Обожание

Мне это показалось странным.

Знаете, ваша честь, Эльке была моей лучшей подругой, а Космо… ну, чтобы не тревожить лишний раз тень Дон-Жуана, Космо, как я уже говорила, это Космо.

ЭЛЬКЕ

Космо зашел вместе со мной в «Фонтан» и сел перед стойкой пропустить стаканчик. Хотели ли мы дать односельчанам пищу для смачных сплетен? Несмотря на то что говорил тут о замкнутости здешних уроженцев Франк, мужчинам за столиками в кафе и женщинам на пороге своих домов нужно о чем-нибудь говорить, так что вопрос о том, «кто с кем спит», по популярности уступает только проблеме нехватки денег. Наливая Космо вино, я тихо спросила: «А… если люди начнут болтать?»

Он улыбнулся и ответил так: «Зачем лишать их возможности помечтать?»

И добавил: «Иди, что скажу…»

Я перегнулась через стойку, и он прошептал: «Представляешь, как они лежат по ночам в своих постелях и смотрят порнушку с нами в главных ролях? Наши потные тела сливаются и вытворяют то, на что они сами никогда бы не осмелились? О, уверяю тебя, они будут нам очччень благодарны…»

«Да уж, повезло им!» — сказала я и отодвинулась. Окинув взглядом зал, я не смогла удержаться от смеха, вообразив, как эти жалкие крестьяне, преждевременно состарившиеся, утомленные тяжелой работой и жизнью, воображают себе наши любовные игры.

Но потом мне стало грустно — я подозревала, что эти люди разучились мечтать. Я думала о Франке и Фионе, о том, как они играли сегодня утром на берегу: забрасывали удочки в реку и вовсю мечтали в ожидании клева, я почти слышала, как эти грезы жужжат в их маленьких головках… Все дети мечтают, но что случается с ними потом? Что происходит с несбывшимися мечтами? Здешние женщины сидят дома с утра до вечера, изматывают себя работой, они всегда держат себя в руках и никогда не выдают своих чувств. Мужчины утром уходят в поле, трудятся в поте лица, кляня весь белый свет, потом идут в бистро, чтобы разрядиться, курят темные сигареты «Житан», пьют и играют в карты. Десять-пятнадцать лет такой жизни уродуют их тела, взгляд становится мутно-стеклянным, багровые прожилки покрывают нос и щеки, а в их головах… ох, Космо, неужели в их головах и правда не осталось ни одной, даже самой малюсенькой мечты?

«Ты знаешь Веру?» — спросил он ни с того ни с сего, не дав мне додумать мысль до конца.

Веру? Я была сбита с толку. Да, я ее знаю…

Не так чтобы очень хорошо, но… Я знала, что Вера торгует газетами в магазинчике на площади и любит в одиннадцать утра зайти в «Фонтан» — выпить ликера и разгадать кроссворд. В те времена женщины почти никогда не ходили по кафе и ресторанам в одиночку. Да что там «почти» — такого вовсе не бывало. Даже какая-нибудь заезжая парижанка чувствовала бы себя неуютно, зайди она без спутника в «Фонтан»… Но Вера была исключением: мужчины радостно ее приветствовали, а у нее для каждого находилась улыбка.

ЖОЗЕТТА

Ха-ха! Если бы только улыбка…

ЭЛЬКЕ

Женщины, само собой разумеется, считали ее шлюхой: в пятьдесят лет она все еще красила волосы хной, пользовалась помадой и носила яркую одежду… Ничего другого я тогда о Вере не знала, и Космо меня просветил.

Вера была чужой: родилась она в небольшом городке километрах в шестидесяти от нашей деревни и поселилась у нас вместе с мужем только во время войны. Оба участвовали в Сопротивлении и были, несмотря на молодость, убежденными коммунистами. Уже тогда деревенские отвергали ее — она была слишком хороша собой и слишком откровенно выражала свои политические взгляды. Но когда в июле 44-го немцы убили Вериного мужа и она осталась вдовой в двадцать пять лет, ее начали бояться. Решение остаться в деревне было чистым вызовом. Вера открыла газетную лавку и за несколько месяцев приобрела обширную клиентуру — постоянную и сугубо мужскую. У Веры был хорошо подвешенный язык, она часто смеялась, и мужчины любили поболтать с ней: синим чулком она не была, а говорить могла о чем угодно — от Алжирской войны до цен на пеньку.

ЛАТИФА

Я хотела бы высказаться насчет Алжирской войны, потому что мой муж Хасан не сможет дать показания, он недостаточно хорошо говорит по-французски и вообще уже давно почти не разговаривает — даже по-арабски, если хотите знать мое мнение, это и ваша вина, когда я говорю ваша, то имею в виду французов, хоть и не знаю, француз ли вы, ваша честь, но, уж наверное, француз, и к тому же коренной, кожа-то у вас белая, как у Романистки, я бы удивилась, будь вы смуглым или чернокожим, ну да, это возможно, в наши дни в судах кого только не увидишь, но я бы, честно, удивилась, так о чем это я, ах да, у меня нет против вас предубеждения, но вы частично виноваты… А? Моя очередь выступать все еще не подошла? Ладно, я подожду, но вы, надеюсь, скажете, когда мой черед наконец наступит, потому что у меня тяжело на сердце, так тяжело…

ЭЛЬКЕ

Год за годом Вера сеяла смуту среди обитательниц деревни, открыто флиртуя с их мужьями и всем своим образом жизни яростно доказывая, что женщина может быть независимой.

Андре тоже стал каждый день покупать у нее газету. Его сводила с ума быстротечность времени, он разочаровался в Жозетте, жаждал понимания и чувствовал непреодолимое влечение к рыжей красавице. И маленький мальчик Космо понял, что между его отцом и Верой существует особая связь.

Все это было так давно, сказал он мне однажды, что мои воспоминания похожи на сны, я ведь никогда не осмеливался говорить об этом с отцом. Но я до сих пор помню, как Вера прикасалась к моему лицу, помню, какими нежными были ее ладони, вижу ногти, покрытые красным лаком, я до сих пор чувствую аромат ее духов на запястьях… руки моей матери были совсем другими, они всегда делали что-нибудь полезное. Ни разу в жизни она не сделала попытки выразить себя…

Мы шли по улице, и Космо жестикулировал на ходу, показывая мне розового фламинго, пламя, лижущее полено в камине, звучащую арфу.

Вера брала мое лицо в ладони, повторил он, и долго вглядывалась в него своими сапфировыми глазами. Взгляд тревожил мне душу. И сегодня, когда я встречаю ее на улице…

У меня сохранилось всего одно четкое воспоминание об этой женщине — даже не о ней, а о ее доме. Мне было года четыре или пять, когда отец отвел меня туда… Представь: я сижу один в гостиной и смотрю на пепельницу, в которой догорает сигарета. Должно быть, Вера закурила и тут же оставила ее, они с отцом ушли в соседнюю комнату и закрыли за собой дверь… На золотистом фильтре остался след красной помады — он кажется мне самой волнующей вещью на свете, отпечаток губ красивой женщины на золотистом, в белую крапинку, фильтре недокуренной сигареты. Я сижу и жду отца, сигарета тлеет, табак превращается в пепел, сохраняя — удивительное дело! — форму цилиндрика, как будто у меня на глазах возникает призрак сигареты… Почему я так пристально в нее вглядывался? Может, из соседней комнаты доносились какие-то звуки? Может, отец использовал меня как прикрытие для визита к любовнице? Я задумываюсь об этом сейчас, но тогда этот вопрос мне в голову не приходил. Может, он сказал Жозетте, что поведет меня покупать ботинки, а сам целуется и обнимается с Верой в комнате за закрытой дверью, занимается с ней любовью, пока я, замерев, созерцаю медленную идеальную метаморфозу сигареты и жду, когда столбик пепла не выдержит собственного веса и наконец распадется? Но на этом воспоминание обрывается…

ЖОЗЕТТА

Все эти догадки и отвлеченные рассуждения не имеют ничего общего с интересующей нас историей, ваша честь! Мы собрались здесь, чтобы выяснить обстоятельства смерти моего сына, а не затем, чтобы ворошить старые деревенские сплетни.

Я требую, чтобы любое упоминание о Вере было вычеркнуто из протокола заседания.

ЭЛЬКЕ

Ничего нельзя вычеркнуть, Жозетта, вам это известно не хуже, чем мне. Вера здесь, и нужно воспринимать это как данность: она — часть этой истории и очень скоро даст крайне важные показания. Видите ли, ваша честь, здесь ведь случилась драма… Но в то время, о котором мы говорим, Космо пребывал в полном неведении. Он узнал обо всем много позже, после смерти Андре…

Итак, вот последний эпизод из жизни Веры, о котором он рассказал мне тем летом: в сорок четыре года она родила мальчика и назвала его Ионой. Скандал! И даже двойной скандал: во-первых, отцом ребенка был цыган, а во-вторых — о, ужас! — Вера оставила сына ему!

Женщины в деревне просто заходились от негодования. Их неприязнь к чужачке превратилась в ненависть. Мало того что она соблазняла их мужей, теперь она уклонялась от исполнения материнских обязанностей. Вера не могла не сознавать последствий своего выбора: ее сын не пойдет в школу и будет расти в грязи и разврате, как маленький дикарь… Деревенские не верили в Бога и не могли утешаться мыслью, что потом, когда Вера будет гореть в аду, они обретут на небесах награду за десятилетия скудной жизни, которую, сцепив зубы, вели на земле. Нет! Ничего этого не будет — ни награждения унылых подвижниц, ни наказания грешницы Веры! На свете, ваша честь, нет ничего горше горечи безбожников.

Вера продолжала жить, как жила, продавала газеты, разгадывала кроссворды в «Фонтане». Несколько раз в неделю она навещала сына в цыганском таборе на краю деревни… Когда Ионе исполнилось три или четыре года, у него обнаружился талант к игре на скрипке, и Вера начала откладывать деньги.

ИОНА

Моя мать и его отец были любовниками, ваша честь, и мы с Космо тоже были любовниками.

В наших объятиях была таинственная предопределенность: наши родители любили друг друга, и мы были в некотором роде братьями, метафизически мы сливались воедино задолго до встречи наяву.

НОЖ

Как в масло, ваша честь. Я вошел в тело Космо, взрезав кожу на животе и не встретив ни малейшего сопротивления. Нет, и кожа, и мышцы, и сухожилия, конечно, сопротивлялись, но не человек, не живое существо, которому эти органы принадлежали. С другой стороны, меня тщательно подготовили — заострили, наточили, а поскольку борьбы не было, Космо сдавался мне на милость, как женщина уступает любовнику, я легко, быстро и почти весело продвигался в глубь его тела, все дальше и дальше, и очень скоро достиг самой сокровенной точки его естества, самого темного и кровавого уголка в животе, и замер в неподвижности…

Это потрясающее воспоминание, ваша честь, единственное в своем роде в моей биографии, уверяю вас, а я ведь старый нож, я жил на высокогорных плато в Алжире, и меня сто пятьдесят лет передавали из рук в руки от отца к сыну в одном и том же роду, не один раз человек с моей помощью отправлялся в долину смертной тени, но — повторяю — никогда прежде я не участвовал в таком спокойном, чувственном и, если можно так сказать, обоюдожеланном убийстве, я совершенно честен сейчас и могу с уверенностью заявить: жертва была согласна на убийство, не без ее помощи и одобрения жизнь покидала тело, вытекая вместе с хлеставшей из раны алой кровью…

Когда Иона нашел нас, я был по самую рукоятку воткнут в тело его любовника… Прошу прощения, ваша честь. Мне трудно сдерживаться и, коль скоро все отклоняются от хронологии…

ГЛИЦИНИЯ

Самое время, ваша честь, задать вопрос о любовных утехах Эльке и Космо.

Он ласкает ее по телефону. Ладно.

Провожает до работы. Хорошо.

Они — парочка. Допустим.

Крестьяне воображают их в постели. Отлично.

Но если не считать руки Эльке на волосах Космо — а это случилось три месяца назад! — между ними в то время не было ничего, кроме слов. Эльке делает красивые сравнения, например о тающем снеге (довольно пошлая, к слову сказать, метафора женского наслаждения), но всерьез говорить на эту тему не хочет. Я позволю себе взять слово вместо нее.

Я совершенно точно знаю, что была единственным свидетелем их первых объятий. Связано это с моим стратегическим расположением: беседка, на которой я живу, находится под окном спальни Эльке, и окно это, хочу сразу уточнить, было в ту ночь распахнуто настежь из-за небывалой жары. Я очень красивая, лиловая, романтичная и душистая, ваша честь, я навеваю эротические грезы — многие поэты воспевали меня, но нельзя ни от кого требовать невозможного.

Это произошло накануне возвращения Космо в столицу. В тот вечер он наконец попросил разрешения проводить ее домой после закрытия «Фонтана», и она тотчас согласилась. Они шли обнявшись по деревне, неся свое молчание по тихим уснувшим улицам. Они обогнули дом, прошли через сад и сели прямо подо мной. Ни одно слово не слетало с их уст, потому что они были наконец-то заняты другим делом. Они целовались. Начали с коротких, быстрых, «сухих» поцелуев. Мы, цветы, мгновенно распознаем сексуальные жесты и ароматы, встающие пестики, изливающиеся соки, набухание, трепет, переполнение, следует помнить, что мы сами — ни больше, ни меньше — органы размножения, в пыльцелистиках имеется тычинка, как две капли воды похожая на пенис, у гинецея есть завязь с семяпочками, и Эльке совсем не случайно в первый же вечер знакомства рассказала Космо историю о цветах, подумайте о цветке, о любом, каком хотите, и он появится перед вами, так что я испытала громадное облегчение, увидев, что Эльке раздвинула губы и впустила наконец язык Космо. Она была так потрясена, что едва не потеряла сознание, удивительно все-таки, какое сильное эмоциональное воздействие оказывает на людей безмолвное влажное соприкосновение ртов, язык Космо во рту Эльке уподоблялся его члену, а член внутри ее существа станет чем-то большим, никто, правда, не знает, чем именно, ибо никто не знает, на что похоже желание, потом руки Космо легли на грудь Эльке, но это были не легкие касания, как по телефону, нет, сейчас он как будто познавал ее форму. У Эльке закружилась голова, и она открыла глаза, чтобы не упасть, и ее взгляд упал на меня, и мой вид так идеально совпал с ее внутренними ощущениями, что к ней вернулась уверенность, она отодвинулась от Космо, взяла его ладони в свои и вылизала их, а потом расстегнула дрожащими пальцами верхние пуговки его рубашки, увидела треугольную ямку между ключицами, наклонила голову и коснулась ее языком. Космо издал тихий, почти женский стон, несколько раз прошептал ее имя, она произнесла «Космо… Космо…», и пусть на самом деле их звали не так, но это подействовало, в их напряженных телах плескалось желание, изо всех пор сочился чувственный пот. Они покинули меня и поднялись по каменной лестнице в дом, он шел первым, она за ним. На некоторое время, пока они шли через кухню и коридор к ее комнате, я потеряла их из виду, но потом дверь открылась, они вошли, Космо повернул ключ в замке, опустился перед Эльке на колени, снял с нее сандалии и прижался губами к ступне у самых пальцев, света они не зажигали, но в небе стояла полная луна и я все прекрасно видела, видела, как они раздевали друг друга, и это было прекрасно, желание наделило их руки уверенной нежностью, в них не было ложной стыдливости, Эльке не кудахтала, как это часто делают женщины, сбросив одежду, потому что стесняются того, что должно произойти, и животная сторона физической близости кажется им постыдной и нелепой. Здесь не было ничего подобного: раздевание казалось частью древнего, извечного ритуального танца, наконец они встали, обнаженные, друг перед другом, сдернули с кровати покрывало и упали на простыни. Их блестящие от пота тела сплелись в объятии, они прерывисто, со всхлипами дышали, в ход пошли зубы и ногти, еще, еще, сильнее, крепче, быстрее, а потом все стало затихать, и Эльке вдруг поняла, что Космо спит в ее объятиях.

Она натянула простыню на их утомленные любовью тела. Взглянула сквозь меня в окно, на луну, а сквозь луну в неведомые мне дали и тоже заснула.

На следующее утро Космо проснулся, как от толчка, и несколько секунд не мог понять, где находится. Придя в себя, он спрятал лицо на груди Эльке и рассказал ей свой сон.

Мы были в морге, вдвоем, сказал он. Ты и я. Полицейские показывали нам трупы. Десятки лежащих на кроватях мертвых тел: молодые люди с ужасными ранами на висках, женщины со вспоротыми животами, забитые насмерть старики… Постепенно мы начали понимать, что всех этих людей убили сами полицейские: они гордились ночной добычей и все водили и водили нас между койками, ожидая, что мы станем восхищаться их работой… Тела были серыми и неподвижными — и эта неподвижность угнетала и ужасала. Даже смерть не может повергнуть человека в такое состояние, подумал я, должно быть, они познали нечто худшее, чем смерть… В этой сцене, Эльке, мы были не просто вместе, мы были единым существом. Понимаешь? Мы смотрели на мертвых общими глазами…

Вот что я могу рассказать вам, ваша честь, о первой ночи любви Эльке и Космо.

ФРАНК

Это омерзительно. Возмутительно. Моя мать!

Она мать семейства, а этот ублюдок не придумал ничего лучшего, чем повести ее на ночное свидание с мертвецами.

Этот тип настоящий псих. Именно он — псих, а вовсе не наш отец с его зверями в капканах. Михаэля завораживал хрупкий огонек жизни, а Космо просто извращенец. Он проделывал с нашей матерью постыдные вещи, и с моей сестрой, и со своей публикой. Страдания привлекали его, как дерьмо муху.

Хорошо, хорошо, я успокоюсь.

Я скажу вам, что он делал.

Я скажу вам, что он делал.

Я слышал… Ну вот, например.

Как-то, несколько месяцев спустя, он заявился к нам… Фиона уже пошла в школу, и у нее появился атлас, которым она ужасно гордилась. Сестра сгорала от нетерпения показать его Космо, и через пять минут после его прихода они сидели рядышком на ковре, положив атлас на колени, Фиона переворачивала страницы, а Космо вслух читал надписи. Я ускользнул в свою комнату, закрылся на ключ, но все-таки слышал его голос — меня и сегодня тошнит при одном только воспоминании об этом.

Смотри, говорил он. Это вулкан на юге Италии, вулканы образуются, когда… а вот рыбацкая деревня в Португалии… Китайцы ткут шелк… Представители народа тутси в Руанде могут доходить в росте до… Белые медведи живут на Крайнем Севере… у дромадеров один горб, у бактрианов — два, в горбах верблюды хранят запасы воды, и это позволяет им… пирамида Хеопса в Египте — единственное из Семи чудес… мавзолей, который Шах-Джахан[2] выстроил для любимой жены… удивительные бабуины и баобабы Южной Африки… церковь, заложенная в Константинополе в IV веке нашей эры…

Знаете, ваша честь, как использовал в своем творчестве Космо этот счастливый миг общения с моей сестрой? Знаете, во что он его превратил? В номер! В номер, который он назвал «Объяснение мира ребенку». Я видел его по телевизору и могу вам сказать: он ничем не лучше порнографического фильма…

Он на сцене… в самом центре, один на один с залом, в свете софитов, сидит, как сидел в тот день рядом с Фионой, — ну просто папочка рассматривает с дочкой атлас мира и сияет от удовольствия.

Смотри, моя дорогая, говорит он теплым мелодичным голосом мудрого отца. Это дромадеры, а это бактрианы…

Он перечисляет примеры из атласа Фионы. Шах-Джахан, пирамида Хеопса… Потом примеры меняются, становятся мрачнее, но голос Космо звучит все так же спокойно, почти весело.

Смотри дальше, дорогая, говорит он. Ах да, это бараны, которым намеренно ввели вирус, чтобы проверить, может ли он убивать людей, понимаешь? С баранами у них, кажется, все получилось?

Теперь он играет маленькую девочку. Дочка хочет порадовать папу своим умом, пытается не выдать своего ужаса, но не справляется с собой, у нее дрожит подбородок, она страдальчески хмурит брови, глаза наполняются слезами…

А вот это — президент страны, которая называется Чили. Да, да, его только что убили, именно так…

А это завод в Индонезии, где маленькие девочки — такие, как ты, — с утра до вечера ткут ковры. Ну конечно, у них все пальцы в крови, моя дорогая, и у тебя они были бы в крови, если бы…

Что такое концентрационный лагерь? Ну, это место, где…

А это Найроби, мужчины — молодые солдаты в увольнении, они дают несколько монет девочкам и получают право…

Почему палестинцы живут не там, где хотели бы жить? Да потому, видишь ли…

Вот так, продолжая вещать нежным, напевным голоском — так родители говорят со своими отпрысками, приобщая их к чудесам света, — Космо забивал голову моей невидимой сестре всякими ужасами. Он ничего не упустил — ни атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму… ни напалм во Вьетнаме… ни торговлю оружием и наркотиками…

Думал ли он обо всех этих пытках и мерзостях уже тогда, у нас дома, листая с Фионой атлас? Он извращенец, ваша честь, чудовищный извращенец. Знаете, по мне, так лучше бы он ее изнасиловал, чем вот так подло эксплуатировать.

КОСМОФИЛ

На представлении «Объяснение мира ребенку» Космо завораживал публику, зрители плакали, слушая его голос. Они плакали, потому что отец нежным любящим голосом описывал своей девочке худшее, на что способны люди.

Слово «эксплуатация» — это еще слабо сказано, ваша честь. Слабо и банально. Все артисты творят, так сказать, «из себя», но у Космо не существовало ни малейшей дистанции, никакой разницы между жизнью и творчеством. В его случае нужно говорить о жизнетворчестве или творчествожизни; для него это было одно и то же. Если журналисты донимали Космо вопросом, почему он всегда работает соло, он возражал, что никогда не бывает на сцене один, что в нем живут тысячи разных существ и выражают через него свои чувства, другие артисты месяцами играют одну и ту же роль, произнося заученный текст. Если же кто-нибудь — как Франк в этом суде — обвинял его в людоедском отношении к окружающим, он реагировал молниеносно: совсем наоборот!

Прочитаю вам отрывок интервью Космо, записанного на радио: Обычно люди друг друга не слушают. Как только я произношу со сцены фразы, которые в устах друга или соседа кажутся банальными и занудными, они становятся душераздирающими, значительными, незабываемыми. Я не «пожираю» людей, а одариваю их бессмертием.

КЛЕМЕНТИНА

Малыш Шарль не выносил, когда люди страдали. Чтобы понять такой спектакль, необходимо это знать. Он жалел не только людей, но и животных. Мой мальчик всегда был таким. Если муха билась в стекло, он ставил себя на место этой мухи, и у него начинала болеть голова. Однажды он прибежал ко мне, страшно рыдая, потому что служащий его дедушки Коттро взял ружье и забавы ради подстрелил сороку. Мертвая птица упала к ногам малыша. Голова сороки висела на ниточке, он подобрал ее и прибежал ко мне: «Посмотри, Тишина!»… Так и вижу его с сорокой в руках — размером птица была почти с него: «Посмотри, Тишина!» Так вот, верите ли, ваша честь, видя, как он горюет, я взяла нитку с иголкой, надела очки, фартук, чтобы не испачкать платье, и зашила мертвой сороке шею. Точь-в-точь как врач. Передать вам не могу, до чего он обрадовался, малыш Шарло! Держи, малыш, сказала я, твоей сороке уже не больно! И голова у нее снова на небе!

Я была их ближайшей соседкой, и Шарль частенько забегал ко мне. В буфете у меня стояла белая жестянка, в ней всегда было печенье, и малыш знал, что может не спрашивать разрешения — я любила смотреть, как он ест. Своих детей у меня не было, муж, как у многих других, погиб под Верденом, другой семьи я не завела, вот и радовалась, что сын соседей любит ко мне заходить. Иногда мы просто болтали, но, если что-то его огорчало, он плакался мне в жилетку, потому что его родная мать за весь день ни разу не присаживалась, ей было не до нежностей. Жозетта была занята с утра до вечера — вытирала пыль, мыла, чистила, натирала… Думаю, экрану телевизора досталось больше ласк, чем ее сыну. Что уж там говорить — чистота в их доме царила идеальная! Можно было подумать, они ждали в гости Господа Бога собственной персоной, но Он так и не пришел! Мебель всегда была покрыта чехлами, столешница так блестела, что прикоснуться страшно, а чтобы не испачкать пол, следовало повсюду ходить в тапочках… Я не была такой занудой, меня не смущали крошки хлеба на клеенке, пыль на шкафу или паутина в углу под потолком, зато на заднем дворе стояли клетки с кроликами, а рядом — загон для кур, и он мог играть с кроликами и помогал мне собирать яйца. Как же мы с ним смеялись! Я пела ему все песенки моей молодости! Однажды, в день святого Блеза, в деревне устроили праздник. Я научила Шарля петь смешные куплеты, надела на него хорошенький капор и мои старые панталоны с буфами — они были на мне в 1912 году, на моей свадьбе, — у них еще разрез в соответствующем месте. Я показала Шарлю, как нужно кокетничать, чуточку приподнимая юбки и показывая оборочку панталон, как бросать кокетливые взгляды направо и налево, и на сцене он произвел фурор…

Всем известно, что мужчины Любят дам не без причины: Панталоны в кружевах Взоры их пленяют — ах! Сладки шелковые складки — Как на них мужчины падки, Шорох милых панталон Исторгает страсти стон. Все мужчины-шалуны В панталоны влюблены, И в нежнейшей пене разом Свой они теряют разум[3].

Да, это было что-то, скажу я вам! Шарло фальшивил, но от этого номер выглядел еще смешнее, люди просто со стульев падали, особенно старухи, они ведь, как и я, когда-то носили такие панталоны… Охо-хо! Я не говорю, что Космо стал артистом именно из-за того выступления, но оно ему точно не повредило!

В те времена, когда малыш приходил в мой дом, мне было за шестьдесят. Умерла я в 1970-м, в восемьдесят лет, и он не смог приехать на мои похороны, был на гастролях, но хотя бы раз в год, до самой своей смерти, приходил ко мне на могилу с цветами — и не только ко мне! Он был хороший мальчик, ваша честь, успех не ударил ему в голову.

Кстати, насчет цветов на могиле… Вскоре после моей смерти, в день Всех Святых, на кладбище произошло кое-что ужасное. Ссора между Шарлем и его отцом. Наверное, я должна вам рассказать. Это важно… Так вот.

День был так себе. Туман, дождь накрапывает, ветер… В общем, все как всегда в начале ноября. Отец и сын надели плащи и принесли с собой корзинку, полную красных, лиловых и бронзовых хризантем, чтобы почтить память своих усопших. Копали ямки в изножье могил, разговаривали. Вернее, Шарль рассказывал о своих успехах — ему тогда было двадцать семь, и он хотел, чтобы отец им гордился. Андре слушал.

Я теперь собираю залы, говорил малыш Шарль. У меня контракт с лучшим театральным агентом Парижа. До Рождества у меня запланировано двадцать пять представлений в двенадцати городах. В сентябре сам премьер-министр был на спектакле и пришел за кулисы поздравить меня.

Андре не промолвил ни слова в ответ, но Шарля молчание отца только подхлестнуло: он болтал и болтал, все пытался развлечь его, рассмешить. С самого детства «молчаливые периоды» Андре пугали его, мне это точно известно. Наверное, в тот день на кладбище мальчик хотел воспользоваться тем, что Жозетта не помешает им, и как можно больше рассказать отцу о том, что он делает на сцене, чтобы тот в его отсутствие мог утешаться воспоминаниями.

ЭЛЬКЕ

Именно так, ваша честь… Больше всего на свете Космо хотел бы сделать отца счастливым, помочь ему дать отдых уму, относиться к себе с любовью. Ну почему он не может хоть чуточку любить свою жизнь, даже если в юности мечтал совсем о другом?

КЛЕМЕНТИНА

И он продолжал говорить.

Это невероятное ощущение, сказал он, когда люди в зале начинают смеяться… Когда они начинают тебе доверять, когда впускают тебя в свою голову. Клянусь тебе, па! Иногда мне кажется, что я спускаюсь со сцены прямиком к ним в мозги, тереблю память, беспокою сознание, возвращаю в детство, издеваюсь над ними, заставляю взглянуть на себя со стороны, избавиться от пут, которые они сами на себя надели… Это невероятно, па!

Все это время они ковырялись в земле, высаживая цветы с тонкими переплетенными корешками. Мне было приятно, что они заботятся обо мне и моих соседях (забавно — после смерти соседи у тебя меняются, можно до скончания века пролежать рядом с худшим врагом!), но я начинала жалеть их. Дождь хлестал по лицам, от хождения по лужам вокруг могил обувь промокла, на подошвы налипла жирная грязь. Старые туфли Деде свистели, как старый астматик, но сам он по-прежнему ни гугу — и чем упорнее он молчал, тем многословнее становился Шарль, как будто его пугала тьма, которая истекала из его отца, как черная тина. Ну иди же на мой свет, молил он, не затягивай меня в свой мрак, иди на мой свет… Небо не было ни светлым, ни темным, а каким-то тревожно-серым, этакие больные сумерки.

Закончив с цветами, они постояли, держа руки в карманах и молча глядя каждый на могилы. Но напряжение между ними нарастало. Шарль запаниковал.

И тут началось. Деде повернулся к сыну и стал хлестать его полными яростной горечи словами.

«Ты, ты… — шипел он, и Шарль увидел, что отец плачет и горячие слезы смешиваются на его щеках с холодным дождем, — ты смеешь заявляться сюда и устраиваешь мне такое… а ты-то, ты должен был знать… ведь я рассказывал тебе, как мечтал и как надеялся, что мне будет дано… что я смогу… сказать что-то людям, ты знаешь, как сложилась моя жизнь, ну, не все знаешь, но все-таки видел — ты же видел — как со мной обращаются — семья Жозетты — и все местные — как они на меня смотрят — с жалостью — с презрением — как будто я калека — идиот — а я, я столько мог им дать…»