Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы это восполнить, мы поступили по примеру многих иммигрантов: поселились рядом с другими индийцами и создали сплоченную общину. Когда мы только приехали в Бостон, то жили в Джамайка-Плейн в доме на тридцать квартир, наполовину заселенном индийскими семьями. В основном это были семьи врачей. Поскольку в Америку и конкретно в Бостон переехало много индийских докторов, мы сразу очутились в большой дружеской компании, часто собирались вместе, наши дети дружили, мы вместе отмечали индийские праздники. Нашими соседями были Чандр и Канта Лаголь, Мадан и Пикки Зутши, Радж Чавла. Мы дружим и делимся опытом вот уже почти сорок лет.
А еще, поскольку мы были люди состоятельные, то старались как можно чаще ездить с детьми в Индию. Именно там дети по-настоящему понимали, что такое наше индийское происхождение. Они общались с нашими родными, ели традиционные блюда, одевались в индийские наряды, играли в индийские игры, слышали разговоры на родном языке и народную музыку. А еще — видели заклинателей змей, бродящих по улицам коров, ездили на слонах, сталкивались с нищетой, подобной которой в Америке не увидишь.
А мои родители, их бабушка и дедушка, научили их там полной, безусловной любви и показали, что такое сердце Индии.
Мой сын Бхарат помнит, как сидел в комнатке за кухней на первом этаже дома моих родителей.
– Там бабушка играла на аккордеоне, а дедушка держал библиотеку, — рассказывает он. — Как было здорово сидеть там и листать комиксы «Амар Читра Катхас», где пересказывается вся индийская мифология — говорится о святых и праведниках, о богах и богинях, о благородных воителях.
– Как-то раз я сидел там с дедушкой, и он объяснял мне, что такое рай и ад. Мы были вдвоем, и эту беседу я никогда не забуду. Согласно индуистской философии, говорил дедушка, физически ни рая, ни ада не существует. Это лишь состояния сознания. А потом рассказал мне притчу: один разбойник шел по лесу и встретил монаха. Он спросил монаха, что такое рай и ад. Монах оглядел его с ног до головы и ответил: «Я — праведный монах. Зачем мне тратить минуты моей жизни на то, чтобы учить гнусного негодяя вроде тебя, что такое рай и ад?» Разбойник страшно разозлился. Вытащил меч и занес над головой. И уже хотел отрубить монаху голову, когда монах обронил: «Вот это — ад». Разбойник остолбенел. Выронил меч и преисполнился благодарности, любви и сострадания к монаху, который рискнул жизнью, чтобы разъяснить ему, что такое рай и ад. И радостно улыбнулся монаху. Тогда монах снова поглядел на него и тихо сказал: «А это — рай».
Мы были убеждены, что для наших детей очень важно сохранить как можно больше индийских традиций. Мы хотели дать им культурное образование. Иногда им было довольно трудно разобраться, кто они на самом деле. Каждый раз, когда они с этим сталкивались, мы им напоминали, как им повезло, что они воспитаны сразу в двух культурах, пусть даже временами им непросто это принять. Одно время они ходили в школу, где кроме них не было ни одного индийца. Это оказалось им тяжело, дети не любят быть не такими, как все.
При любой возможности мы старались рассказывать о популярных аспектах индийской культуры и маленьким американцам. Например, когда Каника была в третьем классе, Амита ходила к ней в школу и целый день учила девочек драпироваться в сари — им ужасно понравилось. Наша дочь Прия ходила в школу индийского классического танца под названием «Бхарап-Натьял». Мы несколько лет возили ее на занятия каждую субботу. На шестнадцатилетие мы устроили ей арангетрам и пригласили целую толпу ее друзей. Арангетрам — это индийский праздник совершеннолетия вроде бар-мицвы у иудеев или «счастливого шестнадцатилетия» у американцев-христиан, а разница состоит в том, что юная девушка должна показывать свое мастерство танца в течение нескольких часов. Наши друзья-американцы были просто потрясены и очарованы.
– Когда она подаст документы в университет, пошлите туда запись ее выступления, — сказал один из них. — Это откроет ей дорогу в любое заведение Лиги Плюща.
Все наши дети занимались американскими видами спорта. Наш сын Бхарат играл в бейсбол, баскетбол и теннис, дочки — в теннис, софтбол и немного в хоккей на траве. Один раз, когда мы с детьми ездили в Индию, Прия захотела поиграть с двоюродными братьями и сестрами в крикет и, ударив по мячу, тут же бросила биту и кинулась бежать, как положено в софтболе. Братья подняли ее на смех.
Думаю, наши попытки ассимилировать детей оказались вполне успешными — настолько, что Бхарат, страстный фанат бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс», сказал мне как-то раз: «Мне бы полагалось считать главным врагом пакистанскую крикетную сборную, а для меня главный враг — “Янки”!»
Когда он учился в Нью-Йоркском университете, то жил на одном этаже примерно с девятью индийскими студентами. В первый же день к нему постучалась девушка-индианка и спросила, откуда он.
– Из Бостона, — ответил Бхарат.
– Нет-нет, откуда ты на самом деле? — спросила девушка.
Тут он решил, что понял ее.
– Из Вестона, это под Бостоном.
Тогда девушка объяснила, что хотела узнать, из какой области Индии приехала его семья.
– Родители из Нью-Дели, — сказал тогда Бхарат.
Вскоре он обнаружил, что другие юные индийцы, его соученики, считали, что быть индийцем — значит говорить на родном языке и знать популярные болливудские фильмы и индийскую музыку. Всего этого Бхарат не знал и не умел. Для него быть индийцем значило разбираться в мифологии и сохранять тесную связь со своей индийской родней.
Для Прии обрести национальное самосознание означало стать вегетарианкой. Миллионы индийцев не едят мяса, однако это всегда было личным делом каждого. Например, в индийских ресторанах очень часто подают много мясных блюд. Пока наши дети были маленькие, они ели мясо. Но подростком Прия сначала перешла на курятину и рыбу, а после поездки в Индию в 1997 году окончательно стала вегетарианкой. Ее интересовала карма животных, и для нее решение не есть мяса — это своего рода личная молитва. Можно сказать, что это специфически индийский ход мыслей.
Дома у нас говорили по-английски, и это казалось естественным: ведь именно на этом языке с детства говорили мы с Амитой. Мы не требовали, чтобы наши дети учили хинди. Однако когда нам хотелось обсудить что-то по секрету от детей, мы переходили на хинди. Это был наш тайный язык, однако оказалось, что у этой привычки есть свои минусы.
Во время одной поездки в Индию мы с Амитой в магазине обсуждали, сколько мы готовы потратить на красивый настенный коврик со сценой охоты. Продавец назвал цену. Амита повернулась ко мне:
– Йе хамара бевакуфбана ре! — сказала она на хинди, что значит «Этот парень за дурачков нас держит!»
Я улыбнулся ей и вполголоса напомнил:
– Мы в Индии. Этот юноша говорит на хинди лучше нас с тобой.
Продавец стоял и ухмылялся, глядя на нас. Я сказал, что мы пойдем погуляем, подумаем и скоро вернемся.
– Нет, — ответил он, — останьтесь, пожалуйста, я сейчас вернусь.
И через минуту вернулся с чаем и печеньем.
В общем, коврик теперь красуется на стене нашей гостиной.
Думаю, все родители-иммигранты тревожатся, хорошо ли приспособятся к американской жизни их дети, особенно если уже по их внешности заметно, что они принадлежат к другой культуре — как видно это по лицам наших детей. Так что нам с Амитой было приятно, что наши дети уже в пределах одного поколения стали почти совсем настоящими американцами.
Они не говорили на хинди, поэтому им было трудно общаться с индийской родней, и тогда они освоили так называемый «хинглиш» — уличный жаргон, в котором английский и хинди перемешаны в каждой фразе; детям он почему-то дается легче всего. Во время поездок в Индию дети поначалу терялись от того, какой любовью окружали их в большой семье. Им было трудновато привыкнуть, что все хотят их обнять и расцеловать. Двоюродные братья и сестры прозвали их «ABCD» — это сокращение от «American-born confused desi» — «родившиеся в Америке бестолковые desi», то есть индийцы.
Смотреть, как наши дети приспосабливаются к культуре, в которой нас воспитали и которую мы хотели им привить, было несказанно интересно. В Индии все было для них новым и незнакомым, особенно еда. Мы уговаривали их по крайней мере все попробовать, даже то, что продавали разносчики на улицах, а в результате у них неизменно приключалось расстройство желудка — что частенько бывает, когда турист из развитой страны приезжает в развивающуюся. В Дели эту хворь называют «делийским брюхом», в других краях — по-разному: «местью Монтесумы», «ацтекской пляской», «гонконгским псом», «пунским сортиром», «касабланкской напастью», а в России — «приступом троцкизма». Когда эта неприятность приключилась и со мной, я понял, что стал истинным американцем.
Детям нравилась вся эта красочная индийская экзотика, однако кое с чем они никак не могли примириться, особенно с бедностью. В США нищету легко скрыть, американцам повезло: нам почти никогда не приходится прямо иметь дело явной, откровенной нищетой. А в Индии все не так, и детям было трудно это понять. Они были из общества богатства и изобилия — а тут видели, как их ровесники живут прямо на улицах, прикрываются грязными лохмотьями, выпрашивают крохи съестного. Однажды, когда мы притормозили у светофора, машину окружили чумазые ребятишки, один тащил на руках грудного младенца, и они совались в машину и выпрашивали хоть несколько рупий — сущие гроши на наши деньги. Как объяснить такое детям, которые выросли в Америке, да так, чтобы они что-то поняли?!
Кроме всего прочего, нам было трудно, потому что мы и сами не знали верного ответа. Когда растешь в Индии, бедность воспринимается как что-то само собой разумеющееся, неотъемлемая составляющая жизни, с течением времени ее вообще перестаешь замечать. Однако когда возвращаешься в Индию, пожив в Америке, впечатление получаешь сокрушительное. К такому невозможно подготовиться. Моя коллега и приятельница Гита Вилд с мужем Найджелом были в Индии во время праздников и поехали в Агру посмотреть Тадж-Махал. Какой-то малыш пристал к ним и требовал купить у него деревянных верблюдиков с блестками. Бежал за Гитой, теребил ее за рукав. Она хотела его прогнать.
– Тогда он остановился и поглядел на меня, — вспоминала Гита. — Этот кроха лет десяти, с огромными карими глазами, сказал: «Для вас это сущие гроши. Вам это ничего не значит. А для меня это счастье».
Она купила двух верблюдиков.
Мы часто обсуждали с детьми, насколько случайны обстоятельства нашего рождения. И объясняли, что есть вещи, которые мы не можем контролировать. Родись тот нищий попрошайка в другой семье, и жизнь у него сложилась бы совершенно иначе. И мы по возможности старались, чтобы дети чувствовали, что некоторым образом ответственны за судьбу этих людей.
– Очень страшно, — призналась Каника во время одного такого разговора. — Когда я вижу моих ровесников, то сразу думаю, как такое может быть? Смотрю на нищего — и очень трудно удержаться от мысли, что на его месте вполне могла бы оказаться я сама.
А моя дочь Прия как-то сказала:
– Ощущаешь полную беспомощность. Так хочется помочь всем этим людям, только непонятно, как именно.
Да, говорили мы детям, в этом действительно есть трудность: бедность — проблема такого масштаба, что в одиночку и правда ничего не изменишь. Надо просто делать все, что можешь, чтобы помочь окружающим, и чтобы тех, кому ты помог, было как можно больше. Например, когда Прии было девятнадцать лет, она провела в Индии целое лето — преподавала английский в школе для детей с протезами рук и ног.
Кроме того, во время поездок в Индию дети сталкивались с духовностью совсем иного рода, чем в Америке. Многие американцы склонны скептически относиться ко всему, что не воспринимается физическими органами чувств, а в индийской культуре мистика в порядке вещей. Может быть, дело в том, что наших детей с ранних лет приучали к медитации, но так или иначе они всегда относились ко всему подобному с большим интересом. Как-то раз Прия отправилась с тетушкой и двоюродными сестрами в паломничество в один горный гарнизон. Чтобы добраться туда, надо было идти по довольно узкой тропе на склоне горы. Перед ними шел слепец, который нащупывал дорогу тросточкой. Он был один и шел по самому краю. Один неверный шаг — и он рухнет с высоты трехсот футов в ущелье и неминуемо погибнет. Однако, как вспоминает Прия, он шел совершенно спокойно и уверенно.
– Он молился Богу, каждый его шаг был молитвой, — рассказывала она мне. — Мы смотрели на него долго-долго. Нам было страшно за него, однако в своей преданности Господу он был так прекрасен, что мы заплакали.
Думаю, в каждом из нас живет тайное желание поверить, что в мире есть такое, о чем мы и не подозреваем. Ведь так часто случаются события, которым невозможно найти научного объяснения. Тропа, которой идет Дипак, ведет именно в этом направлении. А когда мы были маленькие и жили в Индии, то видели и слышали живые примеры подобного — например, монаха, который провел под землей в гробу несколько дней. Но еще мы знали, что многие подобные «святые» — настоящие мошенники. То ли жизнь в Америке заставила меня об этом забыть, то ли всем нам просто хочется верить, что человеческое сознание обладает волшебной силой. Так или иначе, во время одной нашей поездки в Индию мы с Амитой взяли моих родителей, своих детей и детей Дипака и Риты — Гаутама и Маллику — в Кашмир на праздник. Они все пошли в какой-то магазин за покупками, а я остался ждать снаружи. Маллика побежала в соседнюю лавочку за лимонадом. И вот стою я один-одинешенек, и ко мне подходит монах в шафрановом одеянии. Открывает «Бхагавад-Гиту», пристально глядит мне прямо в лицо и говорит на хинди:
– Ты живешь за границей, да?
То же мне откровение, подумал я. На мне западная одежда, в том числе кроссовки «адидас», так что не очень-то трудно вычислить, что живу я на Западе. Я уже хотел прогнать монаха, но тут он продолжил:
– Ты врач.
А вот это было уже интересно. Едва ли по моему внешнему виду можно было догадаться, какая у меня профессия.
– У тебя трое детей, имя твоего сына созвучно названию Индии.
Моего сына, напомню, зовут Бхарат, а другое название Индии — Барат. Я совершенно не представлял себе, как монах все это проделывает, но впечатление было сильное.
– Ты живешь в Бостоне, в Массачусетсе, и работаешь в Гарвардской медицинской школе! — окончательно добил меня монах.
Вот это было уже совсем непонятно. Откуда он это знает?!
Тут подошел мой отец — воплощение здравого смысла — и увидел, что происходит.
– Не попадайся на эту удочку, — предупредил он меня по-английски. — Если он попросит денег, не давай.
Поздно. Я был зачарован. Если это трюк, то очень эффектный.
– Дай сто рупий, — потребовал монах (это примерно два доллара). Я дал ему деньги, и монах продолжил:
– Ты очень любишь теннис.
Я кивнул.
– Недавно ты был в Англии, в Манчестере.
– Да и нет, — отозвался я. Это было первое неверное высказывание. Я выиграл много теннисных турниров, однако в Манчестере не бывал.
Монах улыбнулся, по-прежнему уверенный в себе, и поправился:
– Значит, скоро поедешь в Манчестер.
После чего потребовал, чтобы я дал ему тысячу рупий — примерно двадцать пять долларов. Я наотрез отказался, но он повторил свое требование, глядя на меня — точнее, сквозь меня — гипнотическим немигающим взглядом.
– Нет, — твердо сказал я. Мне живо помнились шарлатаны, которых я видел в детстве. — Уходи. Следуй своей дорогой. Мир тебе.
Он ушел, и тут из лавчонки вышла моя племянница со своей шипучкой.
– Чота-папа, — спросила она (это слово значит «маленький папа» или «младший папа». Мои дети называют Дипака «старший папа»). — Чота-папа, чего он от тебя хотел?
– Очень странно, — признался я. — Он знал, что я врач, живу в Бостоне, у меня трое детей и я работаю в Гарварде.
– И правда, странно, — сказала Маллика. — Понимаешь, когда я покупала лимонад, ко мне подошел какой-то человек и спросил, кто ты такой. Я ответила, что ты мой дядя. Тогда он стал выспрашивать у меня все о тебе, задавал те самые вопросы, а все, что я говорила, повторял на хинди, ни к кому не обращаясь.
Я расхохотался — мне было смешно и оттого, что я так хотел поверить монаху вопреки всем научным данным, и оттого, что меня, оказывается, так легко провести. Вот она, Индия, которую я знаю и люблю, где многое совсем не то, чем кажется!
Мы виделись с родственниками не только во время поездок в Индию, но и когда они сами приезжали в Америку навестить нас. Это позволяло нам взглянуть на Америку глазами индийцев. Детишки обожали парки развлечений, которых в Америке полным-полно. Кроме того, их поражало, как много американцы едят и сколько в этих парках толстяков. Когда они немного подросли, то стали пленниками культуры торговых центров и любили ходить туда с двоюродными братьями и сестрами. И как мы ни старались привить своим отпрыскам если не любовь, то хотя бы уважение к индийской музыке, до появления в Индии канала «МТV» наши дети записывали кассеты с самыми свежими хитами и отправляли двоюродным братьям и сестрам в Индию.
Их родители были потрясены тем, как в Америке все на первый взгляд легко и просто. До середины девяностых, когда повсюду появились мобильные телефоны, в Индии было очень трудно установить домашний телефон, иногда приходилось ждать по году и больше. А Дипак обожал показывать гостям технические диковины вроде электрической двери в гараж: можно открыть дверь, даже не вылезая из машины! Однако для большинства взрослых гостей главным парком развлечений стали большие мелкооптовые супермаркеты вроде «Костко». Когда мы ходили с ними по проходам, я всегда вспоминал наш с Амитой первый поход в американский супермаркет, который был заметно меньше этих «складов самообслуживания». Когда в Индии появились микроволновые печи, наши родственники всегда запасались огромными коробками кукурузы для попкорна и увозили их на родину.
В результате такого воспитания наши дети всегда считали себя полуамериканцами-полуиндийцами или индо-американцами. И хотя в Индии по-прежнему распространены браки по сговору, мы с нашими детьми никогда даже не заговаривали о подобном. Однако получилось так, что Каника, например, вышла замуж за нашего очень дальнего родственника Сарата Сети, с которым ее познакомили на семейном празднике. Когда бабушка ее будущего мужа болела, то всегда обращалась к моему отцу — дедушке Камики. А Рита, жена Дипака, — двоюродная сестра свекрови Каники. В индийских семьях так бывает часто, даже в Америке. Когда Каника с Саратом начали встречаться, то сначала решили держать все в тайне, на случай, если у них ничего серьезного не выйдет. Когда Амита узнала, с кем встречается Каника, то поначалу несколько огорчилась: мол, мы совсем его не знаем. Но у меня отношение к этой истории с самого начала было самое оптимистическое: я был уверен, что полюблю будущего зятя с первого взгляда, ведь он был заядлым игроком в гольф!
С нашим сыном Бхаратом тоже произошла занятная история. Несколько лет назад он жил и работал в Сингапуре и узнал, что в этой культуре существует вполне определенная неофициальная иерархия. Имя и внешность сразу выдавали в Бхарате индийца, а это помещало его на вполне определенный уровень, довольно низкий, однако стоило ему начать говорить, как все сразу слышали его американский акцент и понимали, что на самом деле он американец, а американцы в Сингапуре стоят гораздо выше и по социальной, и по карьерной лестнице.
19. Наука жить
Дипак
Решение, которое перевернуло мою жизнь, я принял почти сразу же после встречи с Махариши. Когда мы стояли в Бостонском аэропорту в ожидании багажа, я сказал Рите, что полечу обратно в Нью-Йорк. Я хотел исполнить просьбу Махариши.
Рита несколько оторопела.
– Даже домой не зайдешь?
– Не могу. Мне надо назад.
Моя жена прекрасно знала, что я способен на импульсивные решения. Я уже один раз изменил нашу жизнь коренным образом, когда моя стажировка по эндокринологии кончилась скандалом. Однако это решение все равно потрясло Риту. Она вместе со мной ходила на встречи с Махариши, где он яркими красками рисовал картину переворота в американской медицине, а я играл роль главного выразителя его мнений. Рита любила и уважала Махариши не меньше, чем я. Но бросить процветающую медицинскую практику — это совсем другое дело, не говоря уже о других практических соображениях, вроде необходимости выплачивать ипотеку и растить двоих детей, которым вот-вот поступать в колледж!
Махариши долгие часы уговаривал меня, развеивал мои сомнения, и теперь я попытался уговорить Риту. Я объяснял ей, что практику брошу не сразу, а найду хорошего покупателя и выручу за нее много денег. Я буду пунктуально продлевать лицензию по эндокринологии и по терапии, так что в моей профессиональной квалификации ни у кого не будет никаких сомнений. К тому же я был главным врачом в Новоанглийском мемориальном госпитале в Стоунхеме и не собирался уходить с этой должности, по крайней мере, пока.
И все же я собирался сделать отчаянный скачок, чреватый неведомыми опасностями.
– Я уверен, что так надо, — упирался я, подхваченный непреодолимым порывом энтузиазма. Я не имел права решать, каким станет наше будущее, не принимая в расчет мнения Риты, однако в тот момент думал только об одном: это мое призвание. Махариши уверял, что именно у меня лучше всех получится поведать миру о его новом начинании. Он мгновенно выделил меня из толпы, мгновенно принял решение. Кто может сопротивляться воле просветленного учителя?
Я и сам был готов принять мгновенное решение. Я стану первопроходцем в области медицины, которая ничем не напоминает то, что практикуют на Западе. Махариши ввел в повседневный оборот словосочетание «трансцендентальная медитация», а теперь собирался сделать то же самое с другим аспектом индийской культурной традиции — с аюрведой. Как система народной медицины аюрведа насчитывает тысячи лет, однако в глазах моего отца ее почтенный возраст ничего не значил. Для него аюрведа была деревенским целительством, которое практиковали вайдья — местные знахари, не получившие практически никакого научного образования. Индия должна была превратиться в современную страну, а для этого было необходимо отказаться от всего старого, а лучше и вовсе дискредитировать его. Кому нужны лекарства из трав и ягод, растущих на лугах? А тут меня попросили, чтобы я пропагандировал то, что мой отец считал суеверием, чтобы я импортировал народную медицину в Америку — средоточие самой передовой медицины в мире.
Если я и видел во всем этом парадокс, он меня не задевал. Очень уж я рвался прыгнуть в эту бездну очертя голову. В аэропорту я проводил Риту до машины, и она поехала домой одна, расстроенная и растерянная. А я ближайшим рейсом вернулся в Вашингтон, готовый наконец изучить науку жизни — именно это буквально и означает слово «аюрведа» (или, как называли ее в пресс-релизах, «Махариши-аюрведа»: американский образ жизни научил Махариши все на свете обращать в торговую марку, и он серьезно воспринял этот урок). Все участники движения восприняли мое решение с восторгом. Я глазом не успел моргнуть, как меня уже назначили главным врачом клиники, созданной сторонниками трансцендентальной медитации неподалеку от Бостона; это был довольно-таки нелепый особняк в городе Ланкастере в штате Массачусетс, выстроенный богатым железнодорожным магнатом в самом начале прошлого века. Тяжеловесное, претенциозное кирпичное здание некогда окружали тщательно разбитые сады и населял штат слуг. Однако теперь сады пришли в запустение, слуг не было и в помине, и здание требовало основательного ремонта. Прежние владельцы устроили здесь католическую школу для девочек, не особенно следили, что там делается, и не то чтобы щедро ее финансировали.
Однако начинал я не с нуля. Медитация привлекла солидное количество людей образованных, и среди них были и врачи примерно моей квалификации. Американские и европейские врачи-сторонники трансцендентальной медитации отнеслись к новому начинанию Махариши с огромным энтузиазмом, и индийские доктора старались соответствовать, хотя, как я подозревал, на самом деле были неприятно поражены, примерно как мой отец. Подлинную связь с этой древней традицией наладили аюрведисты-вайдья, которых начали массово поставлять из Индии. Нечего и говорить, что они были потрясены, когда обнаружили, что Запад наконец-то обратил на них внимание. Вашингтонская пресса глядела на это сонмище экзотических гостей с неприкрытым скептицизмом, так что у Махариши впереди была большая работа — не меньше, чем когда он впервые завоевывал сердца журналистов в шестидесятые.
Вайдья, как и индийцы вообще, производили противоречивое впечатление. Держались они как люди авторитетные, однако то и дело срывались на жаркие споры между собой. Во время одного публичного выступления знаменитый вайдья так разозлился, что вырвал страницу из труда по аюрведе и стал тыкать ею в лицо коллеге в доказательство своей правоты. Они бывали мудры и обаятельны, но при этом предпочитали держать свои профессиональные секреты при себе. Нет, это были не шарлатаны, а выдающиеся специалисты в своей области. Однако столкновение с западной культурой не раз и не два приводило к комическим эпизодам.
Однажды на пресс-конференции пожилой вайдья очень увлекся рассуждениями о том, что аюрведа лечит любые болезни. Тогда один журналист встал и спросил, как насчет СПИДа. Неужели вайдья хочет сказать, что в аюрведе есть средство и против этого недуга?
Вайдья, старенький и глуховатый, не моргнув глазом, перепутал слова AIDS (СПИД) и age (возраст, старость) и воскликнул:
– Старость? Все должны жить до ста лет! Аюрведа считает это нормой!
Журналист повторил погромче:
– Нет, не старость. СПИД.
Вайдья побагровел и закричал:
– Какой ужас! Один мужчина — одна женщина. Так сказано в писании!
Вскоре стало очевидно, что в то время как западная медицина гордилась научными доказательствами, с которыми могли согласиться все врачи, каждый вайдья гордился тем, что знает больше соперников. Авторитетными источниками считался свод древних текстов, датирующихся тысячей лет до нашей эры, в особенности — своего рода медицинская энциклопедия «Чарака-самхита». И при этом в среде практиков аюрведы царили путаница и жесткая конкуренция, положения аюрведы почти никогда не проверялись и не подкреплялись научными исследованиями, к которым на Западе отнеслись бы с мало-мальским доверием. Поспешу добавить, что аюрведические медицинские институты проводили и проводят и сейчас определенные исследования, чтобы доказать эффективность преподаваемых там методов, но делают это исключительно в своих интересах и не публикуют сообщений в западных журналах. Прошло тридцать лет, однако ничего не изменилось.
Вайдья делали громкие заявления, потому что хотели увлечь западную аудиторию, и это всех бесило. Примирял меня с действительностью лишь выдающийся врач-аюрведист по имени Брихаспати Дев Тригуна — лучшего союзника в этой области Махариши и найти не мог. Доктор Тригуна родился в 1920 году, то есть принадлежал к поколению моего отца. Это был крупный, представительный мужчина, располагавший к доверию. Держался он прямо-таки как монарх в окружении свиты, но на самом деле доктор Тригуна принимал на родине сотни нищих пациентов в своей клинике у железнодорожного вокзала в Нью-Дели — в районе, исторически населенном бывшими крестьянами, перебравшимися в город из Южной Индии. Кроме того, доктору Тригуне придавало весу в обществе то, что он был президентом Всеиндийского аюрведического конгресса, однако меня привлек к нему несомненный талант диагноста. Отец выстроил на подобном таланте свою карьеру, а ведь это в той же мере интуиция, в какой и наука.
Метод Тригуны был основан исключительно на наблюдении за пульсом пациента. Было удивительно смотреть, как он прикасается к запястью больного тремя пальцами и тут же диагностирует самые разные недуги, врожденные расстройства, предрасположенность к заболеваниям и так далее. Когда я спросил, как он выработал у себя подобные навыки, он ответил:
Поделиться книгой: