Странный дом, Нимфетки и другие истории (сборник)

– Нет, я была только его орудием…

– После смерти прадеда Генрих Мерсье постарался продать тот дом, где умер Арно, но, кажется, так и не смог этого сделать. Он ничего не знал о проклятии рода, так как подлец Арно не счел нужным рассказать о своих преступлениях; он умер, не сказав никому ни слова… Для деда Генриха жизнь представлялась сносною, он верно служил Бурбонам, получал от них награды и почести. Он удачно женился и вскоре стал отцом троих детей. Никто не мог сказать о нем ничего плохого, сам он был человеком набожным и свято верил в своего Бога… И вдруг все пошло не так.

– Бог есть только один! – сказала Элиза, твердо посмотрев на барона. Тот, однако, не отвел в этот раз взгляда.

– Я не разделяю ни убеждений папистов, ни фанатизм протестантства. Но я верю в предопределение, моя судьба тому яркое свидетельство! Впрочем, я продолжу…

– Я внимательно слушаю, – кивнула Элиза.

– Сначала в религиозных войнах погиб старший сын Мерсье Франциск – надежда и опора семьи, затем от непонятной болезни угасла дочь Генриха Мария. Мой дед задумался над этими ударами судьбы, стал усердно молиться, но, видимо, Богу в то время было не до него…

– Вы богохульствуете, Генрих! – воскликнула княжна.

– Ничуть, – спокойно ответил Мерсье. – Я констатирую истину. Младший сын моего деда и был мой отец, его тоже звали Арно… Впрочем, это обычай в Наварре – давать внуку имя деда.

– Ваш дед действительно был порядочным человеком, судьба оставила ему сына… И род Мерсье не угас… тогда.

– Это было очень любезно с вашей стороны, – язвительно прибавил барон. – Несколько продлить страдания рода, который можно было уничтожить пятьдесят лет назад… Впрочем, с Провидением ведь не судятся, оно и судья, и палач в одном лице. Дед отправил моего будущего отца Генриха в Милан – к другу, потом они переехали во Флоренцию. Все это время из Арно усердно делали юриста, но это вовсе не пошло ему на пользу.

Сам же дед, забросив все остальные дела, ночами просиживал над бумагами своего отца; он догадался, что источник несчастий в прошлом его родителя. Был он большой ценитель поэзии… «Дрот метнуть в Перигоре до врат хватит ли сил мне под тяжестью лат?» – я навсегда запомнил эти строчки Бертрана из его уст. Прошли годы, прежде чем он восстановил всю цепь событий, приведших к Вашему проклятию, княгиня! Это был, видимо, счастливейший день его жизни, он поверил, что может спасти своего сына и меня, так как я уже родился… Но довериться моему отцу он не захотел, Арно-младший был чересчур беззаботным человеком и в чем-то унаследовал неразборчивость в средствах для достижения успехов. Мой дед лишь рассказал ему о проклятии рода Мерсье и сообщил, что средство противостоять этому он укажет в завещании. После этого он приехал в Париж, вошел в тот самый дом, где Вы томились так долго, и… Впрочем, вы знаете, как он умер, лучше меня.

– Никто из вас не мог дотронуться до холста, чтобы его в ту же минуту не поразило провидение. Ваш дед хотел уничтожить меня, я лишь защищалась, как могла, – княжна хмуро смотрела на Генриха. – Но Вам я дарую жизнь, Вы этого заслужили! Проклятие исполнено, мне нечего больше делать здесь…

– Жизнь мне уже не нужна, – барон встал и прошелся. – Мне лишь остается закончить свое повествование. Скоро рассвет, Вы уйдете вместе с ночью, как это бывает в старинных песнях, не так ли?

– Да, барон, это так.

– У моего отца было двое сыновей, но мой брат Жан не прожил и десяти лет. Кажется, отец до конца жизни не верил, что он тоже жертва проклятия. Ведь он скончался в окружении родственников и домочадцев… А потом все опять началось, уже для меня! Скажите, разве невинные дети обязательно отвечают за грехи своих родителей? Или они продолжение цепи случайностей, которые именуются жизнью рода?! Скажите, княгиня?

– Разве не задавала я себе тот же вопрос, когда Борджиа держал меня как заложницу? Да, дети отвечают за грехи своих родителей, страдают за их преступления.

– Иного ответа, княгиня, я и не ждал от Вас… Смерть обоих сыновей заставила меня перерыть бумаги отца, и я с изумлением нашел завещание деда. Оно, как ни странно, было обращено ко мне. Там я узнал, как можно прекратить эти мучения… Возможно, я действовал осторожно, но верно…

– Жаль, что я не узнала Вас раньше, Генрих! – воскликнула Элиза. – Но Вы еще совсем не стары, Вы снова женитесь, еще будут дети. Будьте же счастливы с ними! Прощайте! Я ухожу из вашей жизни навсегда…

– Нет, подожди! – барон подбежал к Элизе и упал перед ней на колени. – Я не хочу покупать жизнь такой подлой ценой! К тому же я не могу жениться на женщине, если не полюблю ее.

– Что же тебе мешает? – Элиза взяла в свои руки голову Генриха и посмотрела ему в глаза. Казалось, она едва сдерживает слезы.

– Ты! – тихо, но твердо сказал Мерсье.

– Я ухожу и уже не вернусь, – Элиза отстранилась от барона.

– Это и есть причина. Я, так уж вышло, полюбил тебя… и хочу быть с тобой всегда.

– Но это совершенно невозможно, Генрих. Я неживая.

– Я тоже давно уже не живу, – барон попытался обнять княжну.

– Подожди, пожалуйста, подожди, Генрих!

Княжна Элиза подошла к рамам портрета. Казалось, она серьезно задумалась… Черный кот из картины оставил свою земную товарку и приблизился к ногам хозяйки. Мерсье отер с лица пот, обильно проступивший у него, и ждал решения своей судьбы. Внизу донеслось покашливание Джоба: слуга недоумевал, с кем это там разговаривает его хозяин.

– Запомни, я не властна над собою… Но точно знаю, что, если ты поцелуешь меня, то ты перестанешь жить здесь, но там тебе простятся все твои прегрешения и грехи твоих ушедших родственников. Решай сейчас сам! Я же простила тебя все.

– Мне все равно… Я ухожу не за отпущение грехов, а потому что я люблю тебя – такую, как ты теперь, – почти крикнул Генрих.

– Но это лишь видимость, я умерла сто лет назад…

– Весь мир – это видимость. Одна ты для меня реальна, – и барон вновь попробовал обнять Элизу. Она уже не отстранилась, их губы встретились в поцелуе. Страстно целуя девушку, Мерсье почувствовал, как смертный холод стал проникать во все его тело…

Барон уже не мог резко двинуться, не рискуя испустить дух. Твердую статность тела Элизы Перуджины постепенно заменял эфир. Последнее, что видел Генрих, была оплывшая и погасавшая свеча в комнате, а также его кошка, с изумлением следившая, как растворяется в воздухе ее внимательный хозяин. Так умер последний из рода Мерсье.

…Когда верный Джоб, по заведенному обычаю, поднялся к барону, чтобы разбудить его часов в десять утра, он не нашел в кабинете ни хозяина, ни его предполагаемой ночной гостьи. Недоумевая, слуга осмотрел всю комнату, не забыв заглянуть под кресла, но ничего, как нам понятно, не обнаружил. Тогда Джоб машинально бросил взгляд на портрет, принесенный из странного дома. Ужас пронял флорентинца до корней волос. С портрета на него смотрел страшный взор повзрослевшего на несколько лет Генриха Мерсье, барона де Г… Своей правой рукой он обнимал княжну из портрета, также несколько постаревшую, но сохранившую твердый беспощадный взгляд синеватых глаз.

В руках девочки был черный кот, нагло посмотревший на Джоба и оставшийся крайне недовольным этим зрелищем. Фон картины представлял собой не что иное, как убранство той комнаты странного дома, где Марк и добыл полотно. Джоб, не в силах объясниться, вскрикнул и свалился на пол без чувств. Когда Морелли очнулся, никакой картины на стене не было.

7. Развязка

В этом году весна в Париже несколько задержалась… Но вот потеплело, и середина марта обещала быть последним пристанищем снега, уже совсем потемневшего и готовящегося исчезнуть навсегда. «Увы, где прошлогодний снег?» — спрашивал великий поэт. Был конец пятницы, предстояли выходные, и мещане весело переговаривались, обсуждая последние парижские сплетни. Все осуждали короля Генриха, пошедшего на союз с Беарнцем, и нагло грозили присягнуть Генриху Гизу, обещавшему парижанам вернуть их старые вольности и добавить новые. Обсуждали увольнение Кобаля, так и не смогшего отыскать причину исчезновения целого дома по улице Могильщиков. Однажды утром добрые горожане вдруг не увидели ни странного дома, ни чего-либо напоминавшего о том, что он здесь был.

Джоб и Марк мирно сидели в кабачке на улице Фepy и допивали последнюю бутылку крепкого рома. Весенняя погода располагала к пьянству и безделью, а Марк, в последнее время получивший у Плутовье существенное повышение, был полон самых радужных надежд на будущее. Несмотря на произошедшие события, Рапок не разорвал отношений с Джобом, а даже приблизил его к себе. Он справедливо решил, что сто пистолей стоили тех минут страха, которые он натерпелся в странном доме. Да и Джоб, оставшись без места, теперь (уже почти месяц) служил в лавке Плутовье младшим приказчиком; Марк же был теперь самостоятельным торговцем.

После таинственного исчезновения Мерсье Морелли обратился к парижским властям, и они, уяснив суть дела, наложив лапу закона на все имущество барона. Правда, Джоб благоразумно не стал посвящать власти в тайну его исчезновения, а лишь попросил выплатить ему жалованье за последний месяц. Жалованье ему мэрия, конечно, не выплатила, справедливо посчитав, что каждый в этом мире заботится о себе сам. Имущество барона было невелико, и в мэрии не рассчитывали, что родственники проклятого гугенота поедут в Париж за такими крохами. К тому же в это же самое время пропал целый дом, и, как это случилось, не мог объяснить никто.

Выпив свою порцию рома, Морелли, временно теперь снимавший комнату у Марка, вернулся к той теме, что была близка им обоим.

– Значит, было очень уж страшно в этом доме, да?

– Черт бы побрал тот дом да и твоего барона в придачу! – негодующе пискнул благодушествующий Рапок. – Ужасно страшно.

– А отчего же ты заорал тогда? – Джоб уже несколько раз задавал Марку этот вопрос, но тот лишь отшучивался.

– А-а-а… – лицо торговца исказилось от ужаса. – Тогда я увидал в этом ящике с полосами его самого, собственной персоной, вот так.

– Кого его? – не понял Джоб.

– Барона! Он сам встал из этого ящика и протянул мне картину!

– Не может быть! – Джоб решил, что над ним подшучивают. – Барон тогда не отходил от меня ни на секунду…

– М-да… возможно, тот был лишь очень похож на него… – Марк задумался. – Он был в другой одежде, такую сейчас почти не носят… Да, я бы многое отдал, чтоб узнать все об этом.

– Теперь уже его нет… – Джоб задумался. – Он ушел с этой картиной. Куда же?

– Ушел и ушел, что вспоминать былое…

– А все же он был добрый хозяин, – заметил Джоб. – Мы с ним ладили…

– Все этот проклятый дом! – воскликнул Ранок, опорожняя свой бокал.

– Да этот странный дом… Что же он все-таки значил?

– Теперь это и не узнать, – сухо заметил Рапок.

– Очень жаль! Мы многое узнаем слишком поздно…

Приятели переглянулись и на несколько минут важно замолчали.

Челябинск-Чебаркуль, март 1992; январь 1996 г.;

осень 2005 г.

Cмерть музыканта

Памяти Олега Малкова

Каждый пред Богом наг. / Жалок, наг и убог.

В каждой музыке – Бах,/ В каждом из нас Бог…

Ибо вечность – богам, /Бренность – удел быков…

И. Бродский

Детство

Он стоял возле водосточной трубы, изогнутой как фагот, и рукою сбивал порыжевшие сосульки, выглядывавшие из нее. К нему подошел Музыкантик и, немного постояв рядом, вежливо спросил: «Что ты делаешь?». Сказочник, знавший Музыкантика с детства и учившийся пару лет с ним в одном классе, нехотя ответил: «Я кую лед!».

– Можно я тебе помогу? – предложил Музыкантик.

– А ты умеешь ковать лед? – удивился мальчик.

– Я научусь, – замешкался Музыкантик. – Ты научишь меня…

– Я не учитель, я сказочник, – заметил Сказочник. – Впрочем, давай! C тобой будет не так скучно…

– Я тоже люблю сказки, и еще анекдоты.

– Да я и смотрю, ты у нас умник, – усмехнулся Сказочник. – Только что-то ты молчишь все уроки…

– А я не глупее тебе, – заметил Музыкантик, – просто учусь на трояки. В школе у нас объясняют плохо.

– Таким, как ты, и объяснять ничего не надо, как наша Вера Васильевна говорит! Все так поймете – лет через десять.

– Так что – играем вместе? – уточнил будущий музыкант.

– Ладно, играем вместе, только, чур, не надоедать! – решил будущий писатель.

– Не буду, а ты, если что…

– Вообще-то я всегда играю один, так интересней, – пояснил ситуацию Сказочник.

– Одному скучно, – улыбнулся Музыкантик.

– Мне весело, – был ответ.

Дети немного постояли рядом, по-очереди сбили все оставшиеся сосульки и разошлись по домам; каждого звала его судьба… Снова сошлись мальчики в конце третьего класса, когда надо было готовить выпускной праздник для четырех классов начальной школы. Музыкантика определили в группу поддержки основной группе выступающих от класса, где в числе танцующих девочек и поющего дуэта Любы-Лены солировал и наш Сказочник с чтением патриотического стихотворения о дедушке Ленине и счастливом детстве октябрят. Сказочник заканчивал первый этап школьной жизни на одни пятерки, а Музыкантик с трудом вышел в конце года на «хороший» аттестат. Но они вновь почувствовали потребность друг в друге, к тому же и жили неподалеку.

В апреле Музыкантик побывал дома у Сказочника и поразился тому миру, который существовал в комнате друга и который открылся его изумленным глазам. Сказочник чувствовал потребность в настоящем друге, и Музыкантик давно этого хотел. У Сказочника не было отдельной комнаты, а был лишь угол, отгороженный от единственной комнаты квартиры старым тяжелым шифоньером. Там стоял огромный диван, пять не распакованных книжных полок, образующих стол, на котором располагалось пластилиновое Царство из вылепленных Сказочником человечков, ящик с игрушками, вот, пожалуй, и все… Но для Музыкантика, не видевшего у себя дома ничего, кроме узкой кроватки и общего с братом письменного стола, такой Угол казался целым миром с его сказочным создателем.

Музыкантик заворожено следил, как разыгравшийся Сказочник устраивал грандиозные битвы на импровизированном столе, казнил своих пластилиновых подданных, а потом подстраивал им пышные проводы в лучший мир, откуда они, правда, все возвращались с залепленными ранами и приставленными головами, но с другими именами и иными характерами. Музыкантик с ужасом наблюдал, как в руках неукротимого создателя оживают пластилиновые люди и начинают говорить, двигаться и чувствовать, но при этом неуклонно приближаться к уготованной им гибели. Иногда он просил Сказочника подарить ему одного из понравившихся слепленных героев или хотя бы не убивать его, но тот не слушал друга, продолжая свою игру в жестокую жизнь. В этот момент Сказочник как будто держал в руках весь мир, он чувствовал себя в эти минуты Вседержителем… С течением лет дети нечасто встречались вне школы и мало разговаривали между собой, но уже ощутили какую-то странную нить, стянувшую их души.

В школе они почти не общались, так как каждый вынужден был мириться с отведенной ему ролью – круглого отличника и скромного тихони. И выход за рамки этой навязанной роли никем бы из окружающих не приветствовался. Встречаясь, ребята никогда не говорили о школьных делах, у них имелись другие темы. В эти годы оба пережили глупую влюбленность в одну и ту же девчонку-одноклассницу, но это не сблизило и не отдалило их. Сказочник продолжал разыгрывать уже прочитанные, а не выдуманные, как прежде, сюжеты в своем воображении, а не на пластилиновом Столе. Музыкантик же взял в свои слабые руки нежную гитару и потихоньку играл на ней по вечерам, подумывая о несовершенстве современного мира. Он в это время стал слушать различные гитарные напевы, и это как-то мирило его с окружающим равнодушным миром.

Выпускной бал застал друзей на разных этапах жизненного пути: Сказочник свято верил в собственный светлый путь, Музыкантик не очень представлял себе, что будет с ним дальше. На выпускном бале в школе все чествовали Сказочника, закончившего школу на одни «пятерки», a тихого Музыкантика в суматохе как-то даже забыли поздравить. «Жизнь не проживешь на „пятерку“», – подумал погрустневший Музыкант, пока радостный Сказочник глупо барахтался в руках лживой старушки-славы.

Юность

Их юность проходила разновременно. Пока Музыкантик в тяжелых кирзовых сапогах два года топтал землю родной Отчизны, Сказочник умственно рос в Билибинском университете. И там он был почти на первых ролях, разнообразя скучные зубрежки и чудные ночные чтения произведений наших и зарубежных классиков походами «по пиву» и дружескими студенческими попойками, устраиваемыми чуть ли не через день.

Музыкант попал в строй-роту на какую-то отделенную «точку» в Бурятии. Армия тяготила его, служил он крайне неохотно. По целым дням Музыкант уныло копал лопатой (главным боевым оружием) какие-то никому не нужные рвы и окопы, выполнял бессмысленные указания глуповатых командиров, отжимался и подтягивался. Приходя в казарму, Музыкант, усталый и внутренне опустошенный, даже и не пытался брать в огрубевшие руки расстроенную гитару с непристойными наклейками на корпусе, которая неизменно присутствовала в месте солдатского отдыха. С сослуживцами он общался мало, перед «дедами» не выслуживался, но и за себя умел при случае постоять. Но «брызнул свет – и мрак исчезнул». В захудалой армейской библиотеке Музыкант раскопал новенький, по-видимому, ни разу не раскрытый до этого экземпляр «Евгения Онегина». Музыкантик смутно помнил что-то отрывочное из этого романа Пушкина, бегло прочитанного в детские годы и отчасти усвоенного в рамках школьной программы. То, что понял он, заново открыв Пушкина, потрясло и очаровало его.

Несколько дней Музыкантик ходил, как ошпаренный, на работе что-то бессмысленно бормотал, припоминая волшебные строчки. Другие солдаты-одногодки косились на него с недоумением; и раньше-то не особо разговорчивый Музыкант, после чтения «Онегина», вовсе ушел в себя. Сержант-дед, не выдержав как-то длительной паузы между вопросом и предполагаемым ответом Музыканта, ткнул его кулаком в нос и посоветовал обратиться к врачу по психам. Музыкант ничего ему не сказал, но, вытирая кровь, так посмотрел на старослужащего, что «дедок» на минутку оторопел и трусливо попятился… Блеск Пушкинского гения навсегда отравил жизнь сразу повзрослевшего Музыканта. Он вдруг ясно осознал, для чего родился и зачем он умрет. Нужно было только дождаться конца срока службы. «Ведь служба и творение – две вещи несовместные», – решил Музыкант.

Сказочник между тем, наслушавшись и начитавшись самых разнообразных поэтов, неожиданно заключил, что и сам он – незаурядный пиит. При этом, даже не написав на тот момент ни одного стоящего стихотворения, он почему-то решил, что писать станет гениально (не меньше, но, слава Богу, и не более того). Окончательно осознав себя гением, сказочник, обернувшийся в Писателя, успокоился на счет своей дальнейшей судьбы и предался «веселой легкости бездумного житья», между делом создавая шедевры молодежного пера и громко зачитывая их своим собратьям-студентам за кружкой пива или стаканчиком портвейна.

Однако рассылка стихотворных произведений по редакциям всех толстых журналов не вызвала ответного, запланированного Писателем, восхищения. Ответы из столичных редакций приходили либо уклончивые и советующие продолжать писать, либо разгромные и от того немного бестолковые. Стихи при этом возвращались Писателю с унизительными пометками, указующими на неправильные ударения и неточность рифм, хотя все известные ему поэты только и делали, что грешили тем же. Несколько опешив, Писатель напялил на себя мантию непризнанного гения и продолжил запои, читая ошалевшим от откровенности собутыльникам свои новые вирши. Стихи у него действительно выходили немного жуткими и были наполнены призывами покончить с «бесовством русской ночи». На третьем курсе Писатель предался размышлениям о сути человечьего бытия и нелепости земной жизни. Он едва не вылетел в открытое окно девятого этажа в полном соответствии со своими думами, но вовремя сел за стол и погрузился в «настоящее» творчество…

Писатель, отринув сочинение виршей, решил написать «нетленный» роман, который бы охватил Россию, в очередной раз оказавшуюся на распутье в те годы, со всех сторон – экономической, политической, нравственной и, если получится, духовной. Его тогдашний приятель и сокурсник Владимир, писавший под модным псевдонимом Колчак Деникинский, одобрил сие решение и обещал поддерживать собрата. Роман этот под рабочим названием «Подонок», хотя и шел с трудом, в тихую ночную пору, но сочинялся понемногу. Писатель несколько успокоился, погрузившись в технические детали писательского ремесла.

Музыкант, с нетерпением ожидая конца службы, также мечтал об одном – вернуться к настоящему творчеству…

Зрелость

Когда приятели встретились вновь, они уже стали другими. Музыкант вдруг сделался дерзким и насмешливым – он знал, чего хочет, и знал теперь себе цену. Искусство требовало жертв, и он был готов с радостью принести их. Музыкант мог по целым суткам не вылезать из своей квартиры, играя и слушая великую музыку. Он рад был бы работать без отдыха, но его организм бунтовал против этого. Музыкант торопился, ему казалось, что он и так слишком много времени растратил понапрасну. Писатель устроился в Городе более вольготно – он мог валяться на пляже по целым дням, работал мало и неохотно. Поленившись завести подругу на лето, Писатель таскался на близлежащие озера один или со случайными друзьями – мнимыми поклонниками его таланта.

Сила обстоятельств снова столкнула их – они сошлись. Писатель, месяца за два до возвращения Музыканта из армии, получил от него пару писем, в которых, помимо общих рассуждений о жизни и службе как таковой, были и написанные Музыкантом стихи. Одно из стихотворений сразу запоминалось, оно называлось «Прощание» и начиналось приблизительно так:

Прощай, Борятия! Край грубых мерзких рыл,Край дикости и тупости, в которомДва года, средь дерьма, и сам я гнил,Но жил и выжил! Светлый час пробил…

Далее автор искренне сожалел о двух годах жизни, потраченных напрасно и «закопанных за тем вон косогором», надеялся на то, что никогда не окажется в этих краях впредь, верил в то светлое, что ожидает каждого при его возвращении на родину. Писатель написал Музыканту ответное теплое письмо с присовокуплением свеженького текста собственного сочинения, при этом он немного посетовал, что близкое знакомство с текстом «Онегина» прорывается в стихах Музыканта в каждой строфе. На это письмо Музыкант ничего не ответил, и, вернувшись, никогда не напоминал о своем поэтическом опыте.

… Между тем не так уж и много дней оставалось скоротечному уральскому лету. С каждым днем природа неуклонно приближалась к своей осенней старости, чтобы умереть зимой и вновь воскреснуть весною. Писатель значительно резче, чем обычно, ощущал это движение, потому что подходил срок окончания его безалаберной жизни. Наступало время последнего года обучения в университете, а там и постоянной большой работы – то ли в школьном образовании, то ли в каком-нибудь стоящем издании областного уровня… Музыкант также с нетерпением ждал осени, ибо заканчивалась пора его вакаций, что означало возвращение в музучилище, куда он поступил буквально перед призывом в армию. Само возвращение в музучилище не вызывало у него приступа энтузиазма, так это означало со-ученичество с людьми, не понимающими в Музыке ни звука, выслушивание глупых советов от неудавшихся в прошлом музыкантов – преподавателей этого «музилища». Однако это новое обращение к музыке, возможность пополнить багаж своих музыкальных знаний и технических приемов – все это не могло не радовать Музыканта.

Приятели стали чаще встречаться и беседовать между собой. Их встречи никогда не походили одна на другую; они говорили о чем угодно: о Боге, о Жизни вечной и жизни простой, о любви и женщинах (что было, по их мнению, не одно и то же), о прошлом и будущем. Писатель чувствовал себя более опытным в этих важных вопросах, больше говорил, а, когда молчал, снисходительно слушал. Музыкант же, напротив, всегда старался дойти до истины, если таковая имелась, для чего готов был даже выслушивать поучения велеречивого Писателя. Несмотря на то, что каждый из них считал другого полным профаном в деле, которому сам служил, их беседы почти никогда не принимали резкого оборота. Так они и ходили вечерами по потускневшему осеннему Городу, громко разговаривая, цитируя классиков и распугивая мирных зазевавшихся прохожих… Однажды они вдруг заговорили о сущности любви. Музыкант вопросил Писателя:

– А разве в любви невозможно счастье?

– Нет, дружок, невозможно!

– Как же так? Что же ты скажешь на море стихов о счастливой любви?