубу своей жены (дело было во время Гражданской войны в Петербурге) французскими духами, и ни одно насекомое там больше не появлялось, никогда, – но я верю, что ему удалось осуществить свою мечту и добиться на этом благом поприще успехов. А сейчас этот мальчик стоял и рассказывал о. Александру о своем недавнем посещении какого-то монастыря и восторгался его иконами, пением, архитектурой. Он говорил вдохновенно, и было видно, что он жил этим, что его особенно радовало, что все эти замечательные приметы христианского искусства продолжают жить в богослужении, что они для него имеют особый и дорогой сердцу смысл, возможно, отсылающий его к тому периоду российской истории, когда на улицах стреляли, а в соболях заводились насекомые, если только мех не полить духами, а скорее всего, еще и к более ранним временам причудливой русской истории, соприкоснувшейся с историей Византийской. Отец Александр внимательно слушал, а когда А. закончил, подошел к окну сторожки и показал на скромный деревянный крест на куполе новодеревенской церкви. «Пока есть это, все остальное приложится, – сказал он. – Если мы не утратим Крест, символ жертвенной любви Христа, мы ничего не утратим. Все остальное будет расти и развиваться вокруг этого главного – и пение, и библиотеки, и иконы, и архитектура. Но если утратить основной смысл, то все остальное будет ни к чему».

Не знаю, почему я тогда все это запомнил. Мне трудно было понять изнутри, почему пытка на кресте должна называться любовью, а Крест – символом любви. Я понял это позже и сейчас благодарен за те слова, которые оказались со временем внутренней правдой. А тогда они были для меня красивой фразой, самой по себе, как для А. были красивы иконы и храмовое пение, – в общем, мы с ним были два сапога пара, только я был сапогом более невежественным и менее истоптавшим церковных троп.

А почему бы вам не поехать вместе? – сказал тогда о. Александр, и через пару дней мы отправились в Оптину. Помню, как в автобусе А. рассказывал мне о своей любви к Вертинскому, попутно объясняя, почему Пугачева похожа на толстую лягушку, я еще раз услышал эпизод с пением замечательного певца в генеральском вагоне Свищова во время отступления белых, сказал, что мне нравится «Желтый ангел» и «В бананово-лимонном Сингапуре», и мы подружились. Через некоторое время выяснилась и цель поездки – А. вез в Оптину пожертвования на восстановление храма, собранные старыми московскими семьями. «Хотите покажу?» – и А. полез в сумку и стал вытаскивать оттуда какие-то драгоценности, блеснувшие в тусклом свете автобусного салона. «Спрячьте сейчас же», – попросил я. А. не мог понять, почему. Но я хорошо знал, что тогда убивали и за куда меньшие ценности. Время было такое. Прекрасное было время. Как и все остальные времена.

Думаю, что Крест как любовь надо пережить, иначе все это будет относиться к области церковной риторики. Есть смыслопорождающий центр, и вокруг него растет здание жизни, культуры, становления личности. И у каждого этот центр – свой. У большинства таким центром является эго, в котором нет ничего своего, ибо то, что я называл «я», состояло из чужого – из того, что я услышал в семье, от друзей, прочитал в школе, университете, позже услышал в церкви. Все эти мнения, оценки, приоритеты были не моими, заемными, но я упорно верил в их иллюзорную тождественность со своей личностью.

Эго не содержит вообще ничего нового – из информации, содержащейся внутри него, можно собирать какие-то диссертации, книги, жизни, как собирают конструкции в детской игре из готовых деталей, – на большее эго неспособно. Для большего нужен прорыв в новизну, в чистое бытие, куда эго вход заказан. Для большего нужно задействовать глубины личности, интуицию, прозрение, словом, те ресурсы, которые располагаются в нашем основном «я», перетекающем в Я божественное и не отделенном от него. Нужно то, что называется старыми словами – «образ и подобие», или, если говорить немного посовременней, – «наша истинная природа».

Думаю, что утрата связи европейца со своей основной природой и была причиной высказывания Ницше «Бог умер». И когда Антоний Сурожский говорил, что у человека есть один-единственный грех – утрата контакта с собственной глубиной, – он имел в виду то же самое. Бог умирает для меня, когда я начинаю жить вокруг своего ложного «я» – эго, и воскресает, когда я выхожу из него, вырываюсь из его цепких объятий. И Сын Человеческий на кресте продемонстрировал невероятную возможность любви оставаться любовью – в любых обстоятельствах: покинутости, предательстве, невыносимой боли, униженности, оболганности, мучительной и позорной смерти. Он был верен любви, бесконечному. Она пришла оттуда и стала центром его жизни. А в мире бытового сознания это – преступление. И оно привело его на Крест. И он принял этот крест, неся любовь, как чашу с водой, не расплескав из нее ни капли. Невероятно. Это хорошо выглядит на иконах, но в собственной жизни сопряжено с мукой преодоления эго, всей его болтовни, всех его страхов, приоритетов, всего этого безумия, с которым я так долго себя отождествлял, вместо того, чтобы попытаться отождествлять себя с Божественной природой, с его Сознанием, его Хэсед, милосердием-любовью. Крест – это отождествление с любовью – вопреки всему, вопреки не только смерти – она бывает избавлением, а вопреки аду, который не хочет кончаться.

Сидишь, смотришь фильм, которого давно ждал по телевидению – звонок. Звонит человек, и с ним надо поговорить – не поболтать, а поговорить. Можно, конечно, не брать трубку, перезвонить попозже, досмотреть фильм, но понимаешь, что ему нужна помощь, и… выключаешь экран и говоришь: «Привет! Как дела?»

Я начинал постижение отказа от эго с этих простых вещей. Путь в тысячу миль начинается с первого шага.

Однажды я спросил о. Александра в связи с чтением Ницше и греческих философов о том, есть ли в мире новизна, если мир цикличен и в нем царит вечное возвращение? «Знаете, ведь что может быть более старым, чем слова: «Я люблю тебя». Однако, когда один человек говорит их другому искренне, из глубины души – он всегда говорит их в самый первый раз в мире. И вместе с этими словами новизна приходит в мир». И, скорее всего, мир не цикличен, а восходящ, спирален….

Суть новизны была не в словах, а в том, из какого источника (позже я стал называть этот источник «домом» высказывания) эти слова шли. Именно «дом» слов делал их непохожими на точно такие же слова. Здесь явно нарушался закон тождества, «я люблю тебя» оказывалось не равным «я люблю тебя». В одном случае это были слова, во втором – чудо. В дальнейшем эта прививка помогла мне увидеть ловушку понятия «текст» и формального метода не только в литературоведении, но и в самой литературе. Литература «текста» – это плохая литература. Это литература для университетских филологов, и только.

Думаю, что в связи с внецитатной природой собственной жизни о. Александр любил исповедальную литературу, способность человека не поучать, а рассказывать о себе. «Существуют три великие исповеди – Толстого, Августина и Руссо», – не раз повторял он, а Августина принес мне для прочтения в своем видавшем виды портфеле в церковь – не отослал в Ленинку, а принес. Своими руками, в своем портфеле. Не забыв. Как и другие книги для других прихожан. Простой поступок. Не цитата. Мускульное усилие любви.

В связи с той же темой об ограниченных возможностях эго – он любил А. Бергсона с его призывом к интуитивному постижению и прорыву. К вхождению в новизну через преодоление интеллектуального «конструктора» ложной личности.

По той же причине он любил поэзию – А. Белого, Маяковского, Пушкина, о котором говорил, что в прозе Белого движется речь, а в прозе Пушкина – сама жизнь. О Бродском после короткого размышления сказал, что нравится, о Пастернаке отмалчивался, хвалил Давида Самойлова, об А. Зорине сказал, что талантлив, о Евтушенко, что очень талантлив и что если бы был более верен нравственным установкам, мог бы развиться в удивительного поэта, об Ахматовой в том смысле, что как же ей не писать трагические стихи, когда всех близких кого расстреляли, кого посадили. Любил Волошина и Иванова. Белым же восхищался иногда с некоторым юмором – что вот взял человек и написал целую поэму под названием «Я». У него дома одно время жила Надежда Мандельштам, но об Осипе мы с ним не говорили, а жаль.

Однажды сказал – хотите дам вам тему для романа? Я поспешно отозвался, что уже есть. До сих пор жалею. Но, думаю, что «Матрос на мачте», мой роман о Вл. Соловьеве, ему бы понравился. Портрет Соловьева висел у него в сторожке. Соловьева он любил и почитал. Думаю, что мой собственный интерес к философу начался именно тогда.

Про Соловьева он, в частности, говорил, повторив это потом на лекции, когда вам будет трудно, тягостно, не спешите отчаиваться, поезжайте к нему на могилу, в Новодевичий. Он вас там встретит, обогреет, утешит, развеселит. И это именно так. Я сам пробовал. Люди и литература, связанные с источником, с «домом», не умирают. Утешают и веселят, когда к ним приходишь.

...

Никогда о. Александр не был ни агрессивен, ни жесток. Сначала поддержать, передать силу и веру, вывести из отчаяния, а потом уже разговор о том, что делать дальше.

Нереализованные души. На всех не женишься

Несколько раз я слышал от него высказывания по поводу Гоголя. Первое было связано с темой «нереализованных душ», как он ее обозначил.

Есть люди, которые сначала не отличаются какими-то особыми талантами или обладают ими в обычной степени, но вот с ними что-то случается. Человек словно загорается или пробуждается. Его словно подменяют, как будто в него входит неизвестная сила и он начинает делать и совершать поступки, явно превосходящие его собственный потенциал. Все мы знаем «писателей одной книги». Грибоедов, Ершов, Сервантес… С ними происходило что-то загадочное – вселялся какой-то волшебный дух, а потом уходил. «Посмотрите, до «Вечеров» Гоголь не создал ничего особенного, а потом словно щелкнули выключателем, – говорил о. Александр, пока мы шли по дороге к станции «Пушкино». – И потом, после первой части «Мертвых душ», снова – щелк, и ничего не получается. Вот что тут может происходить – нереализованные души».

– ?

– Представьте, что на землю пришел гений, человек, обладающий невероятными возможностями, но не успел их реализовать – сбила машина или заболел рано неизлечимой болезнью и умер. Душа такого человека, не успевшая осуществить свою миссию, будет тяготиться этой нереализованностью, будет искать возможность реализации. И тогда она подключается к какому-то живому человеку, которого она по той или иной причине себе выбрала, и начинает работать с ним, осуществлять свое предназначение через него. Помните Нику Турбину, которая в четырнадцать лет писала на уровне Ахматовой, а потом перестала?