Час до полуночи

Вадим Астанин

Час до полуночи

Наваждение

Если бы у меня был пистолет, то я бы застрелился. Ей-богу, застрелился. Не раздумывая. Без всякой предсмертной записки, без всяких возвращённых долгов и без всяких прощальных встреч и звонков. Просто взял, да и застрелился. Даже не сходив в туалет, не почистив зубы и не позавтракав. Я бы застрелился без предисловий. Если бы у меня был пистолет. Я бы вытащил обойму, выщелкнул бы из неё все патроны, один за другим, потом собрал их в кучку, шестнадцать раскатившихся по лакированной столешнице патронов, выбрал из них тот единственный, несущий верную смерть. Загнал выбранный мною патрон в патронник и приставил бы пистолет стволом к подбородку, взвёл бы курок и нажал на спусковой крючок. Наверное. Очень может быть. Покончил со всем разом, единым махом перечеркнул бы своё никчемное существование. Наверно, это было бы правильно. Честно. Смело, по-мужски. Мне думается, это было бы справедливо. Если бы у меня был пистолет. Скорее всего, я бы не слишком долго раздумывал. Скорее всего… Забавно, но у меня уже есть пистолет. Точнее, у меня есть два пистолета. Первый, тридцатизарядный, я держу в фирменной коробке. Коробка из красного дерева, крышка изнутри обшита бархатом. Сверху на крышке знак известной оружейной фирмы, затейливый щит с изящными вензелями конструктора и основателя семейного дела. Тот пистолет заперт в стенном сейфе. Второй — пистолет служебный. Шестнадцатизарядный, полуавтоматический. Калибром — девять миллиметров. Его я ношу на работу. Обычно он находится в поясной кобуре. Ложась спать, я кладу его под подушку. Получается, что этот пистолет всегда при мне. Я с ним неразлучен. Выходит, что он — моя семья. Моя жена и мой ребёнок. Мой лучший друг и моя любовница. Шестнадцатизарядный, девятимиллиметровый друг, уютно устроившийся в потертой кобуре на правом боку, скрытый под тканью пиджака или стёганой подкладкой кожаной куртки. Безотказный товарищ, лишенный всех человеческих слабостей, вкупе с недостатками: усталостью, страхом, ревностью, недоверием, завистью и обладающий неоценимым преимуществом: верностью.

Только не подумайте, что я тип с суицидальными наклонностями. Я не страдаю скрытым комплексом самоубийцы и не подвержен частым сезонным депрессиям. Нет, конечно, депрессии случаются и у меня, особенно на следующее утро после хорошей пьянки, когда голова раскалывается от боли и мучает похмельная жажда, но не до такой степени, чтобы хотелось пустить себе пулю в лоб. Хотя бывает, одиночество иногда заедает так, что спазм подступает к горлу.

Я живу в городе, который никогда не спит. В стране, которая работает двадцать четыре часа в сутки. Вы скажете, что один такой город уже есть на земле и называется он… Правильно. Но всё-таки… Назвав его вы всё же ошибётесь. Таких городов много. В Америке, в Европе, в Азии, на Дальнем Востоке, в Японии, в Австралии. Десятки, если не сотни мегаполисов, застроенных небоскрёбами, сияющих электричеством улиц и неоном рекламы, заполненных нескончаемыми потоками автомобилей и табунами туристов, увешанных сувенирными значками, сумками, фотоаппаратами и видеокамерами, дружно пасущихся на тучных равнинах искусства и культурных достопримечательностей, клерками и офис-менеджерами, мечтающими о головокружительной карьере в корпоративном секторе, брокерами и трейдерами, финансовыми аналитиками и воротилами теневого бизнеса (всеми этими наркобаронами, торговцами оружием, хозяевами подпольных казино, киднепперами, шантажистами, вымогателями, содержателями борделей), работягами, проститутками и бомжами. Финансовые, промышленные, научные центры. Такие разные и такие неотличимые друг от друга города — высокотехнологичные продукты мировой глобализации — отнивелированные по единым лекалам транснациональных корпораций, ни в грош не ставящих границы и не признающих традиции и национальную самобытность народов.

Моя контора размещается на семнадцатом этаже «Джей Вудсворт Билдинг Фолл». Моя она не потому, что принадлежит мне, а потому, что я в ней служу. Контора называется «Детективное агентство Баррингтона» и заправляет в ней Говард Уортон Баррингтон, правнук того самого Джоржа Джемисона Баррингтона, знаменитого ганфайтера и дуэлянта с Дикого Запада по прозвищу «Быстрохват», заложившего в далёком XIX веке фундамент семейного бизнеса, исправно кормящего вот уже четвёртое поколение Баррингтонов.

Говард отличный бизнесмен. В семье его называют революционером и ниспровергателем основ. Говард не боится рисковать. Он расширил дело, открыв новые отделения «Детективного агентства Баррингтона» по всему Западному побережью, создал Академию частного сыска, профинансировал создание Независимого института виктимологии и криминалистики, организовал Общественную лабораторию судебно-медицинской экспертизы.

Его знают также как щедрого благотворителя. Он учредил Народный фонд помощи жертвам насильственных преступлений и Фонд помощи заложникам. Кроме того, он входит в попечительский совет Фонда вспомоществования семьям сотрудников правоохранительных органов, погибших при исполнении служебных обязанностей и Национального фонда полицейских-инвалидов. Он убеждён, что каждый порядочный гражданин должен безусловно помогать людям, оказавшимся в стеснённых жизненных обстоятельствах не по своей воле, любым доступным ему законным способом. В этом убеждении кроется суть его разногласий с отцом, почтенным Эзрой Баррингтоном, считающим всякую благотворительность не чем иным, как глупой и разорительной причудой, увеличивающей и без того значительную армию откровенных бездельников, нахлебников и попрошаек. Эзра без устали твердит, что деньги не возникают из ничего. Они не вырастают на грядках, не сыпятся с неба. Деньги зарабатываются упорным, каждодневным трудом, зачастую с потом и кровью. Деньги требуют к себе самого серьёзного отношения. Деньги нужно уважать, деньги нужно любить, деньги необходимо лелеять, беречь и накапливать. Произнося «лелеять, беречь и накапливать», Эзра Баррингтон гневно супил брови и стучал палкой по полу, или столовым прибором по столу. В зависимости от того, где происходил неприятный разговор с Говардом: в гостиной, или столовой комнате. Однажды он даже швырнул вилкой в сына. На счастье, Говард успел вовремя уклониться. Вилка пронеслась мимо его уха и со звоном отскочила от стены. Говард растерянно улыбнулся, а почтенный Эзра Баррингтон, сохраняя ледяное спокойствие, поднялся из-за стола и удалился в кабинет, ничуть не раскаиваясь в содеянном. Инцидент не имел продолжения, отец и сын усиленно делали вид, что ничего экстраординарного не произошло, однако в их отношениях наметилось некое охлаждение и возникла некоторая ощутимая неопределенность. Впрочем, вскоре они помирились, аккурат на юбилее тётушки Доротеи Арчер. Торжественно пожали друг другу руки, обнялись и вслед за тем опять поругались, теперь из-за ста тысяч, перечисленных Говардом Баррингтоном закрытому пансиону для трудных подростков в Граундвилле. Эзра накричал на сына, обозвал его «тупым идеалистом» и «расточительным прохвостом». Говард обозвал отца «старым маразматиком», «ничего не понимающим консерватором», извинился перед расстроенной тётушкой, откланялся гостям и уехал. Что не помешало старому Говарду вскоре передать бизнес сыну и с чувством выполненного долга удалиться на покой: ловить марлинов в южных морях, кататься на горных лыжах в итальянских Альпах, пить кофе и почитывать «Financial Times» на террасе фешенебельного швейцарского отеля с видом на Женевское озеро. «Чертовски неприятно оставлять дело этому сукиному сыну, но что поделаешь? Я уверен, только он способен по настоящему эффективно управлять нашими активами и не допустит нашего банкротства. Только ему я доверяю до такой степени, что готов терпеть все его гнусные выходки и выслушивать все его мерзости, произносимые в мой адрес. Он крепкий профессионал и не пустит семейный капитал по ветру». Так называемые очевидцы утверждают, что именно эти слова произнёс Эзра Баррингтон в присутствии юристов и доверенных сотрудников, ставя последний раз свою подпись на документе в качестве председателя Совета директоров и президента компании «J.J.Barrington & Sons».

Ежедневные пробки — неизбежная плата за предполагаемый комфорт городской жизни, обращающая его (то есть комфорт) в собственную неприглядную противоположность. Уличные заторы спонтанны и непредсказуемы, они подобны речным водоворотам, внезапно возникающим на водной поверхности то тут, то там, разрастающиеся из тонких прерывистых струек до широких крутящихся воронок, вбирающие в себя плывущий мусор, жухлые травинки, щепки, упавшие листья, сучковатые ветки, трухлявые коряги, жженые спички, пустые мятые пластиковые бутылки и как-то сразу, необъяснимо вдруг, в один приём, моментально распадающиеся и исчезающие в толще речного потока. Образ водоворота я почерпнул из новеллы американского писателя-романтика позапрошлого века, отца литературы фантастического детектива и хоррора Эдгара Аллана По. Описанные По ужасы низвержения в Мальстрём настолько впечатлили мою нежную подростковую душу, что после я долгое время с опаской влезал в любой водоём, размерами превышающий ванну, а вид бурлящей в джакузи воды немедленно вызывал во мне отчётливые рвотные позывы. К счастью, страх этот не принял хронической формы и как-то сам по себе, незаметно сошёл на нет, так, что вспоминая потом о терзавшей меня водобоязни, я совершенно искренне не понимал, чего же я столь сильно боялся.

Я набрал на пульте навигатора запрос: «Пробка на Пятьдесят второй улице. Объезд». Навигатор, подключившись к сети департамента городского дорожного регулирования, мигнул синим огоньком — получена сводка. Вывод был неутешителен. Хвост застрявших в заторе машин тянулся на два километра, от узкого горлышка на пересечении Семьдесят шестой и Девятнадцатой до развязки на Двадцать третьей, где стоял мой hummingbird. savanna. Жёлтая извилистая линия отмечала оптимальный маршрут объезда. Крюк почти в десять с половиной километров. Может быть, этот путь и был наиболее приемлемым, с точки зрения электронного мозга навигатора, однако меня он совсем не устраивал. Проще и быстрее было добраться до работы на метро.

Я связался по рации с транспортным диспетчером: «hummingbird.savanna», бортовой номер 5678 TVA, оставлен на Пятьдесят второй. Причина: дорожная пробка. Доставить по адресу: 1689, Сто двадцать пятая улица, «Джей Вудсворт Билдинг Фолл», корпоративная стоянка «J.J.Barrington & Sons». Заявитель: гражданин, идентификационный номер: 243859361».

Диспетчер неприветливо буркнул в ответ: «принято» и дал отбой. Протиснувшись между стоящими машинами, я выбрался на тротуар и спустился в метро. Метро нынче уже не то, что раньше. Миновали те времена, когда людям приходилось толпиться на открытых платформах, втискиваться в битком набитые вагоны, терпеть духоту и неприятное соседство, испытывать непроизвольный страх, оказавшись ночью в пустом вагоне один на один с подозрительным попутчиком, шарахаться от молодых наглецов. Исчезли, и рассчитываю навсегда, эти крикливо разодетые, курящие, сквернословящие, задирающие окружающих, непрерывно сплевывающие на пол девочки и мальчики, как исчезли трущиеся вокруг женщин тихушники-извращенцы всех мастей и окрасок, пускающие слюни и норовящие выставить своё интимное хозяйство непременно на всеобщее обозрение, или задавленные хроническим невезением самоубийцы, готовые без раздумий сигануть под колеса подъезжающего к станции локомотива.

Поезда на магнитной подушке бесшумно несутся в трубах подземных тоннелей, стенки которых надёжно отделяют перрон от состава, и останавливаются точно напротив закрытых проёмов, открывающихся синхронно с входными дверями вагонов. Число пассажиров в вагоне всегда ограничено количеством посадочных мест и правило это соблюдается неукоснительно. Любой нарушитель рискует свободой. Штрафы до того огромны, что подавляющее большинство наказанных граждан не в состоянии их оплатить и вынуждено отрабатывать недоимки в долговой тюрьме.

Залы станций чисты и просторны. Играет негромкая музыка, цифровые экраны беспрерывно транслируют рекламные ролики, торговые автоматы вдоль стен празднично сверкают хромом боков, надраенных до зеркального блеска, мрамор полов соревнуется в благородстве с патиной колонн, декорированных малахитовой плиткой. Ряды кресел по центру, фильтрованный воздух, насыщенный фитонцидами, пахнущий дубом, сосной, эвкалиптом, бегущая строка на информационных панелях, полицейский в прозрачном стакане дежурного поста, магнитная рамка на входе, камеры скрытого видеонаблюдения, компьютерное сопоставление образов, молекулярные анализаторы взрывчатых веществ, круглые шляпки дозаторов, служащих для распыления снотворного газа, острые жала стационарных парализаторов, реагирующих на всякий, кажущийся угрожающим жест или передвижение. Непередаваемое сочетание личной безопасности и одновременно полной беззащитности, заставляющее сведущего человека, спустившегося в подземку, рефлекторно начать следить за своим поведением и стараться выглядеть и вести себя обыденно. Ничем не выделяться среди окружающих. Не разглядывать вызывающе потолки, не косить глазами на полисмена в будке, не сбрасывать поступающие звонки, не пытаться встать таким образом, чтобы оказаться недоступным для камер видеонаблюдения (потому что скрытым оно является лишь по названию). В общем, стараться не быть подозрительным, что согласитесь, для сведущего человека несколько утомительно, в силу специфики его ремесла. Как можно не думать о белых обезьянах, если поисками белых обезьян ты занимаешься по роду твоей профессиональной деятельности?

Я посмотрел на часы. Что делать, все, кто куда-нибудь опаздывает, нервно поглядывают на часы, как будто такое частое разглядывание хронометров может им хоть чем-то помочь, кроме того, что позволяет лишний раз убедиться в их (хронометров) исправности. Мои часы были исправны, и я катастрофически не поспевал к утренней летучке, которую, по упорно циркулирующим слухам, должен был посетить сам мистер Говард Баррингтон, периодически слетающий с недосягаемых корпоративных высот в поле и устраивающий спонтанные набеги на службы и отделы подвластной ему империи с целью проверки текущего состояния дел непосредственно на местности.

Завибрировала прикрепленная к мочке уха клипса «ресейвера». Я включил микрофон.

— Деккер, ты где? — спросил мой напарник, Крейг Форстер.

— Я? Торчу в подземке. Жду поезд.

— Можешь не торопиться, Деккер.

— Отчего так?

— Старик уже в берлоге. Устроил там форменный разгром. Гоняет всех в хвост и в гриву. Бедняги массово каются в грехах и дружно натирают мылом петли.

— По тебе не скажешь, Форстер.

— Мне повезло. Я не успел. Чуть-чуть.

— С этого дня нарекаю тебя «Счастливчиком». «Счастливчик» Форстер.

— Обхохочешься, — проговорил Крейг. — Где встречаемся?

— Как обычно…

— … у кофейни «Олд Корк Оук».

На самом деле «Олд Корк Оук» никакая не кофейня, а типичная американская закусочная, отличающаяся от других типичных американских закусочных тем разве, что помимо кофе, приготовленного в автоматических кофейных машинах, посетителю могут предложить свежую газету, журнал или подшивку газет за неделю на выбор. Не те электронные газеты, закачиваемые из сети в ньюсридеры, а самые что ни на есть настоящие, то есть напечатанные типографской краской на листах бумаги, традиционным газетным шрифтом, с фотографиями, иллюстрациями, тиражом и редакционным списком, от главного редактора до корректора и наборщика макетов. Курьёзная эклектика: картофель-фри, черничный пирог, бутылочки кетчупа, официантка, разливающая кофе, венская булочка и шуршание газетных страниц. Добавьте к этому огромную, постоянно включенную цифровую панель, настроенную на спортивный, либо новостной канал и получайте на выходе завершённую картину мультикультурного бедлама, царящего в «Олд Корк Оук» при благосклонном попустительстве владельца.

Крейг Форстер устроился в дальнем углу закусочной. Он занял тактически выгодную позицию (спиной к стене, лицом к дверям), откуда мог с легкостью наблюдать за обстановкой, не рискуя своим уязвимым тылом и открытыми флангами. Завидев меня, он приглашающе воздел руку. Я подошёл к его столику. Крейг, не говоря ни слова, подвинулся. Он просматривал утренний выпуск «Городского курьера». Газета была раскрыта на «Полицейской хронике». Я с любопытством взглянул на страницу.

— О чём пишут?

— Ничего особо сенсационного. Бытовуха, главным образом. Слухи, скандалы, разоблачения. Взятки, хулиганства, кражи, семейные разборки. Мелкие подробности.

Крейг подозвал официантку.

— Кофе моему напарнику, венскую булочку, абрикосовый джем, масло.

— Что-нибудь ещё?

— Мне нет. Деккер?

— Жареный картофель, хорошо обжаренный бифштекс, сырные крекеры и ванильное мороженое на десерт.

— Гурман, — фыркнул Крейг. — Пожиратель калорий.

— Жалкий завистник. Лучше придумай нам алиби.

— Были на задании.

— Банально. Тупо. Тривиально.

— Сойдёт. Дело Атчесона. Мы опрашивали свидетелей. Точнее, свидетеля. Элизабет Липман, 21432, Эртон авеню.

— Результат?

— Неутешительный. Свидетель отсутствовал.

— А почему задержались?

— Попали в пробку, — ехидно напомнил Форстер. — На Пятьдесят второй улице.

— С Липман слабовато получается.

— Не волнуйся. Для того и существуют напарники, чтобы надёжно прикрывать задницы своим напарникам. Главное, придерживаться согласованной версии и не потеть. Липман действительно нет в городе. Я проверял. Не долее, чем пять часов тридцать пять минут назад, по стандартному времяисчислению, она усвистала «Регулярным Лунным экспрессом» прямиком на Дайсон-сити. Море чего-то там.

— Море Спокойствия.

— В точности, — Крейг отложил газету.

«Текущие события» на экране сменились «Экстренными новостями». Бармен добавил звук. Показывали старт научной экспедиции к Тритону. Корреспондент брал интервью у астронавтов. Астронавты ослепительно улыбались в объектив телекамеры и приветственно махали руками. Корреспондент был деловит и серьёзен. В завершении репортажа оператор дал общий план. Астронавты в оранжевых скафандрах выстроились на пандусе. Корреспондент скороговоркой вещал о героизме, предназначении и бремени белого человека, напряжённо указывая на корпус ракеты, зажатый причальными фермами. Астронавты гуськом полезли наверх, один за другим исчезая из кадра. Оператор развернул камеру. Корреспондент сорвался с места и побежал к гостевым трибунам. Изображение космодрома рывком поменялось. Красивая женщина-репортёр, стоя на фоне дымящихся развалин, взволнованно повествовала о серии взрывов, произошедших в различных частях страны: «… как минимум десять подтверждённых случаев за последние три недели. Полиция отказывается давать комментарии, но, судя по информации, полученной от не называемого источника, силовые ведомства почти утратили контроль над ситуацией. До сих пор остаются неизвестными ни исполнители, ни организаторы террористических атак, жертвы которых, по самым приблизительным оценкам, составляют от двух до семи тысяч человек. Такой разброс в количестве погибших объясняется тем, что все террористические акты совершались либо в час пик, либо при большом скоплении народа. Объектами нападения становятся супермакеты, кинотеатры, офисы крупных компаний, выставки и корпоративные съезды. Также неизвестен тип применяемой террористами взрывчатки. Очевидцы преступления рассказывают о всплеске нестерпимо яркого света, крутящейся воронке, опоясанной огненным кольцом, пожирающей всё вокруг себя, искривляющемся пространстве и необычайном физическом состоянии, при котором свидетели как-бы находились единовременно и неразрывно в прошлом, настоящем и будущем, с чем связаны не поддающиеся логическому объяснению случаи предсказания очевидцами грядущих, близких и достаточно отдаленных по времени событий. Со слов того же не называемого источника, во всех десяти нападениях было применено взрывное устройство, изготовленное по технологии создания так называемых нестабильных черных микродыр, рабочий образец которого был украден из Агентства по разработке передовой оборонной техники Министерства обороны несколько лет назад. Источник описывает его как компактный плоский ранец для скрытого ношения под верхней одеждой, оснащённый выносным кнопочным детонатором. Устройство разрабатывалось по заказу Командования специальных операций Сухопутных войск и предназначалось для вооружения армейских диверсионных подразделений. Если предположения источника верны, мы имеем дело с превосходно законспирированной и отлично подготовленной террористической организацией…»

— Нереальная история, — заметил Крейг, подцепляя ножом масло и саркастически хмыкнул. — Откровеннейшая ложь, — он погрозил репортёрше, — всем известно, что обокрасть Агентство невозможно.

— То есть ты сомневаешься, что из Агентства выкрали прототип оружия и веришь тому, что оно сделано на основе распадающихся чёрных дыр?

— Оглянись вокруг, Деккер. Электродвигатели в машинах питают от аккумуляторов размером с мизинец. Аккумуляторы обеспечивают запас хода в полторы тысячи километров и заряжаются через обыкновенную электророзетку. Роботы добывают гелий-3 на Луне и никто ими не управляет, потому что они укомплектованы эвристическими чипами квантовой памяти «RISk.semiconductor». Эти самые чипы производит Россия в «Российском Центре Инноваций «Скол-ко-во»» и продаёт вместо нефти, газа, пеньки, мёда, воска, дёгтя и креозота. Проблема стабильного удержания пучка плазмы в магнитном поле решена, благодаря чему построен «ТОКАМАК-80», самый безопасный термоядерный реактор, работающий на гелии-3. Атомные станции выводятся из эксплуатации и заменяются на термоядерные, что даёт практически неисчерпаемый ресурс дешёвой энергии. Исчезла угроза энергетического кризиса и опасность загрязнения природы радиоактивными отходами. За пределами Солнечной системы обнаружена планета с пригодными для жизни условиями и к ней прямо сейчас отправляется пилотируемый корабль, оборудованный каким-то хитрым приводом, позволяющим развивать сверхсветовую скорость. В нынешнем мире происходит столько необыкновенных вещей, что поневоле начинаешь доверять слухам. Если возможен полёт к звёздам, то вполне допустима и бомба из нестабильной чёрной дыры. Почему бы и нет?

Крейг продолжает витийствовать, но я его не слушаю. Я наблюдаю за барменом. Бармен разговаривает с клиентом. Лицо у бармена недовольное. Клиент стоит ко мне боком. На нём спортивная ветровка с накинутым на голову капюшоном, широкие брюки и ботинки на толстой подошве. Бармен нервно трёт стойку тряпкой. Он явно растерян. Клиент опирается локтем о стойку. В его кулаке зажат некий предмет. Бармен убирает тряпку. Клиент опускает руку и начинает ритмично постукивать кулаком. Бармен отступает к кассе. Лицо бармена отражает мучительную внутреннюю борьбу.

— Чёрт побери, — внезапно догадался я, — его же грабят!

Вот так, с виртуозной наглостью, вымогают у бармена деньги и бармен, думается, собирается выполнить требование злодея. Чем же он был напуган? Парень не вооружён, если только не прячет оружие в кармане. Но его руки… Что руки? Его руки на виду… Правая на барной стойке. Конечно, не исключено, что парень левша. Хотя, левый карман вроде бы не оттопыривается, но ветровка чересчур свободная. Не по размеру на парне ветровка… Ветровка. Ветровка у него не по размеру, ветровка скрадывает фигуру, не ветровка, а балахон, под которым без труда скрыть энное количество взрывчатки. Динамитные шашки, к примеру, или связку ручных гранат. Вот оно! Парень обвешан взрывчаткой как рождественская ёлка! И в кулаке у него… В кулаке у него выносной детонатор. Нажмёт на кнопку — и всему крышка… Разнесёт всё и вся в клочья! Поэтому бармен не в меру уступчив… А если представить вдруг, что на парне надет пресловутый компактный ранец и сидящие в кофейне люди, не подозревая того, гипотетически находятся в эпицентре взрыва невероятной мощи… И я, между прочим, в их числе… Что же мне делать?

Убрав осторожно руку под стол, я расстегнул кобуру и снял пистолет с предохранителя. Мысль металась в сознании вспугнутой ласточкой: «Пистолет в нашем деле не помощник». Прикрыв кобуру полой куртки, я неспешным шагом пошлёпал к выходу, следя краем глаза за парнем и барменом. Я старался двигаться как можно более естественно, но каждый шаг доставался мне с большим трудом. Мне чудилось, что я не иду, а тащусь, что к моим щиколоткам прицеплены чугунные ядра, двухпудовые по весу, никак не меньше, что моя шаркающая походка меня выдаёт и налётчик уже раскусил мой замысел: проходя рядом, неожиданно наброситься на него и разоружить.

Попутно я старался лихорадочно вспомнить, что нам преподавали на курсе психологической подготовки: «четыре типа личности… правила коммуникативного контакта… прежде договоритесь, что вам не причинят вреда… лицом к лицу… тогда, когда установлен контакт и достигнуто доверие… беседа не больше, чем с одним террористом… прямой контакт глазами… не поворачивайтесь спиной… следите за пространством, от вашего приближения зависит уровень давления… и наиглавнейшее: ВСЕГДА ИМЕЙТЕ ПЛАН ПО СПАСЕНИЮ!.. … … У МЕНЯ НЕТ ПЛАНА ПО СПАСЕНИЮ! Господи, если бы у меня был пистолет, то я бы застрелился…»

До парня оставалось несколько шагов. Я внутренне напрягся. Хрустальный звон китайских мелодических палочек, подвешенных над входом на секунду отвлёк меня от решительного броска. В кофейню входили полицейские из уличного патруля, снимая защитные шлемы. Я растерялся… и повернул к стойке.

Парень угощался куревом. Неполная пачка «Блэк Пенни» лежала между ним и барменом, и бармен прямо-таки жёг парня презрительным взглядом насквозь, пока тот тащил из початой пачки сигарету и щелкал зажигалкой, высекая огонь. Оказывается, в руке он сжимал зажигалку, дешёвую пластиковую зажигалку, с наклейкой, изображающей Чёрного Плаща, запускающего шутиху.

Бармен посмотрел на меня.

— Пачку «Сайлема», — сказал я, кладя на стойку кредитку, — и зажигалку. Дайте вот эту, с Микки-Маусом.

Вербовщик

Я выбрался из машины и закурил. Сигареты были никакие, наполовину синтетические наполнители и ароматизаторы, наполовину мелкая табачная крошка, завёрнутая в жёлтую папиросную бумагу. Цена им была восемь центов за пачку и продавались они повсюду, в каждой придорожной забегаловке, на каждой заправочной станции, в каждом платном туалете. Ими были забиты все торговые автоматы вдоль трассы и ядовито-жёлтые скомканные пачки были щедро разбросаны по кюветам и обочинам шоссе. Я бы с удовольствием выкурил что-нибудь получше этих омерзительно-кислых на вкус «гвоздиков», но сигарет других марок здесь попросту не было, а свои, купленные в городе, я уже все давно скурил. Последние нормальные сигареты закончились в ста километрах до этого места, и, выбросив в открытую форточку сожжёный до самого фильтра окурок, я клятвенно обещал не прикасаться к местной дешёвой отраве. Моей силы воли и терпения хватило ненадолго. Километров шестьдесят я кое-как справлялся с нарастающим желанием немедленно закурить при помощи никотиновой жвачки, но муки лишенного допинга организма вынудили меня остановиться и нарушить клятву. Зашвырнув купленный блок на заднее сиденье, я с остервенением нажал на педаль газа, выплескивая в скорость накопившееся раздражение и недовольство собой за проявленную слабость. Я гнал не останавливаясь, но через через сорок километров не выдержал и сдался окончательно. Трясущимися руками я разодрал пластиковую упаковку, выдернул из пачки желтый овальный цилиндрик, щёлкнул зажигалкой и втянул в легкие солидную порцию дыма. Вторую сигарету я докуривал без спешки, наслаждаясь самим процессом. Затягиваясь, я смаковал вкус дыма, не обращая внимания на гадкое послевкусие и повышенное слюноотделение. Виной тому были синтетические компоненты в табачной смеси. Я курил, плевался слюной буро-коричневого цвета и был счастлив как верблюд, без приключений добравшийся до листьев (или что там у него вместо листьев) саксаула. Предположим, колючек. Меня окружала природа. Не слишком загаженная и потому очень привлекательная. Я стоял на пригорке, с которого открывался великолепный вид на окружающую меня живописную окрестность. Впереди, по ходу движения, в метрах тридцати от моей машины, находилась придорожная забегаловка, именуемая в народе грубо и незамысловато — «тошниловка», длинное одноэтажное здание, и обязательная автомобильная стоянка перед ним. Огромная вывеска над карнизом обещала недорогие обеды и натуральную выпивку. Стоянка была пуста, только у разбитой и перекошенной бензоколонки тёрся обтрепанный бродяга с тощим походным рюкзаком на плече. Видимо, дожидался попутки. Или того, кто не откажется оплатить ему завтрак. Серая лента шоссе сбегала с пригорка в низину и прямо устремлялась к далёким холмам, рассекая надвое бугристую равнину, усеянную пятнами всклоченной растительности. Лёгкий ветерок овевал мое лицо, неся запах пыльцы, цветущих садов, болотной затхлости, свежескошенной травы и испаряющейся с листьев утренней росы. Кучевые облака неспешно плыли в небе, отбрасывая на землю обширные полосы тени. Я забрался в машину и въехал на стоянку. Бродяга всё так же топтался у колонки, напряжённо вглядываясь в пустое шоссе.

— Эй, друг, — закрыв дверцу, позвал я его, — не составишь компанию?

Бродяга отрицательно качнул головой.

— Может тебя подвезти? Если нам по пути, — я показал направления, — то я мог бы тебя подбросить. Но только до Альбертвилля. У меня там деловое свидание.

— Спасибо, мистер, — хриплым голосом ответил бродяга, — но мне в обратную сторону.

— Как хочешь, парень, — чуть слышно проворчал я, — как хочешь. Было бы предложено. — Но если вдруг передумаешь, — громогласно проинформировал я бродягу, — найдешь меня в закусочной.

Бродяга обалдело уставился на меня и машинально кивнул. Чего я, собственно, и добивался. Ведь это моя работа. Я налаживаю контакты, втираюсь в доверие, устанавливаю взаимопонимание, навожу переправы, набиваюсь в знакомые, перекидываю мостики. Я льщу, восхищаюсь, сочувствую, выслушиваю, поддерживаю беседу, заразительно смеюсь, травлю анекдоты, соглашаюсь, разбрасываюсь бисером, угощаю, рассыпаюсь мелким бесом, угождаю, подлаживаюсь, пью за компанию, надираюсь до чертиков. Всё во мне маска и притворство, я весь не настоящий. Каждый, встреченный мною человек, кем бы он ни был: бедняком или богатеем, здоровяком или хлипким на вид, ребёнком или взрослым, мужчиной или женщиной, видит во мне то и воображает меня тем, кем он или она хотели бы меня видеть, а тем, кем я являюсь на самом деле. Для чего я это делаю? Почему так поступаю? В одной очень старой песенке есть такие слова: «просто я работаю волшебником». Слегка перефразировав эту строчку, я могу дать следующий ответ: «просто я работаю вербовщиком». Я — вербовщик. Headhunter. Охотник за головами. Ловец человеков.

По закону жанра, вслед за этой репликой я должен сообщить читателям историю своей жизни, или своего падения, ибо мое нынешнее занятие мыслится не чем иным, как верхом нравственной деградации личности. По крайней мере, все средства массовой информации либерального и социал-демократического толка клеймят нашу профессию именно такими (либо кое-чем похуже) эпитетами. А то, что этот мутный поток клеветы и дезинформации льётся в мозги и души зрителей невозбранно двадцать четыре часа в сутки, они об этом скромно забывают упомянуть. Спросите, к чему эти упрёки? Да к тому, что помимо нас, у этих писак любимой мишенью служит так называемое отсутствие демократии, толерантности и консенсуса в нашем богоспасаемом отечестве. Якобы, им повсеместно затыкают рты и не дают говорить правду. Они испытывают безмерный административный гнёт и негласное засилье цензуры. Враньё! Будь в нашей стране хоть какие-нибудь ограничения, хоть капля цензуры, хоть намёк на её присутствие, хрен бы они даже мельком упомянули о нашем существовании, не то, чтобы трындели о нас часами. Они бы сидели тише воды, ниже травы и учили бы домохозяек правильно готовить шницели и собирать первоклассников в школу. Цензуры, вот чего нам не хватает, помимо всего прочего. Настоящей, действенной, напористой, боевитой цензуры!

С прочим же у нас реально напряжёнка. Давно, серьёзно и кажется непоправимо. Началось всё с того, что мы одержали триумфальную победу над природой. Кто не знает, был в недалёком нашем прошлом один жизнеутверждающий лозунг: «Мы не ждём милостей от природы. Наша цель — взять их!» И мы взяли. Мы сражались, и мы победили! Только плоды этой победы оказались горькими. Перенаселение, нехватка чистой воды, загрязнённый воздух, отравленная почва, перманентная угроза голода. Конечно, что-то из живой природы уцелело, сохранилось отчасти на периферии и на редких океанических островах, превращенных в дорогостоящие рекреационные курорты и зоны отдыха, но это кое-что всего лишь оттеняло картину всеобщего упадка и разрастающегося коллапса.

Скверно было всем. «Золотой миллиард» штормило, прочих жестоко выворачивало. Города задыхались. Рушилась инфраструктура, санитария и гигиена отправилась ко всем чертям разом. Нищета, скудное питание. Акции протеста, голодные бунты, погромы, массовый исход людей из сельской местности. Вспышки давно забытых болезней, перерастающие в эпидемии, разгул преступности. Всем было ясно, что избыточное население придётся сокращать, и сокращать его придётся любыми доступными способами. Как бы цинично это не звучало. Наилучшим решением была бы очередная по счёту мировая война, если бы не вполне обоснованные опасения, что мало-мальски крупная заварушка непременно перерастёт в полномасштабный термоядерный конфликт с абсолютно предсказуемым итогом. Согласитесь, перспектива гарантированно сыграть в ящик вместо того, чтобы жить долго и, по-возможности, счастливо мало кого обрадует. Однако, если нельзя устроить одно крутое мочилово, то кто мешает организовать множество маленьких войн в странах «третьего мира», где желающих повоевать хватало и хватит вперед на сто лет с гаком. Единственное, что следует помнить — войны должны быть маленькими и контролируемыми. Нельзя допускать, чтобы они перерастали в нечто большое и разрушительное. Объясню для наглядности. На Востоке много таких парней, которым очень не нравятся западные ценности. Кока-кола там, бургеры, сексуальные меньшинства, феминистки, мини-юбки, банки, биржи, армия и транснациональные корпорации. Они прямо-таки страсть как желают замутить против нечестивого Запада Великий Очистительный Джихад. О’кей, доброжелательно заявляем мы. Мы, в принципе, не против. Всякая нация имеет священное право, данное ей Господом Богом, (как бы Его не называли последователи различных религиозных конфессий: Аллахом, Буддой, Кришной, Маниту, Вотаном, Кецалькоатлем, Суперкарго) и Конституцией на истребление себе подобных. Но, простите, уважаемые. Прежде чем начинать вселенскую резню, вы постарайтесь навести относительный порядок в собственных рядах. А то у вас наблюдается всеобщее разброд и шатание. Секты всякие, ответвления, направления… Сунниты, шииты, адамиты, исмаилиты, джебраилиты…

В Африке — межплеменные распри. В Латинской Америке — бесконечная чехарда монархий, диктатур, республик. И везде — территориальные претензии. Так что, не стесняйтесь, подходите. Мы рады вашему визиту и всегда готовы оказать вам дружескую помощь. Мы не откажем никому!

Но, локальные войны не решили, и не могли решить проблему целиком. Для выживания цивилизованному миру, или «золотому миллиарду» (как кому нравиться), пришлось начисто менять привычный уклад жизни. Поступиться завоёванными ценностями. Верховенство права, беспристрастный суд, права личности, демократия фактически были отправлены на свалку. Закон ужесточился до предела, все преступления стали уголовными, всякое правонарушение, даже самое мелкое нынче карается непропорционально жестоко — каторжными работами или смертной казнью. Вредные привычки перестали быть вредными. Табак, алкоголь и наркотики прочно вошли в быт нашего поколения. Некому стало возвышать свой голос и бороться за здоровый образ жизни. Живущие сейчас предпочитают не думать о собственном здоровье и власть это полностью устраивает. Она прагматична в своём интересе. Правительства патронируют Общества просвещённого самоубийства, Женские лиги за распространение абортов, Комитеты добровольной эвтаназии, Движения за бездетные семьи, Клубы атеистического воспитания, Всемирный Храм непримиримых богоборцев, курируют тоталитарные секты, спонсируют террористов и держат на паях международный синдикат киллеров.

К сожалению, этих мер оказалось явно недостаточно. Человечество упрямо не желало быстро сокращаться. И тогда собрались просвещённые умы, и устроили дебаты и высказали Идею. Идея была рассмотрена и признана перспективной. И родилась Инициатива. Инициатива по освоению Солнечной системы. И был разработан План. План колонизации. И была принята Программа. Программа по переселению. И появились мы. Вербовщики.

Без ложной стыдливости замечу: мы спасаем настоящее и даём шанс будущему. Ибо, чем бы были Инициатива, План и Программа без нас, рядовых исполнителей, как не набором строк, параграфов, ссылок и уточнений, сухих цифр и абстрактных графиков. Пустое умствование высоколобых интеллектуалов. Верно, не мы запустили этот исполинский механизм. Но мы не даём ему заглохнуть, мы обеспечиваем его топливом, мы денно и нощно заполняем его бездонные цистерны горючим, драгоценным субстратом — живой плотью и кровью. Мы — рабочие пчёлы, вечно в разъездах, всегда на пределе. Наши нервы расшатаны, наши души опустошены. Мы трудимся, не покладая рук, мы сжигаем себя без остатка, наше ремесло — наша погибель. Мы — рабы на галерах, измождённые каторжники, прикованные к дубовым скамейкам — с натугой ворочаем тяжёлыми вёслами…

Картинка вышла та ещё. Рисунок страдает излишней пафосностью, но суть передана в точности. Наш бескомпромиссный враг — время. Время нависает над нами дамокловым мечом, время — бич в руке надсмотрщика, не дающий нам расслабиться, время — неистовый всадник, безостановочно несущийся вскачь, крепкими шенкелями пришпоривающий наше усердие и подгоняющий нашу амбицию.

Система вербовки устроена хитро. Моё благосостояние зависит от количества завербованных. С каждой головы мне причитается процент. Этот процент идёт на покрытие моего долга. Потому, что я должен. Я должен тому, кто принял меня на работу. Мой работодатель, государство, значит, я должник государства и обязан отработать свой долг. Государство — щедрый кредитор и я ни в чём себе не отказываю. Мой долг растёт и вместе с долгом растёт моя норма вербовки. Валюта вербовщика — сутки. Сутки, на которые мой работодатель предоставляет мне отсрочку при невыполнении установленной нормы, или накладывает мораторий на зачисление в списки колонистов. Ирония в том, что вербовщик является наипервейшим кандидатом на выселение за пределы планеты. Опасность загреметь на корабли в обмен на неограниченное кредитование и безлимитный покупательный трафик. Веский стимул не сачковать. ПАРИЖ СТОИТ МЕССЫ.

Подкреплённый численностью. Вербовщиков много и количество их непрерывно увеличивается. Такова политика работодателя. Мы похожи на стаю бездомных псов, остервенело рвущих друг у друга из пасти лакомые куски добычи. Среди нас нет места сантиментам. Слабые гибнут, выживают сильнейшие. Борьба за выживание принимает различные формы, от элементарных подлянок, типа «окучивания поляны» (когда оппонент следует по маршруту избранной жертвы и банально перевербовывает его клиентов), до изощренных многоходовок и физического устранения конкурентов. ПАДАЮЩЕГО ТОЛКНИ.

Его появление было громким и ошеломительно эффектным. Он мастерски обставил свой выход из мрака безвестности. Получив доступ к серверу-хранилищу персональных данных, он уменьшил мой счёт, убрав из накопительной базы записи о ста девяносто восьми завербованных мною душ, и заодно подчистил файлы резервного копирования, чтобы нельзя было восстановить исходную информацию.

Такое невозможно проделать, не имея в конторе надёжного инсайдера. Им оказался программист, по-крупному задолжавший спортивному букмекеру. Исполнителя задержали, но заказчик он не выдал. Потому что никогда не встречался с ним лицом к лицу.

Я был раздавлен. Конечно, мне любезно предоставили отсрочку. Месяц. Понятно, что за свой счёт. Я бросился восполнять образовавшуюся на моём счёте недостачу, а мой таинственный недоброжелатель исчез. Хотелось бы верить, что навсегда, но я думаю, он просто выжидает.

Я до сих пор не знаю, кто вцепился мне в загривок. Мой противник хитёр. Быстрый, наглый, дерзкий, нахрапистый, неуловимый. Хищник. Мистер Никто, решивший моей тенью. Он повсюду следует за мной. Я обоняю его смрадное дыхание. Он дышит мне в затылок, он кружит вокруг меня, готовится нанести очередной удар.

Я же не успеваю продумать линию защиты и у меня нет свободного времени заняться его поиском. Я сдавлен жёсткими тисками обязательств. Сто девяносто восемь душ висят на мне тяжким бременем. Разумеется, сейчас их гораздо меньше, однако всё ещё достаточно, чтобы самому оказаться в числе переселенцев.

«Тошниловками» подобные заведения прозывались не зря. Минимум чистоты, синтезированные полуфабрикаты, сомнительное пойло, химическая выпечка, целиком состоящая из пищевых добавок — дешёвая жрачка в ассортименте для неизбалованных счастьем поселян. И запах в них был соответствующий.

В этой пахло карболкой. Прогорклым маслом. Пережаренными стейками. Немытым телом. Потными подмышками. Сопревшими от долгого ношения носками. Ванилином. Женскими духами. Миндалём. Горьким шоколадом. Сублимированным кофе. Загаженным туалетом. В общем, тем непередаваемым словами букетом, знакомым всякому, кто хоть однажды выбирался за пределы городской черты.

Моё появление не вызвало у присутствующих никакого интереса. Официантка тоскливо пялилась на шоссе, барменша перетирала стаканы и разглядывала картинки в лежащем на стойке глянцевом журнале. Двое работяг, одетые в клетчатые рубахи с подвёрнутыми рукавами, широкие джинсы и грубые тупорылые башмаки сосредоточенно питались, методично перетирая зубами забрасываемые в рот куски пищи, повар в плоском нестиранном колпаке торчал у окна раздачи, ожидая нового заказа. Из всех потенциальных кандидатов на вербовку мне больше всего подходили работяги. Повар был затюканный бытом семьянин (кольцо на пальце и внешность типичного подкаблучника). Раскрутить такого не сложно (выпивка и немного участия), сложнее довести (не в буквальном смысле) его до корабельного трюма. Случались прецеденты, когда клиента приходилось изымать силой, выдирая с кровью из лап разъярённой супруги. Особи женского пола, по-отдельности, ценились вполовину дешевле, чем семейные пары, а завербовать семью не в пример сложнее, чем отдельно мужчин. Или женщин.

Я купил бутылку виски и подошёл к работягам.

— Свободно?

Они не ответили. Я выждал немного и по-хозяйски опустился на скамью, поставив бутылку на середину стола.

— Выпьем?

Работяги оторвали взгляд от тарелок.

— Я угощаю.

Работяги переглянулись.

— Виски, — работяга брезгливо скривил губы, — дрянь.

— Не вопрос, — я вытащил пухлый бумажник. — Было бы что купить.

— Найдется, — сказал работяга, — У Греты под прилавком. За полторы цены.

— Понял, — я помахал бумажником. — Деньги не проблема.