Помоги проекту - поделись книгой:
Завершив резидентуру по эндокринологии, я в 1977 году сдал государственные экзамены, а это означало, что теперь я и терапевт, и эндокринолог. Поскольку я потерял два года, Санджив сдавал гастроэнтерологию одновременно со мной. Но я был очень доволен. Наконец-то я получил образование, о котором всегда мечтал. Исследовательская работа тоже шла полным ходом — я, как и раньше, изучал гормоны щитовидной железы в госпитале для ветеранов. Я даже опубликовал две-три научные статьи, и у меня сложилась определенная репутация — пусть и в узком кругу, зато этот круг постепенно расширялся. О черных пятнах моей биографии все забыли.
У меня давно появились подспудные сомнения в том, хорошо ли работает система здравоохранения, однако я по-прежнему был твердо намерен работать в ее рамках. Добиваться перемен можно не только мятежами. Не стану, однако, беспричинно похваляться, будто помышлял о мятеже. Медицинская наука — это великолепно, однако по палатам я ходил, совершенно не отдавая себе отчета в существовании другой реальности. Я жил в реальности пациента, попавшего в больницу. Он почти всегда напуган и почти всегда скрывает глубинный ужас. Ведь под угрозой его здоровье, а может быть, и жизнь. Процесс госпитализации предельно обезличен. А если больной понимает, что в перспективе маячит еще и колоссальный счет за лечение, у него только больше причин волноваться. К тому же осмотр проводят бесцеремонно и унизительно: больной сидит на холодном металлическом столе в одной зеленой больничной рубашке.
Да, это вам не «легкие отклонения от нормальной жизни». Врачи болтают на жаргоне, который обычному человеку не понять. Стоит попасть в приемный покой — стерильное, чуждое помещение, — как запускается механизм рутины. Медсестры и ординаторы заглядывают разве что на секунду, и человеческая сторона их мало интересует. Беседа с хирургом, если тебе предстоит операция, длится минут пятнадцать-двадцать, и от волнения забываешь добрую половину вопросов, которые хотел задать, а потом они донимают тебя, когда лежишь на койке без сна и глядишь в потолок.
Реальности врача и больного сродни реальностям палача и жертвы, хотя намерения с обеих сторон самые благие. Никого не интересует, как страшно больному, когда его лишают человеческого отношения, хотя всем известно, что так и происходит. Все мы насмотрелись телесериалов и знаем, как говорят врачи: «Рак поджелудочной из 453-й палаты», а не «Перепуганный мистер Джонс из 453-й палаты». Если хирург успешно удаляет злокачественную опухоль, то считает — по крайней мере, в тот момент, — будто «спас» пациента, и совершенно не задумывается о неблагоприятном прогнозе и о возможной смерти. То, что врач, наделенный всей властью, не приучен сочувствовать больному, лишенному всякой власти, — против природы человеческой.
Я уютно устроился в Америке, но Индия не отпускала меня. Не то чтобы она очень нуждалась во мне. Среди наших друзей было много врачей из Индии — даже здесь, в Джамайка-Плейн. Санджив перевез семью в Бостон, так что наши отношения не прерывались и были по-прежнему близкими. Однако разговаривали мы уже не как два мальчика, которые растут вместе. Главным предметом бесед стали семья и карьера. Мы перестали быть двойной звездой, больше не кружились по орбите вокруг друг друга, но наше созвездие лишь укрепилось, пополнившись женами и детьми. Когда я открыл частную практику, бостонская медицина исполнила свое обещание и обеспечила мне целую россыпь лучших больниц, битком набитых врачами, которые тоже считали себя лучшими из лучших.
Нет-нет, я не собираюсь повествовать о крушении иллюзий. Цинизм не отравил мне сердце и не испортил благостную жизнь. Едва я смог отказаться от нечеловеческого напряжения резидентуры и ночных дежурств в отделении скорой помощи (а на это у меня ушло шесть лет), как стал заниматься тем, что делают все опытные врачи на всем белом свете.
Утро для меня начиналось часов в пять. Я вставал, на ходу завтракал, заряжался энергией при помощи крепчайшего кофе и катил в больницу. Я работал в двух больницах, одна в Мелроузе, другая в Стоунхеме, и значился там лечащим врачом. Именно туда я и направлял своих частных пациентов, если им нужно было стационарное лечение или операция.
Я делал утренний обход, смотрел, как дела у моих больных, а потом, около восьми, ехал в свой кабинет. Следующие девять часов были расписаны поминутно: я принимал больных. Я по-прежнему хорошо находил общий язык с пациентами и набрал приличную клиентуру: по-моему, в пору расцвета у меня в картотеке было больше семи тысяч больных. А потом — вечерние обходы и домой. Этот цикл, определявший мою жизнь десять лет, был точной копией распорядка дня всех моих знакомых врачей. Из дома затемно, домой после заката. Рита и ее подруги, тоже жены врачей, растили детей с постоянной оглядкой на то, как работает муж. Так было принято.
Медицинское образование, как выяснилось, тормозит развитие личности, откладывает взросление на потом. Я до тридцати лет ходил в студентах. Выжить в этом отроческом состоянии можно только сохраняя отроческие качества: внимательно слушаться авторитетов, держаться в самом низу лестницы, постоянно убеждать себя, что надо учиться дальше. Если вдуматься, американские врачи — страшные эгоисты: вся их карьера — сплошные попытки пролезть в высший эшелон заработков. Если довести американскую мечту до абсурда, получится американская платежная ведомость. Когда мой ежегодный доход превысил 100 000 долларов, мы с Ритой смотрели на эту сумму, как на что-то сюрреалистическое. Дом, где мы в результате обосновались, был в Линкольне, другом уютном «спальном городке» под Бостоном, и стоил в шесть раз дороже первого. Семидесятые стали для нас десятилетием становления. Однако со стороны не было видно одного обстоятельства, о котором я и сам едва догадывался: если вовремя не повзрослеешь, второй попытки тебе не дадут.
Зато я стал понимать, что мир мой очень узок и полон ритуалов. Жизнь в нашей маленькой Индии в Джамайка-Плейн была вовсе не идиллической в том смысле, что в ней всегда царила взвинченность криминального района, где все едва сводят концы с концами. Как-то я пришел домой совершенно вымотанный и сразу рухнул спать. Рита убежала куда-то по делам. Вдруг в гостиной раздался страшный грохот. Подброшенный адреналином, я вскочил и кинулся на шум. Ко мне в дом вломился чернокожий грабитель. Он застыл и смерил меня взглядом. Я тут же вспомнил про крошечную дочку, которая спала тут же в кроватке. Схватил бейсбольную биту и бросился на него. Биту, кстати, мне подарил друг-американец, который хотел объяснить, что на крикете свет клином не сошелся. Не успел грабитель пошевелиться, как я изо всех сил крутанул битой, врезал ему по пояснице и повалил.
Тут внезапно настал полнейший хаос. Прибежали соседи. Вернулась Рита с покупками и обнаружила, что перепуганная малышка заливается слезами, а на полу корчится от боли и ругается незнакомец. Приехала полиция, и я как мог постарался скрыть, что меня трясет от адреналина (все-таки медицинское образование не прошло даром: я сообразил, что нахожусь под влиянием гормона). Оказалось, что грабитель — беглый заключенный, и его быстро вернули в тюрьму.
А жить в престижных пригородах среди докторов-индийцев, уже занявших свое место под солнцем, было куда скучнее. Мы старались сохранить верность своим корням и ежедневно проводили дома церемонию «пуджа» — зажигали масляный светильник и воскуряли благовония. Когда дети подросли, мы отправили девочек в студию классического индийского танца «Бхарап-Натьял», а мальчики зачитывались индийскими комиксами о приключениях Рамы и Кришны. Нас, индийцев, еще теснее сближало то, что многие белые бостонские врачи по-прежнему считали, что мы не такие умелые и опытные, и вечно нас подозревали. Однако эта молчаливая надменность не мешала нам всячески подражать их образу жизни.
Особенно подчеркивали двойственность нашего положения именно те американские обычаи, которыми мы так гордились. Пикники на выходных и вечеринки с коктейлями были точь-в-точь как в телерекламе жидкости для розжига барбекю или бурбона «Кентукки». Разговоры мужчин сводились к похвальбе новыми машинами, которые мы покупали, и соревнованиям, у кого телевизор в гостиной больше. Я слыхал про одного доктора, который всерьез расстраивался, как бы его дети из-за индийской наследственности не оказались слишком маленького роста, ведь тогда их не примут в школьную футбольную команду. И ни много ни мало колол своих детишек гормоном роста, а это было незаконно. Я как эндокринолог очень жалел, что не знаю его лично и не могу предупредить, какие побочные эффекты — вплоть до рака — могут быть у такой «терапии».
Частная практика приносила много радости, но и свои недостатки у нее тоже были. Каждый день у меня на приеме появлялись женщины, страдавшие ожирением, и с мольбой заглядывали мне в глаза: им говорили, что излишний вес может быть вызван «гормональным расстройством». Однако в девяноста процентах случаев я зарубал их надежды на корню. Нет, у них не нехватка гормонов, а избыток калорий. Они огорчались, это меня нервировало. Я перестал быть героем-спасителем из отделения скорой помощи, в моей жизни больше не было лабораторных исследований с их интеллектуальными загадками. Мне наконец открылась истина, известная каждому хорошему врачу: у наших достижений есть предел.
Не потому ли моя личность стала развиваться в новом направлении? Может быть, я, сам того не заметив, выломал кое-какие невидимые кирпичики, и осталась саднящая рана. Заметил я только одно — разочарование в себе. Я много курил и многовато пил. Восемнадцатичасовой рабочий день стал даваться мне с трудом. Мне пришло в голову, что, вероятно, стоит начать медитировать. Никто в моем индийском кружке не относился к медитации серьезно. В позе лотоса гонку не выиграешь.
А вот американцы этим вопросом заинтересовались. Когда Махариши Махеш Йоги прославился как гуру «Битлз», ему удалось добиться культурного сдвига. Слово «мантра» вошло в модный жаргон. В одной комедии Вуди Аллена голливудский агент взволнованно говорит в телефонную трубку: «Я забыл свою мантру!» Медитацию тщательно очистили от всего чересчур экзотического и свели к методу снятия стресса и накопления энергии. В позу лотоса никого силком не сажали. И уверяли, что можно выиграть гонку и при этом обрести внутреннюю безмятежность.
Когда я решил обратиться к «трансцендентальной медитации», шестидесятые давно миновали. А к началу восьмидесятых к ней настолько привыкли, что она даже несколько устарела. Американская поп-культура тем и живет, что постоянно придерживает на своих полках место для чего-нибудь новенького. Это, само собой, означает, что время от времени нужно выбросить что-нибудь старое. Однако в моем случае на меня влияли три обстоятельства. Я уважал религиозность матери, интересовался связью между разумом и телом как врач (хотя на тот момент интерес был чисто биохимический) и знал, что уровень стресса у меня сам собой не снизится.
Словосочетание «идеальный шторм» в смысле «уникальное стечение неблагоприятных обстоятельств» еще никто не применял, но я оказался в эпицентре.
— Разве можно следовать гуру? — спросил один мой знакомый. — Я бы ни за что не доверил никому собственную жизнь!
А кое-кто отводил глаза, и было видно, что им неловко за меня. Слово «гуру» для американцев было синонимом слова «шарлатан». Дома — на берегу Ганга, со спутанными волосами, в отрепьях, с кружкой для подаяния — гуру были на месте. Но когда они перебрались на Запад, с ними что-то случилось. Здесь гуру возглавили секты. Они практиковали разные нечестные психологические трюки и беззастенчиво промывали мозги своим последователям — а те понимали это только потом, гораздо позднее, чем по доброй воле опустошали бумажники. Духовные учителя из Индии запятнали свою репутацию, и к ним относились с глубоким подозрением, хотя не все говорили об этом вслух. А запятнанная репутация — это трагедия. Махариши уже нет; в некрологах, напечатанных в феврале 2008 года, его называли «великим мудрецом», хотя на самом деле «Махариши» — это просто имя, которое означает «великий мудрец», а лично я, когда думаю о нем, заново переживаю всю гамму чувств, связанных с гуру как явлением. Этот человек десять лет занимал в моей жизни такое важное место, что было бы только справедливо говорить о нем вне контекста моих эмоций. В современный мир пришло нечто очень важное.
Махариши Махеш Йоги начинал как своего рода культурный курьез — одинокий монах-индус, поставивший себе цель научить медитации все человечество, — а остался в истории как культурный курьез совсем иного рода, человек, который когда-то был гуру «Битлз». Цели своей он почти что достиг. В шестидесятые годы трансцендентальную медитацию изучали на Западе миллионы. Махариши был знаменит и через много лет после отъезда Ливерпульской четверки — а они свернули лагерь, едва подышав разреженным воздухом Гималаев, где обитал тогда гуру. Искренним искателем духовной истины и негласным последователем гуру остался только Джордж Харрисон.
Махариши обязан своей известностью двум обстоятельствам. Он был настоящий гуру, который по мере сил развеивал тьму в том смысле, какой несет это слово на санскрите, он искренне желал добра человечеству, невзирая на острословов, обозвавших трансцендентальную медитацию «духовным “Макдоналдсом”», и карикатуристов, превратившим белобородого старца в поп-клише. Однако от искренности не было бы никакого толку, не будь Махариши одаренным преподавателем древней индийской традиции. Многие туристы, приехавшие просто поглазеть, уезжали глубоко тронутые тем, что он рассказал им о личности и духовности. Миллионы «бэби-бумеров» обязаны медитации не меньше, чем ЛСД: и то, и другое позволяло достичь измененного состояния сознания. И это сходство оказалось фатальным. Если «кислота» делала из человека изгоя, наркомана, которому не было места в приличном обществе, значит, и учение гуру так же порочно.
Однако я еще не стал американцем до такой степени, чтобы слово «гуру» казалось мне подозрительным. На сторонний взгляд я был просто задерганным врачом-трудоголиком, которому нужно было подобрать альтернативу виски и сигарете. О трансцендентальной медитации я прочитал в книге, поэтому в октябре 1980 года мне не так уж срочно требовалось найти в Бостоне духовного учителя, чтобы показать мне основы. Но с культурной точки зрения у меня сохранились воспоминания о том, какое впечатление на меня произвела поездка к святым с дядей Соханом Лалом, коммивояжером, торговавшим снаряжением для хоккея на траве. Дядя относился к своим экскурсиям крайне просто и прагматично. Ему нужен был даршан — благословение святого человека, а для этого достаточно было просто посмотреть на него. Однако мальчишке-непоседе все виделось иначе. Для меня полуобнаженные тела и свалявшиеся длинные бороды не были экзотикой. Я видел подобное каждый день. Меня поражало другое — атмосфера напряженности, окружавшая святых.
Присутствие святого — настоящего святого — мгновенно меняет человека. Кажется, что все кругом замирает — и при этом вибрирует от избытка жизненных сил. Мысли успокаиваются, достигаешь состояния внутренней тишины. А тело словно бы становится в два раза живее. Похоже, мой дядюшка пристрастился к подобного рода ощущениям, словно к наркотику. А я соприкоснулся с ними лишь мимолетно — однако понимал, что стоит мне изучить трансцендентальную медитацию, и все изменится. Начиная с середины восьмидесятых мне довелось близко дружить с Махариши. Каждый раз, когда позволяла медицинская практика, я примыкал к его узкому кругу, члены которого в те годы часто подолгу жили в Вашингтоне: организация последователей трансцендентальной медитации купила там гостиницу на Эйч-стрит и сделала из нее медитационный центр с проживанием.
Если мне не нравились гуру, выдающие себя за богов, в данном случае все было не так. Махариши не требовал никакого поклонения. Он подчеркивал, что его нельзя считать религиозным деятелем: он — учитель высшего сознания. Когда его спросили, нужно ли почитать гуру, он дал примечательный ответ:
– Нет, правильно относиться к гуру открыто. Принимайте то, как он говорит вам правду, даже если для вас с вашим привычным образом мышления это выглядит очень странно.
У меня сохранилось много воспоминаний, но самое яркое из них вот какое. Во время визита в Индию в 1991 году Махариши тяжело заболел каким-то загадочным недугом. Я сразу заподозрил, что у него что-то с сердцем, и посоветовал Махариши обратиться к моему отцу. Тот велел Махариши мчаться в Англию и срочно ложиться в больницу. Вскоре я уже стоял у дверей в приемный покой Лондонской кардиологической больницы и смотрел, как «скорая помощь» лавирует в пробке, воя сиреной. Не успела она подъехать к порогу, как один из сопровождающих врачей выскочил наружу, подбежал ко мне и сообщил, что Махариши скоропостижно скончался. Я бросился в машину, подхватил Махариши на руки — он был маленький и хрупкий — и потащил его на руках, лавируя среди машин.
В больнице я положил его прямо на пол и вызвал кардиореанимацию. Прошло несколько минут, и его оживили при помощи искусственного дыхания и непрямого массажа сердца, подключили к аппарату искусственной вентиляции легких и срочно отправили в реанимацию. Врачи поставили ему кардиостимулятор. В этот сложный период именно мне пришлось заботиться о Махариши — после больницы я забрал его в сельский домик неподалеку от Лондона и там ухаживал за ним. Вскоре стало понятно, что к болезни он относится с полным равнодушием — а поправился он поразительно быстро. В больнице предсказывали, что проблемы с сердцем останутся у него на всю жизнь, однако ничего подобного не произошло. Несколько месяцев спустя Махариши вернулся к своим круглосуточным трудам; спал он по три-четыре часа, не больше. Как-то раз я подошел к нему и напомнил, что пора принимать лекарства, а он ответил мне ехидным взглядом, в котором я отчетливо прочитал: «Неужели ты считаешь, что я — это мое тело?» Для меня это был очень важный момент: меня натолкнули на мысль, что такое высшее состояние сознания.
Махариши считал, что он был всего на волосок от того, чтобы радикально изменить мир — ближе, чем в силах человек, далекий от политики и не ведущий войн. Он был уверен, что спасти человечества от гибели может только развитие коллективного сознания. В этом смысле он был первым, кто заговорил о переломных моментах и критической массе. Если бы достаточно много людей занималось медитацией, то стены невежества и ненависти пали бы, подобно Берлинской, считал Махариши. Именно это было центральной идеей его учения на пост-битловском этапе его долгой карьеры — а скончался он мирно, в девяносто один год, в тихом голландском городке; последователей у него стало куда меньше, но оптимизм остался прежним.
Я уважал его еще до нашей встречи: ведь Махариши в одиночку познакомил Запад с Индией. За это ему пришлось заплатить обычную цену: слава заставляет многих считать, будто они тебя знают, а хорошо это или плохо — это уж как получится. Махариши создал в общественном сознании образ, который можно было и боготворить, и поносить. Запад проецировал на него свои самые необузданные представления о святости, но как только «Битлз» исчезли из виду, о Махариши тоже стали забывать.
Начиная с 1980 года мы с Ритой стали завсегдатаями центра трансцендентальной медитации на Гарден-стрит в Кембридже. Посетители центра не без гордости говорили, будто герой фильма «Садовник» — слабоумный гений в исполнении Питера Селлерса — получил имя Ченси-садовник именно потому, что Гарден-стрит, то есть Садовая улица, упирается в улицу Ченси. Однако фильм оставляет открытым вопрос, кем надо считать главного героя — святым дурачком или просто дурачком, потому-то у него есть и прозвище Ченс — «Случай». Через две недели после нашего знакомства с трансцендентальной медитацией к нам присоединилась и жена Санджива Амита.
Медитацию я полюбил сразу. Я так ликовал, что, вероятно, стал на время назойливым неофитом, от которого разбегались на вечеринках. Меня ничуть не встревожило, что Индия затребовала меня обратно. Если я и стремился к свету, мгновенное просветление меня не постигло. Однако я и представить себе не мог, что меня ждет. Махариши хотел изменить мир, и когда репутация его померкла, это желание осталось прежним. Чтобы его мечты сбылись, ему нужен был молодой преемник — и я, сам того не зная, был готов сыграть эту роль.
16. Бытие и блаженство
Санджив
Через две недели после того, как Дипак и Рита познакомились с трансцендентальной медитацией, они примчались к нам домой в Ньютон с рассказом, что это самое прекрасное занятие на свете. Я слушал с сильнейшим скептицизмом. Мой брат с детства был крайне любознательным и увлекающимся, и если его что-то интересовало, он разбирался во всем до конца. Заняться медитацией его убедила Рита, она сама так сказала, однако присоединилась она к нему только потому, что иначе он прожужжал бы ей о медитации все уши. Выхода у нее не было: либо изучить медитацию самой, либо слушать о ней круглые сутки. Мы посмеялись — конечно, это была истинная правда.
Амите трансцендентальная медитация сразу понравилась. Моя жена с детства отличалась высокой духовностью. Ее отец, человек сугубо практической складки, инженер, каждое утро на заре садился в позу лотоса на замшевый коврик и медитировал. Воскресными вечерами родители водили Амиту в миссию Рамакришны — международного духовного движения, чья цель — помогать людям, — а там они слушали, как монахи рассказывают о ведах, древних индуистских священных писаниях, и Амита сидела в зале для медитации перед мраморной статуей Рамакришны, пыталась повторить его позу и обрести душевный покой, который столь очевидно читался на его прекрасном лице. Позднее Амита поняла, что ей был очень нужен какой-то духовный опыт.
В одиннадцать лет Амита пришла к отцу и объявила, что хочет пойти в ашрам последователей Парамахансы Йогананды — одного из ученых духовных учителей, которые первыми знакомили американцев с индуизмом. Амита даже обстригла длинные струящиеся волосы — между прочим, не каждая девочка пойдет на такое, — и тем самым показала, что относится к избранному призванию очень серьезно. Отец понял ее чувства и отвел ее на собрание в ашраме. Там ей сказали, что она еще очень мала, но когда вырастет и выучится, ее примут с радостью, если она, конечно, не передумает.
На следующий год, когда Амите было всего двенадцать лет, ее отец скоропостижно скончался от обширного инфаркта. После этого Амита пыталась самостоятельно научиться медитации, управлять дыханием, как это делали монахи на ее глазах. И иногда ей без посторонней помощи удавалось достичь несколько измененного состояния сознания. Но затем на первое место в ее жизни вышла учеба и общение со сверстниками, и Амита отказалась от духовных исканий. Поэтому, когда Дипак с Ритой пришли к нам, сверкая глазами от восторга, Амита сразу встала на их сторону.
А я — нет. К этому времени я уже американизировался, насколько это вообще было возможно для иммигранта из Индии. Карьера моя продвигалась очень быстро, у моей семьи был уютный дом в престижном пригороде, я выучился прилично играть в теннис. И не желал иметь с медитацией ничего общего. Мне казалось, что медитация — это для монахов в шафрановых одеяниях: пусть себе стучат в барабаны, распевают гимны, а то еще, чего доброго, и подаяния просят. Нет уж, спасибо, я такого и в Индии насмотрелся, и мне всегда казалось, что это какое-то надувательство — эти люди торгуют духовностью за горстку долларов, как иные мошенники обещают чудесное исцеление от всех болезней. Подобными материями Дипак всегда интересовался куда больше, чем я. Мне нравилась жизнь такой, какая она есть, я не видел никакой необходимости ее менять. Так что когда Амита сообщила, что хочет этому научиться, я сказал — да пожалуйста, на здоровье. Тебе, наверное, понравится. А мне что-то не хочется.
На самом деле у меня было три вполне конкретные причины не стремиться начать медитировать. Во-первых, я работал гастроэнтерологом, а когда я входил в рентгенкабинет посмотреть на снимки, там всегда сидели два рентгенолога и смолили свои трубки. Я доставал свою, и мы начинали разглядывать снимки пациентов гастроэнтерологического отделения. Но сначала мы обязательно обсуждали разные сорта табака. Еще я любил иногда выпить капельку виски, чтобы расслабиться, и не собирался отказываться ни от трубки, ни от спиртного.
Во-вторых, я был заместителем главврача в госпитале для ветеранов в Вест-Роксбери и мне довольно часто приходилось делать внушения интернам и ординаторам. А я видел, что от медитации люди становятся очень мягкосердечными, и не мог себе такого позволить. Ведь каждый день речь шла о жизни и смерти.
А в‑третьих, физическую нагрузку и душевное расслабление мне обеспечивал теннис. И мне было совершенно некстати, если духовная жизнь притупит во мне дух соперничества. Мне совсем не хотелось аплодировать противнику за удачный удар. Я был непримирим и желал выигрывать все матчи до единого.
Амита пошла на занятия без меня. Через месяц в ней стали заметны значительные перемены; она постоянно улыбалась, и в этом, по сути дела, не было ничего необычного, однако улыбка стала гораздо умиротвореннее и красивее. И, признаться, меня несколько раздражало, что теперь каждый вечер ужин задерживался минут на двадцать, поскольку Амите надо было сначала помедитировать. Она не пыталась уговорить меня присоединиться к ней, однако моя решимость была поколеблена.
Как-то раз субботним утром, примерно через месяц после начала занятий, Амита собралась в Центр транцсендентальной медитации на консультацию, и я вызвался подвезти ее на машине.
– Я тебя подброшу, но в центр с тобой не пойду, — предупредил я. — Подожду тебя в машине, почитаю книжку про теннис.
А пока я ее ждал, в окно машины постучал какой-то человек и представился — Тед Вейсман. Имя было мне знакомо.
– Вы — инструктор, который учит моего брата?
Я пригласил его сесть на пассажирское сиденье. Было немного неловко: я не знал, о чем нам говорить. Вот и попросил рассказать мне немного о трансцендентальной медитации. Тед изложил мне основы, и я решил поделиться с ним тем, какие три причины удерживают меня от этого занятия.
– Во-первых, — сказал Тед, — что касается алкоголя и курения: наших учеников мы просим только об одном — не приходить на первое занятие по трансцендентальной медитации навеселе или под воздействием наркотиков. Во-вторых, на работе вы, скорее всего, будете вести себя даже решительнее, просто ощутите больше внутренней силы и спокойствия. Не будете терять терпения. А в‑третьих… — Он умолк, потом извинился, выскочил из машины, а вскоре вернулся и вручил мне брошюру под названием «Программы по трансцендентальной медитации для спортсменов. Совершенство в действии», где были отзывы многих спортсменов, в том числе знаменитого бейсболиста Уилли Старджелла, великого футболиста Джо Намата и какого-то олимпийского чемпиона по прыжкам в воду. Все они разными словами говорили одно и то же — что трансцендентальная медитация, в сущности, помогла им лучше сосредотачиваться и заметно укрепила спортивный дух соперничества.
– Не могу гарантировать, что вы обязательно выиграете ближайший турнир, — сказал мен Вейсман. — Но обещаю, что вам будет гораздо легче пережить поражение.
В общем, он прямо на месте, на пассажирском сиденье «БМВ» прочитал мне вводную лекцию по трансцендентальной медитации.
– Все это очень заманчиво, — сказал я. — Запишите меня, пожалуйста.
И в ближайшие выходные познакомился с трансцендентальной медитацией. На деле это оказалось совсем не так, как я думал. Мне совершенно не захотелось облачиться в шафрановый балахон и распевать молитвы. Нет — просто через несколько дней я поймал себя на том, что меня больше не тянет курить трубку. И понял, что изжога, которая меня мучила, была вызвана именно курением, а теперь можно больше не принимать антациды.
Как-то раз я остановился на перекрестке и случайно покосился на водителя в соседней машине, а тот мне улыбнулся. «Странно, — подумал я. — С чего это он мне улыбается?» А на групповом занятии мой соученик, тоже новичок в медитации, сообщил мне, что у меня на лице теперь вечная улыбка в тридцать два зуба — видимо, водитель соседней машины просто ответил мне.
Я начал регулярно медитировать — дважды в день по пятнадцать-двадцать минут. И нравился мне не только процесс, но и результат. Я-то опасался, как бы медитация не вытеснила из моей жизни все остальное, а на деле она просто придавала мне сил и радости и помогала выполнять повседневные дела. Это меня прямо перевернуло. Я обнаружил, что на работе у меня стало больше желания искать творческий подход, что мне гораздо лучше думается. Карьера моя стремительно пошла в гору. Дипак открыл частную практику, а мне очень нравилось работать в учебной больнице. По большей части никто не обращал внимания, что мы иммигранты из Индии. Единственное осложнение, которое мне припоминается, — это когда в газете «Бостон Глоуб» вдруг напечатали статью с критикой врачей, которые учились за границей, а затем получили лицензию на работу в США. Тон статьи предполагал, что врачи, закончившие институты не в Америке, хуже, чем врачи, получившие дипломы американских университетов. Поскольку жизнь изо дня в день демонстрировала мне прямо противоположное, я посчитал, что журналист просто основательно сглупил. А Дипак пришел в ярость и написал длинное гневное письмо с возражениями против этой статьи и доказательствами, что все это сплошные домыслы. В ответ «Глоуб» взяла у него интервью и напечатала его фотографию на первой странице. На Дипака обрушился шквал звонков врачей-иммигрантов с благодарностью и поддержкой — им было приятно, что он за них вступился: в пределах каждой иммигрантской общины бытует невысказанный страх привлечь к себе слишком много внимания: вдруг коренные жители начнут протестовать против нашего присутствия? Однако гораздо больше Дипаку звонили доктора-американцы, которые были недовольны, что он поведал общественности о некоторых трениях между врачами с американскими и заграничными дипломами. Коллеги не хотели, чтобы об этой напряженности стало известно за пределами мира медицины.
Мой опыт заметно отличался от опыта моего брата. В целом меня принимали с радостью и относились ко мне с уважением. По сравнению с Индией, где абсолютно все определяется рангом и общественным положением и где нам было категорически запрещено держаться непринужденно с теми, кто стоит выше нас, я обнаружил, что среди всех моих коллег царит чувство товарищества.
Вот, например, в 1975 году я проходил первый год стажировки по гастроэнтерологии в больнице Св. Елизаветы. Я там был один такой — и поэтому дежурил абсолютно все ночи и абсолютно все выходные, кроме трехнедельного отпуска. У меня было ощущение, что мне в жизни не дождаться выходного. Но я не жаловался: я любил свою работу. Я стремительно учился и впитывал знания, как мог.
Однажды в пятницу после обходов все лихорадочно строчили в историях болезни своих пациентов и совали их мне: одному надо было то-то, другому — то-то. Уточните результаты тех-то и тех-то анализов, посмотрите такие-то и сякие-то снимки… Подобное развлечение бывает каждую пятницу, когда все врачи уходят на выходные. Но в тот день при этом все желали мне хорошо отдохнуть и твердили «До вторника!»
Как это — до вторника? Я спросил, что будет в понедельник. Оказалось, в понедельник будет иудейский пост, который называется Йом-Кипур, когда запрещено работать, — и тут до меня дошло, что здесь все до единого, четыре лечащих врача, два врача-резидента, два интерна, два студента-четверокурсника, заведующий и старшая медсестра и лаборант отделения гастроэнтерологии — все евреи. Я задумался. А потом как закричу:
– Эй, так не пойдет! Я не собираюсь работать еще и в понедельник! Кто меня заменит?
Настала тишина. Никто не понимал, шучу я или говорю серьезно. Наконец кто-то спросил:
– Санджив, а почему вы не собираетесь работать в понедельник? Что случилось?
– Я решил сменить фамилию! — объявил я. — Называйте меня Чопраштейн!
Так вот, по-моему, я ощутил легчайшее неудобство из-за своего происхождения всего один-единственный раз. Я занялся игрой в гольф и вступил в загородный клуб. В первый день на поле меня представили одному давнему члену клуба, оптометристу. Когда я представился — Санджив Чопра, — он ответил:
– Ах, мне этого не выговорить. Я буду называть вас Сонни — «сынок».
Я решил, что это несколько невежливо и бестактно по отношению к моей национальности.
– Нет, не будете, — ответил я. — Вариантов у вас три. Можете называть меня Санджив — это нетрудно, сначала «сан», потом «джив» — как в «Дживс». Можете называть меня доктор Чопра, а если вас это не устраивает, обращайтесь просто «сэр».
Эта история быстро распространилась по всему клубу: надо же, новичок вежливо, но твердо отчитал уважаемого старожила. Однако если бы я тогда не настоял на своем, триста членов этого клуба с древней историей называли бы меня с тех пор только и исключительно «Сынок».
Я видел, что Дипака все сильнее одолевают сомнения по поводу современной медицины, однако сам их не разделял. Для меня все было просто: наука обеспечила нас знаниями. Зачастую нам удавалось применять эти знания, чтобы улучшить здоровье пациента, а иногда даже спасти ему жизнь. Мне казалось, что самые прекрасные слова в человеческом языке — слова, которые лично я всегда произносил с большой осторожностью — это фраза «Вы здоровы».
Я понял, что лучшие на свете доктора — настоящие детективы. У них талант выискивать нужные улики и задавать верные вопросы. Когда я начал преподавать, то всегда втолковывал студентам: не стесняйтесь задавать как можно больше вопросов, пока не доберетесь до сути проблемы. Подобно скульптору, который откалывает куски от каменной глыбы, не останавливайтесь, пока не получите необходимые сведения. Я обнаружил, что иногда пациенты умалчивают о каких-то симптомах, скрывают правду от врача, от того человека, которому они доверяют защиту своей жизни. У меня был больной с желтухой, который уверял, что не пьет спиртного. Я засомневался, потому что по результатам анализов у него была алкогольная болезнь печени.
– Правда? — спросил я. — А давно ли бросили?
– Неделю назад, — со смущенной улыбкой ответил больной.
Надеюсь, что за сорокалетнюю преподавательскую карьеру я вбил в головы десяти тысячам студентов главный принцип: обязательно задавайте лишние вопросы. Я рассказывал им об одном случае во время обхода в отделении гепатологии в медицинском центре диаконицы Бет Израэль в Бостоне — главной учебной больнице при Гарвардской медицинской школе.
Я твержу всем студентам-медикам, интернам, резидентам, ординаторам и стажерам в отделении гепатологии:
– Каждый раз, когда больной приходит к вам на консультацию или поступает на отделение гепатологии, кроме всех обычных вопросов об алкоголе, наркотиках, лекарствах и альтернативной медицине, обязательно спросите, сколько кофе он пьет. И какого — обычного или без кофеина.
Это я говорю потому, что за последние годы многочисленные исследования показали, что кофе, судя по всему, отлично защищает печень и служит для профилактики различных ее болезней. Такие вещества медики называют гепатопротекторами.
Я так часто рассказывал, как полезен кофе для печени, что это стало поводом для шуток — опять, мол, доктор Чопра со своим кофе.
И вот как-то в пятницу перед обходом я подметил, что все мои студенты исподтишка улыбаются. И с порога заявили мне, что наконец-то им попался больной с запущенной болезнью печени и при этом заядлый любитель кофе.
– А вы спросили, обычный или без кофеина?
Я учил студентов, что кофе без кофеина полезен при самых разных недугах, в том числе и при диабете второго типа, однако печень защищает, судя по всему, только кофе с кофеином.
– Он выпивает четыре чашки обычного кофе в день, — ответил интерн, который принимал больного в стационар, и добавил: — Я даже спросил, большие чашки или маленькие, он сказал — большие.
В общем, мои подчиненные были убеждены, что наконец-то доказали мою неправоту.
– Ну, бывают и исключения, — сказал я. — Эти исследования — не непреложный закон. Это же эпидемиологические наблюдения по популяции в целом. Дайте-ка я сам его посмотрю и опрошу.
Мы пошли на обход. Когда мы вошли в палату этого больного, я приветливо пожал ему руку, представился, потом пододвинул себе стул и сел. Я всегда разговариваю с больными сидя. Лет тридцать назад один коллега подсказал мне, что если двадцать минут простоишь у постели больного, тому покажется, будто ты забежал только на секунду, потому что вид у тебя такой, словно ты вот-вот повернешься и уйдешь, но если просидишь всего минут пять, с его точки зрения это будет целая вечность. Вот я и выработал у себя привычку всегда садиться.
Я начал тщательно собирать анамнез. Пациент рассказал, что не пьет спиртного. И лекарств никаких не принимает, даже трав и гомеопатии. Наконец мы перешли к чаю и кофе.
– Знаете, доктор, я чая не пью. Только кофе.
– Очень хорошо, — кивнул я. — А какой кофе вы пьете?
– Ну, если уж пить кофе, так крепкий, черный. А иначе зачем вообще этим заниматься?
– Хорошо. А сколько чашек в день?
– Четыре большие чашки, — ответил больной.
Я заметил, что юные врачи вокруг постели больного старательно прячут улыбки, чтобы сохранить профессиональный вид. И тогда я задал больному всего один лишний вопрос, который не пришел в голову моим молодым коллегам:
– А давно ли вы выпиваете по четыре чашки кофе в день?
– С тех пор, как мне пересадили печень. Странная история, доктор. Мне раньше кофе совсем не нравился, но после пересадки прямо жить без него не могу. Вот и выпиваю не меньше четырех чашек черного кофе в день. А что, вы считаете, мне его нельзя?
От этого ответа мои ученики чуть в обморок не попадали. А я им потом напомнил, что все нужные сведения всегда в твоем распоряжении, надо только копнуть поглубже.
Лично мне преподавание приносит огромную радость. Мне кажется, что когда я делюсь знаниями, то следую дхарме. В свое время я был очень честолюбив, совсем как мой брат, и никак не мог уняться. Я всеми силами продвигал карьеру, лечил больных, писал статьи и книги, изучал новые приемы. Но потом настал момент, когда надо было делать карьерный выбор — оставаться в академической медицине или открывать частную практику? Продолжать ли работу в больнице? И там, и там были свои преимущества. Я видел, как работал отец, видел его и в больничных палатах, и — потом — за занятиями частной практикой. Однако я заметил, что величайшая радость для него — учить молодых врачей. Отцу очень нравилось делиться тем, что он знает. Дипак решил открыть свою практику и вполне преуспел. А для меня определиться оказалось не очень трудно — я с первого дня полюбил преподавание и решил, что буду работать в учебной больнице при престижном медицинском институте.
Поделиться книгой: