Помоги проекту - поделись книгой:
– Каждый раз, когда вы принимаете душ, глаза у вас становятся красные, как пожарная машина.
Я был сражен наповал. Именно так со мной и происходит. Честно говоря, когда мы с Амитой только поженились, она подозревала, что я тайком выпиваю в душе. Это такой странный рефлекс. Но я поверить не мог, что доктор Тригуна сумел диагностировать это, просто несколько секунд понаблюдав за моим пульсом!
– Можете меня научить? — спросил я. — Точнее, можете научить меня по пульсу пациента точно определять состояние его печени?
– Могу, — ответил он. — Поступите ко мне в ученики на два года. Когда хотите начать?
Бросить работу на два года я никак не мог, даже ради разведки этой нехоженой территории.
В каком-то смысле доктор Тригуна напомнил мне диагностическое мастерство доктора Элиу Шиммеля, который мог определить полную историю болезни пациента по рентгеновскому снимку. Однако я все же научился у доктора Тригуны — научился тому, что в медицинской практике встречается такое, о чем мы и не подозреваем. Впоследствии они с Дипаком подружились, и Дипак перевез его в Америку, где доктор Тригуна демонстрировал свои выдающиеся диагностические таланты — выявлял самые разные расстройства и заболевания исключительно по пульсу, который наблюдал считаные секунды. Думаю, именно с этого момента я и стал относиться с вниманием, а может быть, и с долей уважения к аюрведе, как древней, так и современной.
Еще меня порадовало, по крайней мере, слегка, то, что и наш отец на склоне лет сумел принять некоторые аспекты связи тела и разума. Отец всегда был готов к новым впечатлениям. Они с мамой начали медитировать. Он много раз встречался с Махариши Махешем Йоги, и они до ночи засиживались за беседой. Когда наш отец начал осторожно изучать способность разума контролировать тело, он стал припоминать случаи из собственной жизни, которые не могла объяснить западная медицина. Его мать, моя бабушка, получила серьезную черепно-мозговую травму в результате несчастного случая и впала в кому. Отец с мамой примчались в больницу. Когда они прибыли, его мать была в критическом состоянии, у нее были парализованы обе руки, врачи не могли ни прощупать пульс, ни даже измерить давление.
«Такое чувство, — писал отец много лет спустя, — что она дожидалась меня. Я подошел к ее постели, склонился над ее лицом. И тут же ее дыхание участилось, стало заметнее. Она открыла глаза, прошептала мое имя, обняла меня за шею парализованной рукой, притянула к себе и поцеловала в щеку. Потом откинулась на подушку и перестала дышать… Видимо, ее воля, динамичная и сильная, действовала помимо ее индивидуального сознания, наверное, с какого-то космического уровня, и управляла движениями парализованной руки, когда в теле уже не билось сердце, заставила ее подняться и обнять меня. Я целовал мать снова и снова».
Отец так и не принял аюрведу в целом, однако и в своей кардиологической практике применял некоторые ее аспекты. Например, когда он лечил Махариши, то полагался на западную медицину, когда считал необходимым. Когда у Махариши случился сердечный приступ, именно приемы современной медицины сохранили ему жизнь и дали организму время оправиться. Однако при всем при том отец подчеркивал, как важно снижать уровень стресса и придерживаться правильного рациона и использовал в своей работе и другие элементы аюрведы.
В последние годы жизни отец опубликовал две книги, в том числе «Твоя жизнь в твоих руках». В этой книге он подытожил все, чему научился: «Я убежден, что исцеление пойдет гораздо быстрее, если изменить образ жизни и предпочитать те занятия и те отношения, которые вызывают волны любви, счастья, сострадания и прочих приятных чувств и оптимистических мыслей». Это, конечно, разумный совет, который мог бы дать любой врач. Однако в этой книге отец также озаглавил одну главу вот как: «Наши мысли определяют даже то, умрем мы или останемся в живых». Там он рассказал об одном пациенте Дипака, которого тот лечил, когда был еще интерном. Этот пациент был совсем старик, который решил, что ему пора умирать, однако Дипак, собиравшийся взять месяц отпуска, сказал ему: «Вам нельзя умирать, пока мы с вами не увидимся снова». Больной ждал целый месяц, а потом Дипак вернулся — и старик отошел с миром.
Однако жизнь моего отца и его смерть были еще красноречивей. Доктор Кришан Лал Чопра был человек научного склада, у него была неутолимая страсть к знаниям. Двадцать пять лет он возглавлял отделение медицины и кардиологии в престижной больнице Мул-Чанд-Кхайрати-Рам, где практиковали научный подход к медицине. Когда моя дочь Каника выходила замуж, отцу было восемьдесят три года. Свадьбу устроили в Индии, потому что Сарат, муж Каники, хотел получить благословение всех бабушек и дедушек. И вот в Индию из США приехало человек примерно сто пятьдесят. Индийские свадьбы — пышные празднества, и на пяти приемах, которые мы там устроили, присутствовало целых шестьсот гостей. На свадьбе мой отец пел, плясал и благословлял каждого приглашенного. Для него это был великий праздник и огромная радость. Мало того что внучка выходила замуж — еще и вот-вот должна была выйти в свет вторая книга отца «Тайна и волшебство любви» («The Mystery and Magic оf Love»).
Прошло две недели, и в полночь он сказал маме: «Пушпа, я ухожу. Я тебя люблю». И сразу после этого скончался. Он прожил праведную жизнь и умер как святой.
Все мы вернулись в Индию, на сей раз прощаться с ним. После кремации мы предложили маме переехать к нам в Америку.
– Будете жить у нас, — сказала Амита, — а если хотите, у Дипака с Ритой. Ваши дети в Америке. Ваши внуки в Америке. Приезжайте, живите с нами.
Мама отказалась наотрез.
– Я хочу умереть в Индии, — сказала она. — Не хочу умирать в Штатах.
Все мы любили ее и очень расстроились.
– Что такое Индия? Что такое Америка? Мир един, — сказал я.
Но мама была тверда. Индия — ее родина, уезжать она не собирается. И тогда мы с Дипаком, Ритой и Амитой решили, что каждый месяц кто-то из нас, включая детей, будет летать в Индию и проводить с мамой не меньше недели. Да, мы, конечно, во многом, почти во всем стали американцами, но что касается семьи, тут мы оставались индийцами. Некоторые наши родственники в Индии отнеслись к нашему с Дипаком плану крайне недоверчиво, однако почти шесть лет каждый месяц мы с Дипаком, Рита, Амита или наши дети приезжали к маме ежемесячно, и она была уверена, что и через месяц кто-нибудь приедет и побудет с ней.
Целые шесть лет каждый из нас понимал, прощаясь с ней, что, вероятно, видит маму или бабушку в последний раз. Разве можно описать это чувство словами? Скажу только, что оно придавало особый вес каждому приезду и каждому отъезду и заставило нас в очередной раз прочувствовать, какое важное место в жизни занимает семья.
По примеру отца и я, конечно, принялся исследовать потенциальную пользу всевозможных разновидностей альтернативной медицины. Я всегда старался придерживаться широких взглядом и понимаю, что не все виды медицины стоит оценивать строго с научной точки зрения. Например, как ни странно, научных данных в пользу акупунктуры почти нет. Единой общепринятой техники акупунктуры тоже нет — каждый специалист воздействует для достижения результата на тот набор точек на теле пациента, какой выбирает сам, поэтому традиционная наука не в состоянии оценить этот метод лечения. Однако несколько лет назад мне делали операцию на правом колене — я порвал два мениска — и после этого колено то и дело опухало и сильно болело. И тогда мне становилось трудно ходить. Когда-то мне приходилось обращаться к иглотерапевту, когда у меня разболелась спина, и акупунктура замечательно мне помогла, однако тогда я делал много всего другого — планомерно сбрасывал вес, накачивал мышечный корсет, применял и другие методы лечения, — так что нельзя было с уверенностью сказать, что облегчение мне принесла именно акупунктура. Тем не менее я все равно решил обратиться по поводу колена к тому же иглотерапевту.
И вот как-то в пятницу я прохромал к ней в кабинет (это была дама). Примерно через час врач сказала, что сеанс окончен. Я слез со стола и посмотрел на свое колено. От отека не осталось и следа. Как я написал в своей книге «Живи лучше, живи дольше» («Live Better, Live Longer»): «Первая моя мысль была — Боже мой, как так вышло?! Вторая — еще не вечер, может, еще успею сыграть в гольф и пройти девять лунок!» И я не стал ничего откладывать и пошел играть в гольф, и колено меня больше не беспокоило.
Мне не нужны научные доказательства, я и так знаю, что в определенных ситуациях больным показана акупунктура. И по тем же критериям не стану отрицать вероятности, что и аюрведа многим показана, несмотря на то, что научных доказательств ее действенности не так уж много. В целом я убежден, что аюрведа, как и все остальные разновидности холистической медицины, хороша для профилактики. Но я еще не видел ни одного «незападного» лекарственного средства, которое боролось бы с вирусом гепатита С, не видел, чтобы альтернативная медицина помогала больным, нуждающимся в пересадке печени или протезировании тазобедренного сустава — тут, по моему мнению, никакой альтернативы традиционной западной медицине быть не может. Если загонишь в ногу ржавый гвоздь, надо пойти и сделать укол противостолбнячной сыворотки, и, насколько мне известно, ни китайские травки, ни аюрведические снадобья этого не заменят. Если у пациента бактериальная инфекция, вызывающая пневмонию, надо подобрать нужный антибиотик. Так что не надо говорить мне, что аюрведе уже шесть тысяч лет, что ее оттачивали веками и это само по себе говорит в ее пользу. Несомненно, у нее есть свои преимущества, однако меня изумляет, что многие уверены, будто можно отказаться ото всех чудес западной медицины и заменить их альтернативными методами безо всякого риска. Альтернативная медицина на самом деле не альтернативная, она ничего не заменяет, так что это неудачное слово. К счастью, в последнее время предпочитают другие термины — «комплементарная медицина» или «интегрированная медицина»: это означает, что врач может применять в своей практике и те, и другие методы. Однако с моей точки зрения никакой замены западной медицине нет и быть не может.
Когда Дипак только начал всем этим увлекаться, мы много обсуждали альтернативную медицину, много спорили, как спорили и на разные другие темы, сколько себя помним. Дипак мастерски умеет вести дебаты, от природы напорист и всегда придает спорам неожиданный поворот. У каждого из нас были свои доводы.
– Да, в профилактике она незаменима, — соглашался я. — Только покажи мне больного с застарелым диабетом, которому не нужны ежедневные инъекции инсулина, потому что ты дал ему травку или какое-то аюрведическое снадобье! Покажи мне хотя бы одного!
Не показал.
Дипак никогда не боялся отстаивать сложные противоречивые вопросы, однако меня очень тревожило, что в результате его деятельности больные будут отказываться от лечения, которое им необходимо. К сожалению, я не раз и не два видел подобное в других случаях. Есть история об одном больном, у которого была нейроэндокринная опухоль поджелудочной железы — а он целый год пробовал вылечиться разными незападными методами. Больше двенадцати месяцев. Обычно нейроэндокринные опухоли растут медленно. Если она не дает метастазов, ее на ранней стадии удаляют хирургически, и тогда прогноз крайне благоприятный. Однако в этом случае был упущен целый год — и опухоль распространилась на печень, и больной в итоге умер. Если у тебя злокачественная опухоль поджелудочной железы, надо идти к хорошему хирургу, ложиться на операционный стол и избавляться от этой гадости. Нельзя это откладывать, нельзя целый год искать альтернативные методы лечения!
– Дипак, — говорил я брату, — пожалуйста, будь осторожен, когда речь идет о жизни больного!
Однако то, что Дипак говорил об аюрведе, частенько понимали неправильно. Он всегда ясно и недвусмысленно подчеркивал, что есть заболевания, которые требуют лечения общепринятыми западными методами. И того больного с нейроэндокринной опухолью он, например, не консультировал. А если бы консультировал, то, скорее всего, сказал бы ему то же самое, что и многим другим больным:
– Вот что я вам рекомендую, — говорит он в таких случаях. — Обратитесь к онкологу или к специалисту по болезням печени, а моим назначениям следуйте только с их одобрения.
И это, конечно, разумный совет.
Кроме того, выясняется, что многие травы и аюрведические средства сильно взаимодействуют с лекарствами, которые прописывают врачи, практикующие западную медицину, и тогда они способны нанести существенный вред. Много лет назад я напомнил Дипаку об одном моем больном, которому сделали пересадку печени. Он принимал препарат под названием такролимус. Какой-то знакомый сказал ему, что грейпфрутовый сок необычайно полезен для здоровья, просто чудеса творит, и больной стал пить его. И знаете что? Совет оказался смертельно опасным. Грейпфрутовый сок, как выяснилось, влияет на обменные процессы, способствующие усвоению такролимуса. К счастью, больной упомянул на приеме о своей страсти к грейпфрутовому соку, а иначе этот совет привел бы к крайне тяжелой реакции.
Дипак уверял меня, что когда к нему обращается, например, больной раком легких или кишечника, он всегда настоятельно рекомендует его следовать назначениям онколога. И подчеркивает, что его советы не заменяют собой официальную терапию, а просто помогают лучше перенести операцию или побочные эффекты препаратов. Он всегда очень следил, чтобы они все обсуждали со своим лечащим врачом и со специалистами по своей болезни. Однако я тоже слушался советов брата. И за многие годы перепробовал на себе много аюрведических средств и пищевых добавок — и некоторые и правда приносили мне облегчение.
21. Родовые муки
Дипак
Никак не предполагал, что превращусь в ходячий межкультурный конфликт. В аэропорту меня встречали лимузины и отвозили в роскошные дома на Голливудских холмах или даже в дворец какого-нибудь южноамериканского президента. Я рассеянно проводил рукой по гладким, как масло, кожаным сиденьям и размышлял, как бы объяснить ведическую мудрость тому, кто меня пригласил: актрисе, которая добилась самых больших гонораров в мире, главе Чешской республики, голливудскому боссу, премьер-министру страны, в которой я приземлился на сей раз. А я был словно двойником их всех — искателем духовных истин, который всему миру казался воплощением успеха.
Столкновение этих сущностей достигло кульминации в книге, которая стяжала мне больше внимания, чем все остальное, что я написал — «Семь духовных законов успеха». Там я отстаивал ту точку зрения, что успех следует оценивать с точки зрения самореализации, а не внешних наград. Традиции мудрости со всех концов света прокладывают дорогу именно к внутренней самореализации, и если выкристаллизовать их суть, они говорят об одном — как важно достигать исполнения своих желаний, полагаясь на дух. Это получило в моей книге название «Закона наименьшего усилия», и я совершенно сознательно отделил его от христианских идей, хотя Христос и говорил: «Просите, и воздастся вам» (Мф. 7:7). Не стал я упоминать и о Махариши, который говорил: «Чем меньше делаешь, тем больше достигаешь». Закон кармы проистекает из убеждения, которое распространено во всем мире уже много столетий: хорошие поступки приводят к хорошим результатам, а плохие — к плохим. Мне не было нужды цитировать Новый Завет: «Что посеет человек, то и пожнет» (Гал. 6:7).
Стремление одинаково уважать все духовные традиции глубоко укоренилось во мне. Я не терплю догматизма (мне очень понравилась наклейка на бампер, гласившая «Моя карма круче твоей догмы»), и когда я был маленьким, в нашем доме кишмя кишели детишки самых разных конфессий — индусы, парсы, мусульмане, христиане. Однако дело здесь не только в тяге к экуменизму. Я не хотел писать ни о чем, чего не пережил лично. В повседневной жизни не наберешься духовного опыта, который мне требовался. Общение с Махариши его обеспечивало. Дело в том, что гуру ломают границы. Гуру тебе не лучший друг, он скорее мудрый дедушка, однако от происходящего в присутствии Махариши вполне можно было не только вдохновляться, радоваться и просветляться, но и беситься, изнемогать от усталости, смертельно скучать и бороться со сном. Отношения у нас с Махариши были совершенно особые, и когда я сказал об этом человеку, пробывшему в движении несколько десятков лет, тот рассмеялся.
– Тоже мне откровение, — усмехнулся он. — Всем кажется, что у них с Махариши особые отношения, потому что здесь так и есть. — И он показал себе на сердце.
Что бы ни рассказывали о духовных шарлатанах, никто не знает, что такое наладить близкие отношения с гуру, пока с ним этого не случится. То, как это выглядит со стороны, ни о чем не говорит. Представьте себе, что надо объяснить, что такое любовь, человеку, который никогда не знал этого чувства. Хотя он, конечно, видывал влюбленных. Они рассеянны, одержимы предметом своей любви, подвержены перепадам настроения и постоянно не знают, смеяться им или плакать. Говорить с ними никакого толку — они как безумные. При этом то, что чувствуешь, когда влюбляешься, не имеет ни малейшего отношения к такому поведению. Я по личному опыту могу подтвердить, что кипучие чувства, сплавляющиеся в любовь, очень близки к той внутренней буре, которую вызывает у тебя гуру. Сердце пронзают и стрелы, не имеющие отношения к романтике.
После одной до смешного изнурительной и абсолютно бессмысленной кампании, целью которой было основать в Америке тысячу аюрведических центров — причем Махариши требовал, чтобы это было сделано за одни выходные! — один ветеран трансцендентальной медитации пожал плечами и сказал мне:
– Так было всегда. Там, где Махариши, есть место и чистому созиданию, и чистому разрушению. Это не дает затухнуть внутреннему огню.
Это перекликается с индийскими священными текстами, где говорится о том, что у учеников духовного наставника недостает равновесия: они «постоянно спотыкаются, но никогда не падают».
Когда в моих отношениях с Махариши наступил кризис, поводом к нему послужил сущий пустяк, и мне показалось, что это совершенно иррационально. Я вернулся домой из лекционного турне и обнаружил, что Махариши в ярости. Одна группа последователей трансцендентальной медитации в Австралии напечатала афишу для моего выступления, где мой портрет был крупнее портрета Махариши. И хотя я никак не влиял на полиграфическую продукцию в стране, до которой несколько тысяч миль, Махариши все равно рвал и метал. Очевидно, гонцу собирались снести голову с плеч за плохие вести.
– Пора тебе отдохнуть, — заявил Махариши. — Ты явно заработался. Побудь-ка при мне с годик.
Любой ученик из буддийской притчи или новозаветный апостол был бы на седьмом небе, если бы ему представилась возможность побыть с учителем целый год. Однако я уже много раз видел, как Махариши подобным образом изгонял из паствы того или иного важного члена ближнего круга. «Отдохнуть» — это был эвфемизм, означавший, что от человека хотят избавиться.
От подобного предложения я испугался и начал юлить. Работы у меня много, сказал я, но так было всегда с тех пор, как я стал врачом. Если я целый год буду сидеть сложа руки, не буду вести пациентов и выступать с лекциями, то на что мне жить? Махариши слушал, нетерпеливо ерзая, перебрасывая шелковый шарф с одного плеча на другое — он всегда так делал, когда волновался. Он настаивал. Я отпирался. Тогда он выдвинул ультиматум. Или я год не буду никуда ездить и останусь при нем, или могу идти на все четыре стороны. Я был потрясен — и многое стало мне ясно. Не сказав ни слова, я поднялся и вышел из комнаты. Впоследствии я узнал, что на следующий день Махариши огляделся и недоуменно спросил: «А где Дипак?» Он не понял, что я отнесся к его ультиматуму совершенно серьезно. С его точки зрения постоянные перемены настроения — это нормально. А я должен был жить, терзаясь совестью, что собрался надолго покинуть его.
У меня возникло чувство, что меня окружили. Мне нужен был выход для творческих сил, а движение хотело заполучить в моем лице выразителя официальных идей. Это и показывает, насколько я превратился в ходячий межкультурный конфликт. Индию отвергала не Америка, а американец во мне. В какой-то момент я познакомился с престарелым Лоуренсом Рокфеллером, одним из пяти легендарных братьев Рокфеллеров. Их мать была ревностной буддисткой (и собрала коллекцию буддийского искусства, не знавшую себе равных на Западе), а Лоренс, как мне показалось, сильнее прочих сыновей перенял ее духовные интересы. Когда мы встретились, он держался учтиво и приветливо и предоставил говорить мне, а сам слушал.
В то время у меня было не меньше шести встреч с новыми людьми в день, поэтому я плохо помню, о чем мы говорили. Но на прощание он сказал:
– Вы далеко пойдете. И пойдете еще дальше, если перестанете держаться за подол Махариши. Разорвите эту пуповину.
Это замечание и пугало меня, и искушало одновременно. Мне-то казалось, что у меня с Махариши чистые отношения. Они отражали классическое распределение ролей учителя и ученика, о котором я читал в древних писаниях. Гуру имел право устраивать ученику сколько угодно испытаний. В одной классической притче ученику приказывают построить каменный дом голыми руками. Он выбивается из сил, а когда работа закончена, гуру смотрит на дом и заявляет: «А теперь передвинь его на три фута влево». Я передвигал дом семь лет.
Если я никак не мог выкинуть из головы совет Рокфеллера, то не потому, что готовился совершить новый импульсивный скачок. Я стал отмечать у себя внутреннюю закономерность — и дело было не в том, чтобы разорвать все связи и бежать. Нет, я каким-то образом настроился на безмолвный внутренний голос, и когда я решался на внезапные перемены, то словно бы видел себя со стороны, видел, как я все это делаю. Мое поведение свидетельствовало, что человек дошел до поворотного пункта и ему нужна свобода. Однако внутри я ощущал полное спокойствие, и свобода, в которой я нуждался, была не просто свобода, она была непостижимой абсолютной свободой духа, вот почему Кришнамурти по справедливости назвал ее «свободой первой и последней». Парадокс заключался в том, что когда я в 1992 году ушел от Махариши, то уверился в своей духовной миссии куда больше прежнего.
Каждая личность складывается, словно мозаика, по кусочкам, однако разница, и весьма огорчительная, состоит в том, что сколько бы в нее ни вошло кусочков, представить себе цельную картину все равно не удается. Я потратил много лет на то, чтобы выстроить вариант аюрведы, подходящий для потребностей жителей Запада, а в результате сложилась картина, в которой аюрведа была далеко не главной. Эта картина была о переосмыслении строения человеческого организма. Раньше я касался этой темы лишь кратко, а теперь нужно объяснить ее подробно, поскольку мне пришлось взглянуть в лицо жестокой реальности и разобраться, что это вообще такое — медицина и исцеление, а действовал я при этом от имени движения сторонников трансцендентальной медитации или сам по себе, было уже неважно.
Мне перевалило за сорок, и с точки зрения опытного врача мне было ясно, что старые концепции, которые когда-то казались незыблемой истиной, сплошь пошли трещинами. Начнем с того, что считать организм машиной, как принято в медицине, основанной на науке, — порочная практика. Машины от использования изнашиваются, а наши мышцы и кости лишь становятся прочнее.
Машины собирают из отдельных деталей. Человеческий организм — цельная, холистическая система, соединенная органически. Каждая клетка — разумный микрокосм в пределах разумного макрокосма. В аюрведе мне нравилось именно то, что из нее можно было сделать рычаг, чтобы перевернуть всю систему, однако пересмотреть устройство организма при массированном сопротивлении официальной медицины было в принципе невозможно.
Врачей учили так, что они были, в сущности, высококвалифицированными техниками и к моим метафизическим доводам относились с крайним презрением. Для них исцеление организма не нуждалось ни в какой философии. Важны лишь результаты. Однако я понимал, что результаты тоже расплываются по краям. Ярчайший пример — кардиология. Ежегодно примерно полмиллиона больных подвергаются операции аорто-коронарного шунтирования, чтобы привести в порядок засоренные артерии. Иногда такой больной — мужчина средних лет, жалующийся на боль в груди, классический симптом стенокардии. Но чаще у него вообще ничего не болит, только кружится голова при малейшей физической нагрузке или он не проходит тест на беговой дорожке.
У такого больного много друзей-сверстников, которым сделали ту же операцию. Они говорят, что после нее некоторое время ужасно маешься, однако современная хирургия дошла до таких высот, что вставать начинаешь в тот же день. Хирург извлекает чистую артерию откуда-нибудь из другой части организма, обычно из ноги, и вшивает ее на место засорившейся — и тем самым обеспечивает беспрепятственный приток крови к сердцу. Процедура достаточно безопасна, так что это, в сущности, обязательная веха, которую приходится миновать в середине жизни. Итак, с некоторой тревогой пациент, которого со всех сторон подбадривают, все же решается на операцию и платит за нее в среднем 100 000 долларов. Обдирают как липку, думает он при этом, но ведь речь идет о жизни и смерти.
Однако его решимость будет сильно подорвана — и хорошо бы, чтобы так и было, — если он узнает, что аорто-коронарное шунтирование по статистике продлевает жизнь лишь трем процентам больных. Поначалу считалось, что эта операция показана лишь в крайнем случае, в основном — если левая главная нисходящая артерия так засорена, что высок риск инфаркта со смертельным исходом. А иначе процедура в основном просто облегчает симптомы, и месяца через два пересаженная артерия тоже засоряется, если только пациент не изменит образ жизни самым коренным образом, однако делают это лишь немногие: ведь с их точки зрения они решились на операцию именно для того, чтобы их вылечили.
Страшно, когда тебе вскрывают грудную клетку, поэтому разработали другую процедуру, не на открытом сердце — коронарную ангиопластику, когда в артерию помещают крошечный воздушный шарик, а потом его надувают. Задача — расширить сузившийся кровеносный сосуд и обеспечить более сильный приток к сердцу кислорода. Обычно вставляют стент — распорку, — чтобы сосуд не сузился обратно. По данным на 2006 год ежегодно проводится 1 300 000 процедур ангиопластики, средняя их стоимость — 48 000 долларов. Однако на самом деле ангиопластика и стентирование приносят пользу — то есть продлевают жизнь — лишь 5 % больных. Причем процедура чревата весьма реальным риском выпустить в засоренную артерию какую-нибудь затвердевшую бляшку. А если даже крошечная частичка бляшки попадет в кровоток, она может привести к инсульту или к легочной эмболии (тромб в сосудах, обеспечивающих легкие кровью).
Каждый год производится сотни тысяч ненужных хирургических операций и процедур во всех отраслях медицины — точное их число разнится в зависимости от источника. И лекарства на поверку оказываются далеко не так эффективны, как убеждает нас реклама. В последние годы появились неприятные новости, что самые популярные антидепрессанты — все они принесли фармацевтической промышленности миллиарды долларов — в случаях легкой или умеренной депрессии не сильно эффективнее плацебо. Это лишь последний пример того, как чудо-лекарства теряют блестящую репутацию, а между тем история продолжается.
Прибавьте к этому количество жертв врачебных ошибок. За период от 1999 до 2012 года, когда я пишу эти строки, количество смертельных исходов, связанных с врачебными ошибками, возросло с 98 000 примерно до 200 000 человек, это одна из главных причин смертности в нашей стране. Причины у подобных ошибок самые разные, в том числе и чрезмерная нагрузка у докторов, и все возрастающая сложность современных медицинских процедур. Однако, по иронии судьбы, чтобы избежать ошибок, врачи проводят бесконечные обследования и анализы. За период с 1996 до 2012 года количество визитов к врачу, после которых назначается больше четырех анализов и диагностических процедур, возросло в три раза, а количество МРТ мозга — в четыре, причем назначают МРТ теперь без особых медицинских причин.
Подобные доводы нервируют медицинский истеблишмент, и я понимал, что если буду продолжать в том же духе, пострадает моя репутация специалиста. Система способна выдержать лишь ограниченное количество критики, а потом бунтарей наказывают. Когда я был, так сказать, лицом «Махариши-аюрведы», моя роль была так далека от официальной медицины, что тревожиться было не о чем. К счастью, у меня было основательное прикрытие. Если бы я удовлетворился ролью врача в стиле нью-эйдж, пусть даже и самого знаменитого врача в стиле нью-эйдж, все бы сразу понимали, что за нишу я занимаю. Америка терпимо относится и к причудливым верованиям, и к эксцентрическому образу жизни. На сеансах одного научно-фантастического фильма в зале смеялись, когда герой говорил приятелю: «По-моему, Джерри у нас подключился к астральному каналу Дипака Чопры!» Мне тоже было смешно. Однако внутри исподволь нарастало давление — и не желало отступать.
Когда я так решительно бросил трансцендентальную медитацию, Рита встревожилась, однако она человек потрясающе гибкий. Наши бостонские друзья по-прежнему были в основном врачи-индийцы, и если аюрведа вызывала у них ироническую усмешку, к славе они относились совсем иначе. Когда у тебя звонит телефон и жена говорит: «Дипак, это Мадонна» или что-то в этом роде, повисает почтительное молчание. Благодаря Рите Маллика и Гаутам выросли в доме, где всегда царили покой и любовь, в полной изоляции от журналистов, которые отгрызали от моей жизни огромные куски — но по краям.
Что до Махариши, то его позиция по отношению ко мне была загадочной. Каждый год в январе я получал приглашение на его день рождения, а если у Махариши возникали какие-то проблемы со здоровьем, родные звали меня, будто я был его личным врачом. Если после моего ухода в движении сторонников трансцендентальной медитации на меня начали посматривать с ужасом и отвращением, удивляться тут нечему: именно так истинные верующие относятся к отщепенцам. Наверное, то, что Махариши предложил мне выйти за пределы устоявшейся системы «лекарства и хирургия», было величайшим благодеянием, которое мне оказывали в жизни. И от этого совесть из-за того, что я передумал, терзала меня еще сильнее. Когда потом старая гвардия сомкнула ряды, кое-кто в глубине души меня понял. Большинство — нет. Они были в плену всего того, что следует из выражения «просветленный учитель». Что бы ни говорил им Махариши, ошибаться он не мог. Однако я поддерживал в себе убеждение, позволявшее выжить в ситуации внутреннего межкультурного конфликта: Махариши понимает, что я делаю. Такова моя дхарма, и он хочет, чтобы я ей следовал.
Нет никакой разницы между дхармой и Дхармой — большим и малым. Если человек чувствует свое призвание, ко всем обращается один и тот же голос. Каждый из нас играет свою роль, однако с более широкой точки зрения мы развиваемся вместе, параллельно и одновременно. Я был искренне убежден в этом, и если моей главной целью было честолюбивое стремление изменить официальную медицину, в этом я был отнюдь не одинок. К 1992 году пышный фасад медицины лекарств и хирургии начал рассыпаться на глазах. Передовые исследователи, в том числе Дин Орниш из Гарварда, доказывали, что болезни образа жизни можно лечить без лекарств и хирургии. Ишемическая болезнь сердца, диабет, рак предстательной железы, рак груди, ожирение — вот болезни, затраты на лечение которых составляют четверть всех расходов американцев на здравоохранение, и при этом их обычно легко предотвратить и зачастую вполне можно держать под контролем, стоит только изменить образ жизни и рацион.
Ни один человек, наделенный совестью и здравым смыслом, не мог просто стоять и смотреть, как американская медицина превращается в непосильное финансовое бремя для миллионов человек, в то время как альтернативные методы были гораздо дешевле и доступны практически каждому. Одно исследование, опубликованное в 2004 году в британском медицинском журнале «Ланцет», охватило тридцать тысяч мужчин и женщин с шести континентов — и выявило, что если изменить образ жизни, можно предотвратить не меньше 90 случаев сердечно-сосудистых заболеваний. Однако из каждого доллара, потраченного на здравоохранение в США, девяносто пять центов идет на лечение заболеваний, когда они уже возникли.
Как говорят ведические писания, мы живем ради того, чтобы во имя духа пережить второе рождение. Парадоксальным образом для меня это было возможно только после того, как я поприсутствую при родильных муках новой медицины. Если переосмысление строения организма было для меня лишь мечтой, то переосмыслить самого себя мне нужно было как можно скорее. Я продал частную практику. Вернуться в эндокринологию, как будто в последние семь лет ничего не произошло, было немыслимо. После крутого поворота невозможно сделать вид, будто судьба идет прежним курсом.
Как ни странно, я не помню, чтобы мы с Сандживом сколько-нибудь подробно обсуждали альтернативную медицину. Это была моя епархия, а у Санджива была своя. Припоминаю, что Санджива очень волновало, что больных завлекают в сторону от проверенных методов лечения, практикуемых официальной медициной. Это он повторял давно знакомые опасения медицинского истеблишмента, которые никогда не казались мне сколько-нибудь обоснованными. Предполагалось, что врач вроде меня, работающий вне системы, подстрекает пациентов отказаться от «настоящей» медицины. Прямо Санджив этого не говорил. Однако сам он определенно был восходящей звездой официальной медицины. Наверное, со стороны мы казались странной парой: один брат стал авторитетным специалистом по одному органу — печени, — а другой все свое внимание посвятил тому, как лечить человека в целом.
Примут ли когда-нибудь мою точку зрения, было неясно. Между тем Санджив добился огромного успеха именно как специалист. Впрочем, если хочешь всего и сразу, как насчет «холиста-гастроэнтеролога»? Если бы я сумел показать Сандживу, что такое в принципе возможно, не исключено, что его сомнения отчасти развеялись бы. Откуда нам было знать, что пройдет двадцать лет, и появятся врачи, которые именно так себя и называют? В сущности, гастроэнтерологи лечат желудочно-кишечный тракт, а значит, нутро человека; а ведь нутром мы чуем очень много, и весьма вероятно, что наш ЖКТ тесно связан с каждой клеткой организма. То, что мы чуем нутром, химически передается из живота в мозг. Не может быть, чтобы это была телефонная линия с односторонней связью.
С одной стороны, нельзя отрицать, что контраст между нами бросался в глаза. Я всей душой верил в холистический подход и лелеял масштабные мечты о будущем. Санджив верил в научный метод и не сомневался, что наука не утратит нынешнего авторитета и в грядущем. Мы оба были глубоко убеждены в собственной правоте. С другой стороны, раскола между нами не было, потому что мы доверяли друг другу. Я доверял научным знаниям Санджива, а он верил, что я никогда не произнесу ни слова, которое может навредить больному, какими бы натянутыми ни были мои умозаключения со скептической точки зрения официальной медицины. Я уверен, что Санджива точно так же, как и меня, забавляло, когда какой-нибудь разгневанный доктор напускался на меня и бывал огорошен, обнаружив, что я прекрасно знаю западную медицину. Возможно, я унаследовал папину черту — когда англичане игнорировали его на обходах, он считал, что должен быть как врач вдвое лучше их. В какой-то момент я попросил издателей не ставить после моей фамилии буквы M.D. — «дипломированный врач». Сколько я ни доказывал другим врачам, что у меня солидная репутация, игра не стоила свеч. Через некоторое время я перестал и брать с больных деньги за консультации — чтобы избежать любых обвинений в том, что я-де наживаюсь на их несчастье, давая им несбыточную надежду.
Мало-помалу образовалась ниша, в которой я мог сочетать все, что мне хотелось. На одной конференции по аюрведе я познакомился с доктором Дэвидом Саймоном, неврологом и одновременно профессиональным инструктором по трансцендентальной медитации. Мы с ходу нашли общий язык — в тот самый миг, когда он вдруг рассказал свой любимый медицинский анекдот. Два еврея поспорили, в какой момент эмбрион становится человеком. Договориться они не смогли и решили спросить у раввина. Наконец они нашли компанию стареньких мудрых раввинов и задали им свой вопрос. Раввины долго думали, а потом ответили:
– Эмбрион становится человеком в тот момент, когда получает медицинский диплом.
Дэвид был человеком по стандартам самых строгих раввинов. Он был худенький очкарик, шумный и с необычайно острым умом. Альтернативную медицину он изучал гораздо дольше моего, и она стала его страстью. Кроме того, он не понаслышке знал, что такое считаться отщепенцем в собственной профессии.
– Если вас интересует сознание, — говаривал он, — глупо ходить к неврологу. Все неврологи — это такие механики, занимающиеся мозгом.
Заниматься медитацией Дэвид начал задолго до нашей встречи, еще когда был семнадцатилетним студентом-антропологом Чикагского университета и разбирался в том, какова роль шаманов в незападных культурах. Очень скоро он пригласил меня поприсутствовать на обходах в своей больнице в Сан-Диего — одной из сети учреждений «Шарп Хелскэр». Я рассказывал о связи разума и тела на конференциях, где присутствовали врачи и другие сотрудники больницы. Некоторым стало интересно, а остальные облили меня профессиональным презрением, но мне к этому было не привыкать.
Потом завертелись невидимые шестеренки. Генеральный директор компании «Шарп» Питер Эллсворт чувствовал, в каком направлении должна двигаться медицина. Он предвидел, что вскоре разум, тело и дух сольются в единое целое. Дэвид посоветовал мне наведаться в Ланкастер. Эллсворт привел двоих коллег, им понравилось. Он подумал, что из меня может получиться самый результативный игрок в его команде, которого он давно искал. Вернувшись домой, Эллсворт предложил компании «Шарп» открыть центр «интегративной медицины» — в то время это было непривычное словосочетание. Насколько было известно Эллсворту, это был бы первый медицинский центр подобного рода в США. Директором его должен был стать я. А содиректором — Дэвид, главный врач Мемориальной больницы Шарпа в Сан-Диего.
На первый взгляд предложение было настолько радикальное, что обойти политические подводные камни, которых много в крупной больнице, было невозможно. Однако генеральные директора умеют уговаривать, и я сказал Рите, что проклятой неопределенности в нашей жизни конец. У меня новая работа — врач, получающий фиксированный оклад и работающий в крупном учреждении, до которого было четыре тысячи километров. Поскольку дети еще учились в школе, нам придется на некоторое время пожить на разных побережьях в режиме «гостевой брак» — и, насколько мне помнится, новый дом в Лахойе отделывали очень долго и постепенно: видимо, Рите все же хотелось принять меры предосторожности. Приходилось принимать в расчет и человеческий фактор, хотя Рита безропотно сносила свою роль соломенной вдовы человека, который триста дней в году проводил в разъездах. «Малая Индия» в Джамайка-Плейн стала колонией семейства Чопра в дорогих пригородах. В Бостоне Рита была окружена друзьями и близкими — туда перебрались и ее сестра Гита с мужем, прожив десять лет в Англии.
Два года — все время, пока «Шарп» финансировала наш центр — мы с Дэвидом были вольны любыми способами обучать больных, как вернуть былое здоровье и улучшить его. Мы были убеждены, что связь разума и тела обеспечивает прекрасное самочувствие и благополучие, а значит, создает все предпосылки, чтобы жить полной жизнью. Поначалу к нам обращались в основном читатели моих книг. Однако именно Дэвид стал движущей силой, находившей практические способы преображения их жизни. Мы учили их йоге и медитации. Показывали дыхательную гимнастику и подбирали диету. Пациентам составляли индивидуальную программу на основе аюрведических типов конституции, даже мантры мы подбирали каждому лично по древним формулировкам из «Шива-сутр».
Дэвид прошел ту же эволюцию, что и я. Его энтузиазм по поводу аюрведы, подкрепленный идеей ее возрождения — мечтой Махариши — обернулся обидой и досадой, столкнувшись с косностью других участников движения. А в центре «Шарп» он был на седьмом небе — с одной небольшой оговоркой: мы не добивались прибылей. Наш центр особенно никого не интересовал, кроме тех, кто читал мои книги. Да и коллеги из компании «Шарп» по большей части не принимали нас всерьез.
Меня искренне восхищало умение Дэвида беседовать с больными — он говорил одновременно ласково и по существу. Как-то раз на конференции по альтернативной медицине нам показали больную лет сорока, у которой было воспалительное заболевание кишечника, не поддававшееся лечению. Ее практически постоянно мучили боли, недавно она легла в больницу. Я сидел в зале, а на сцене было несколько врачей разных специальностей, в том числе и Дэвид, и каждого из них спрашивали, как он лечил бы эту женщину.
Один врач, сторонник западной медицины, сказал, что он постарался бы подавить воспаление стероидами и в зависимости от того, как будут проявляться симптомы, увеличивал бы дозы или менял препараты. Иглотерапевт из числа приглашенных специалистов сказал, что состояние больной зависит от дисбаланса нескольких меридианов, и он бы воздействовал на соответствующие точки. Натуропат сказал, что для начала осмотрел бы ее зубы: он подозревал, что у нее стоят пломбы с содержанием ртути.
Когда очередь дошла до Дэвида, он не предложил никакого лечения. Он спустился с кафедры, сел рядом с больной и взял ее за руку.
– Скажите, когда у вас впервые появились боли?
Он отметил, что ее жалобы несколько непоследовательны, видимо, она что-то скрывает.
И тут пациентка разрыдалась и рассказала ужасную историю. У нее погиб в автокатастрофе сын, а вскоре после этого начались боли в животе. Они усилились, когда ее дом заинтересовал юристов, и ей пришлось тратиться на бесконечные тяжбы. Дошло до того, что она не могла больше выплачивать ипотеку — и горе и потрясение одолевали ее все больше и больше.
Дэвид слушал ее, когда она изливала свою скорбь и ярость, и тут, похоже, произошел катарсис. Дэвид посмотрел на слушателей.
– Все видят, как ее надо лечить? Тело ее охвачено воспалением, ее эмоции воспалены. От этих подавленных энергий она и болеет.
Не без иронии укажу, что все то, что мы прописывали своим пациентам в начале девяностых — йога, диеты, физические упражнения, медитация — теперь в различных областях официального здравоохранения даже покрывается страховкой. А главное — важнейшую роль связи между телом и разумом признают теперь повсеместно. Перемена стиля жизни влияет на сотни генов. Но когда мы попытались поговорить об этом со многими врачами из «Шарп», поскольку было бы очень кстати, если бы мы заручились их рекомендациями, один лечащий врач терпеливо ответил:
– То, чем вы занимаетесь, мы здесь называем мелочной торговлей.
Через два года мы с Дэвидом ушли из «Шарп» — несомненно, там все вздохнули с облегчением — и открыли в Лахойе собственный центр. Мы гордились, что этот центр будет называться центром хорошего самочувствия. И собирались практиковать там высшую медицину. Дэвид как и я, жаждал, чтобы его мечта сбылась. Кроме того, он подчеркивал, что если мы постараемся зазвать как можно больше пациентов, никому от этого хуже не станет.
Большинство американцев узнало о моем существовании в 1993 году, когда я появился в телешоу Опры Уинфри: меня пригласили рассказать о «новой старости». Сама по себе эта идея не нова. Со времени зарождения цивилизации люди жили все дольше и дольше по самым разным причинам, как будто кто-то двигал бегунок на компьютерном экране. По большей части причины были внешние — в первую очередь, конечно, это улучшение санитарных условий и расцвет современной медицины. Однако нынешняя старость — это совсем другое дело. Речь идет о повышении ожиданий. Современный пожилой человек не собирается лет в шестьдесят пять становиться дряхлой развалиной и после этого катиться под откос: поколение «бэби-бумеров» — те, кто родился в сороковые-пятидесятые — пересмотрели само понятие старости, для них это продолжение зрелости, причем лучшая ее часть. Они рассчитывают, что будут жить в эту пору активной жизнью, сохранят бодрость телесную и духовную и при этом освободятся от рабочих обязанностей, так что уход на покой принесет им удовлетворение в совершенно новом смысле. Они смогут жить так, как всегда мечтали.
Опре не требовалось, чтобы я рассказывал телезрителям то, что им и так было прекрасно известно из различных публикаций. Для статистика новая старость — всего лишь неуклонно растущие или снижающиеся показатели. Поколение бэби-бумеров и так уже отличается беспрецедентно крепким здоровьем, кроме того, и их родители, и бабушки и дедушки прожили гораздо дольше предыдущих поколений. Эта тенденция должна продолжиться, ей вроде бы ничего не мешает. Однако я сразу перешел к изложению куда более радикальной концепции. Старение — отражение сознания человека. Никакие биологические факторы не требуют сокращения продолжительности жизни. Наши организмы реагируют на всякого рода влияния и вложения, и чем осознаннее реагируешь, тем благостнее стареешь.
Поскольку стареть так или иначе придется всем, моя идея заинтересовала зрителей. Опра тогда была на пике своей влиятельности, а к тому же еще тянулась к глубоким духовным исканиям: это я обнаружил, когда сейчас, спустя двадцать лет, мы стали союзниками. Благодаря Опре, которая пригласила меня на свое шоу, моя книга «Тело и ум, неподвластные времени» стала бестселлером. Когда я шел по улице, меня гораздо чаще окликали: «Дипак!» Однако для меня тема старения стала рычагом, запустившим мою кампанию за переосмысление концепции человеческого организма.
Идея была превосходной. Стареют все, но от старости как таковой никто не умирает. На момент смерти более 99 % генов у человека остаются нетронутыми, и если не затронута какая-нибудь главная система организма — обычно дыхательная или сердечно-сосудистая — более 90 % клеток вполне могут жить себе дальше. По сути дела, наука пока не понимает, почему человек вообще должен стареть. Теория, что старение заложено в нас генетически, опровергается теорией, что гены «ломаются» из-за случайных мутаций или внешних факторов. Однако решать эту загадку вообще не придется, если найдется способ обуздать процесс старения. Знаменитое изречение Будды гласит, что если окажешься в горящем доме, скорее ищи выход, и не надо ломать себе голову, отчего начался пожар. Старость — это словно пожар, при котором дом горит очень-очень медленно, примерно по проценту в год: именно в таком темпе, как считается, стареют после тридцати. Однако при всей этой неопределенности одно известно наверняка: в том, как мы живем, участвует каждая клетка, которая подслушивает каждую мысль, берет на себя бремя каждого решения. Когда выпиваешь бокал спиртного, от его воздействия не увернется ни одна часть организма, алкоголь пропитывает всю систему. Точно так же и стресс, и депрессия.
Сознательное старение — это весьма обоснованная мысль, поскольку старость в новом понимании и есть сама по себе перемена в сознании. В девяносто лет очень полезно ходить в тренажерный зал, чтобы не давать мышцам слабеть. Это давно известный факт. Что же мешало девяностолетним старцам поднимать тяжести или бегать на беговой дорожке? Одна лишь психология: для них это было немыслимо, рискованно или просто неприлично. Старение можно свести к одному-единственному явлению — к обратной связи, которая управляет твоим организмом, пока ты жив. Сигналы поступают со всех сторон, а тело на них реагирует. И у тебя есть выбор — или включиться в этот автоматический взаимообмен самому, стать его сознательным руководителем, или нет. Переосмысление организма сводится к тому, чтобы занять место хозяина своего тела, той силы, которая отдает приказы на основании представлений о том, как поддерживать жизнь.
Сейчас, когда я пишу эти строки, революционная концепция, описанная в книге «Тело и ум, неподвластные времени», стала — или почти что стала — общим местом. Пределы возможного все еще раздвигаются. Можно считать доказанным, что правильный образ жизни — то есть физическая активность, разумный рацион, медитация и управление стрессом — вызывают мощные перемены на биологическом уровне, вплоть до генетики. Один из физических маркеров старения — укорочение теломеров, «хвостиков» каждой хромосомы. У молодых людей теломеры длинные, они завершают хромосому, словно точка в конце предложения, сохраняя целостность структуры. У пожилых теломеры, по всей видимости, укорачиваются, как будто генетическая фраза остается незавершенной. Чем сильнее изнашиваются края хромосомы, тем больше признаков старения выказывает клетка. При этом медитация, судя по всему, усиливает выработку энзима теломеразы, необходимого для сохранения длины теломеров.
Мы мало-помалу отказываемся от идеи, что старость — это неизбежное зло. Однако и этого мало. Какова цель переосмысления строения организма? Выявить нечто невидимое, ускользающее, драгоценное: научиться самим определять собственную судьбу. Каждый из нас должен сам создавать свою жизнь. Мы созданы не для того, чтобы нашу участь и даже карму определяла биология. Карма есть совокупность бессознательных поступков, которые возвращаются и больно бьют по нам же. А стоит добавить в систему из разума, духа и тела еще и сознание, и всегда происходит одно и то же: человек становится еще человечнее, приобретает чувство глубины бытия. Решить проблему старости невозможно, пока не станет расхожим клише самая скандальная идея древнеиндийской философии. Пожалуй, лучше всех ее выразил выдающийся мудрец Ади Шанкара в Веданте: он написал, что «Люди стареют и умирают, потому что видят, как стареют и умирают другие».
Конечно, заявление это очень смелое, однако убедить общественность, что это правда, вполне возможно. Однако, чтобы расколоть лед, требовался кто-то напористый и решительный — вроде меня. Ведь нужно было отправить на свалку массу укоренившихся представлений, от которых никто не собирался отказываться. Впрочем, кое-какие столпы уже пошатнулись, например, вера в то, что старость — это проклятие, что человек не в состоянии ее контролировать, что старческая деменция и потеря памяти выпадают на чью угодно долю, что в будущем чуть ли не каждого ждет рак и остановить его невозможно. Так вот, все это надо забыть — раз и навсегда.
Однако во всей этой истории до сих пор не было места Богу, и это бросалось в глаза. А я не мог переписать свою жизнь без Бога, но для этого надо было избрать иную тактику. Каждый из нас живет в нескольких измерениях. На уровне повседневной жизни мы думаем лишь о том, что происходит вокруг. Для нас очень важно, как мы зарабатываем на жизнь, воспитываем детей, преодолеваем жизненные препоны, не давая им обернуться катастрофами. Однако на другом уровне мы интуитивно ощущаем, что происходит нечто совсем иное. Если взирать на свою жизнь исключительно в терминах повседневных событий, можно совершенно отключиться от духовности.
Поделиться книгой: