Обожание

Нэнси Хьюстон

Обожание

Hope, Линусу

Реализм есть иллюзия реальности, персонаж — всегда автор, предмет — персонаж и автор; дерево, на которое я смотрю, которое описываю, несет на себе отпечаток культуры, оно — Жанна д’Арк и бегство из Москвы, наши предки-галлы и Джоконда, оно — мой глаз.

Ромен Гари

Ты одна реальна.

Из письма Райнера Марии Рильке к Лу Андреас-Саломе

РОМАНИСТКА (читателю)

Это правдивая история, клянусь вам. О, я, конечно, изменила имена, географические названия и эпоху, а также профессии героев, диалоги, порядок событий и их значение. Но тем не менее, все, что я вам расскажу, правда. Это обычный допрос свидетелей, привычная фантасмагория: свидетели будут по очереди излагать свое видение фактов, каждый станет убеждать вас в своей правоте, пуская пыль в глаза и пытаясь провести; я буду их голосом, но понять их должны вы, от вас зависит их существование, так что будьте очень внимательны, это крайне важно; вы — единственный судья… как обычно.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ФИОНА

Впервые, ваша честь, я увидела Космо в глазах моей матери. Должна сказать, в глазах моей матери обитает множество людей, моя мать позволяет проникать в нее кому ни попадя, вы, конечно, понимаете, в каком смысле я употребляю слово проникать, — я имею в виду психическое значение термина, она разрешает душам других людей смешиваться с ее душой, и меня от этого тошнит, ваша честь, я не понимаю, почему должна делить мою мать с каждым пентюхом, подсевшим за стойку бара «Фонтан», она смотрит посетителям прямо в глаза, и они вдруг с восторгом осознают, что могут излить ей свои стенания, свои жалобы и свои рассуждения, люди здесь только этим и занимаются — жалуются и говорят гадости друг о друге, это их любимое развлечение, все действует им на нервы, их собственная жизнь, жизнь вообще, погода, время, которого вечно ни на что не хватает, соседи и все такое прочее. Моя мать охотно болтает с клиентами «Фонтана», хозяин, мсье Пико, всячески ее в этом поощряет — они заказывают выпивку и еду и платят по счету, а уходя, оставляют ей чаевые, мама говорит, это потому, что я их выслушала, вот они и счастливы, и мера несчастий в мире стала поменьше… Но мама не только слушает — нет, она запоминает чужие истории, а я нахожу все это утомительным, печальным и однообразным, однообразным, однообразным, если я произнесу слово «однообразным» сто пятьдесят тысяч раз, вы прервете меня, ваша честь, или позволите закончить показания? Я пока не знаю, что здесь позволено делать и говорить, главное, конечно, прояснить истину, но где начинается и где кончается истинная суть подобной истории? Согласитесь, вопрос непростой; чтобы высказать здесь всю правду, пришлось бы вернуться аж к кроманьонцам, но в таком случае суть дела могла бы ускользнуть от вас.

А суть, по моему мнению, такова: в то утро, в то воскресное утро, когда я забралась к маме в постель и она открыла глаза, я сразу поняла, что в них поселился новый важный жилец. Они заблестели, ее глаза. Вы и сами заметили, правда? Пусть все на нее посмотрят. Давай, мама, не стесняйся, ты ведь этим гордишься, так что вставай и продемонстрируй им.

Видите?

Эти искорки в глазах моей матери и есть Космо.

Вы хотите знать, где мой отец. Боже, до чего вы неоригинальны, я разочарована. Мне, естественно, следовало для начала встать по стойке «смирно» и по всей форме сообщить вам мой гражданский статус, сфотографироваться в анфас и в профиль и сдать отпечатки пальцев, да, ваша честь, меня зовут Фиона, у меня такой-то рост и вес, я родилась в такой-то день такого-то месяца такого-то года в таком-то месте от мсье и мадам Трюкмюш, но вам все-таки следовало бы знать, что в наши дни все совсем не так просто, если вообще когда-нибудь было просто, и простой, нуклеарной[1], как красиво выражаются ученые, семьи больше не существует, она взорвалась, как ядерная бомба в наше время все расстаются, и разводятся, и разъезжаются, и вонзают друг другу ножи в спину, и обманывают друг друга, и спорят, и сходятся, и приспосабливаются, и размножаются, и сеют свои семена направо и налево, и, если мне будет позволено высказать свое мнение, ваша честь, я сомневаюсь, что даже вы от рождения до совершеннолетия жили с биологическими родителями, если же я ошибаюсь, это просто чудо, да, я знаю, что вопросы здесь задаете вы, просто к слову пришлось…

Ладно. Итак, мой отец…

Нет, не могу. Я не способна говорить на эту тему без слез, а плакать здесь отказываюсь. На этом допросе вам не достанется ни капельки моего внутреннего мира — к счастью, существуют границы того, чем я обязана с вами поделиться. Все, что живет во мне, — мое, это мое одиночество и моя гордость. Мама говорит, что одиночество — самое великое заблуждение рода человеческого, она уверена, что наш разум нам не принадлежит, что мы разговариваем словами, услышанными от других людей, и ничего тут не поделаешь, при себе их не удержишь; человек не может притвориться, что не понимает смысла слов, и воспринимать их как музыку или геометрические узоры, хотя это было бы прекрасно, ваша честь, было бы великолепно любить слова за их музыкальную или графическую красоту и не позволять им цепляться друг за друга, составляя фразы и параграфы, и объединяться, и пускаться в пляс — это глупо и ужасно досадно… Я люблю одни только длинные или трудные слова — такие, к примеру, как антиконституционно, — за то, что они тяжелые, густые, непонятные и почти осязаемые, как вещи, я их коллекционирую…

Так. Пусть о нашем отце вам расскажет Франк.

ФРАНК

Брат Фионы. Старше ее на пять лет. Моя сестричка — чистая чума, но мы с ней прекрасно ладим… Не знаю, есть ли у вас младшая сестра, ваша честь… Простите.

Нашего отца звали Михаэль. Он был фотограф-анималист. Я говорю был, потому что мы его сто лет не видели, хотя он наверняка и сейчас остается где-то там фотографом-анималистом. Фиона терпеть не может разговоров о том, чем занимался наш отец, но я скажу вам спокойно — по-мужски, понимаете, вы-то ведь наверняка повесили в детстве хоть одного кота, или отрубили хвост ящерице, или оторвали лапки живой лягушке, да ладно, что там, все дети так поступают, это нормально, тоже мне проблема, ха, ха, так вот, наш отец Михаэль, бывший муж нашей матери Эльке, в то время, когда он еще был ее мужем, стал странным. Он так и не приспособился к нашей местности. Как был, так и остался чужеземцем. Он родился в краю высоченных гор и голубых озер, в тех местах, где снег слепит своей белизной, а светлое небо кажется бескрайним, на его родине люди порывисты и честолюбивы, а для общения с Господом им не нужен посредник. Когда отец предавался здесь своему любимому занятию — ходил или бегал безо всякой цели, — крестьяне посматривали на него искоса: человек, выходящий из дома, только чтобы прогуляться, — подозрительный субъект. Кроме того, его приводил в отчаяние наш климат. Известно ли вам, ваша честь, что человек может впадать в отчаяние из-за погоды? Наша зима — пробирающая до костей мокрядь, туман и грязь, низкое небо — тусклое и тяжелое, выцветшие поля… все это бесило его, выводило из себя… Он легко переносил настоящий жестокий холод — минус сорок при ярком синем небе и солнце, но морось, но дождь, но ледяная серая дымка лишали его сил, аппетита и радости жизни. Каждый год, в апреле, он говорил маме, что все кончено, что он отказывается проводить здесь еще одну зиму, но год спустя чувствовал себя еще более обессилевшим, не способным ничего предпринять. С работой у него тоже все шло из рук вон плохо; он страдал от той инстинктивной враждебности, с которой здешние жители относятся к любым переменам. «Главная сила этих мест, — говорил он заезжим посетителям, — это сила инерции». Или так: «Хотите знать, какой девиз у здешних обитателей? Стреляй во все, что движется, и спи дальше». Сначала он произносил эти слова со смехом, потом — с кислой улыбкой, а через несколько лет и вовсе перестал смеяться. Его ярость обратилась на нас, особенно на маму. Он устраивал ей скандалы по пустякам: из-за того, что ужин не был готов ровно к семи, или потому, что она рассказывала мне сказку, а не укладывала спать в точно назначенное время, или валялась, весело хохоча, на ковре, играя с Фионой. Отец любит порядок и пунктуальность, его так воспитали, и это не преступление. Жизнь, которую он вынужден был вести, сделала его мрачным и угрюмым; мы его почти не видели, все свое время он делил между лесом и «темной комнатой».

Я не ищу для него извинений: но мы собрались здесь, чтобы прояснить все обстоятельства случившегося, так что, не возвращаясь в доисторические времена, как предложила моя сестра — она, конечно, пошутила! — я считаю необходимым упомянуть в своих показаниях, что разлука с родиной сделала моего отца несчастным. Полюбив, можно поселиться в чужой стране, но год или два спустя воспоминания детства начинают тревожить тебя, я сознательно употребляю здесь слово тревожить, вы сейчас поймете почему. Да, любовь прекрасна, но она редко когда способна заместить детские воспоминания, язык детства, друзей, родителей и небо родной страны… Если хотите знать мое мнение, люди придают любви слишком большое значение.

Наш отец чувствовал себя зажатым в тиски, жизнь угнетала его. Принято считать, что люди строят свою жизнь сами, основываясь на ясном, хорошо осознанном выборе, но для большинства смертных было бы правильнее говорить именно о сложившейся жизни: она собирается вокруг нас, как наше собственное дерьмо, липнет к коже, мешает двигаться вперед, иными словами — каждый наш выбор добавляет очередной кол в изгородь, которая постепенно вырастает вокруг нас, мешая видеть остальной мир, не позволяя пожалеть об упущенных возможностях… Тем, кто покинул родные места, точно известно, что другой мир существует и они от него отказались. Пресловутые колья прорастают через их сердце. Ностальгия повергает их в ярость. Она, эта ярость, была хорошо знакома моему отцу, вот что я пытаюсь вам объяснить.

Я люблю его. Думаю, вы тоже любите своего отца, человеку это свойственно. Я рад, что могу рассказать о нем здесь, оживить его образ. Но продолжим: наступил момент, когда отец, вместо того чтобы подкарауливать щегла на берегу пруда или медяницу на краю поля, принялся ставить ловушки и капканы. Раньше он фотографировал, чтобы запечатлеть на пленке то волшебное мгновение, когда человек и животное встречаются взглядами, он пытался уловить убегающую красоту цапли, взлетающей с болотной глади, или хитрые глаза любопытного кролика… Теперь же его интересовал один только панический страх попавших в капкан зверей, их судороги, их смерть. Окровавленные куницы, разинувшие пасть в беззвучном крике, в отчаянии бьющиеся на земле мускусные крысы, лисицы и бобры с переломанными лапками, молодые лани с перебитым хребтом… глаза, из которых уходил свет жизни. Чем явственнее было страдание живых тварей, тем больше радости оно приносило отцу. Нет, я не знаю, кому он продавал эти снимки. Но когда наша мать случайно наткнулась на них, убирая фотолабораторию отца, она была потрясена. Она рыдала, ее рвало, ваша честь, и я, из уважения к вам, не стану повторять те слова, которые она выкрикивала. Прости, дорогая мама, но смотреть на тебя в тот день было страшно.

Вскоре после этого между родителями начались ужасные ссоры, и через год они развелись. Я смотрю на вещи холодно и отстраненно, ваша честь, и так же холодно и отстраненно излагаю их. Я не мучаю животных, но я — сын своего отца и беру на себя ответственность. Женщины не способны это понять. Прошу меня простить: я говорю с вами как мужчина с мужчиной, хотя вы вполне можете быть и женщиной, в наши дни женщин-судей становится все больше. Но за долгие годы судебной практики вы многое повидали и, как и я, знаете, что мужчинам свойственно смотреть правде в глаза, а женщины чаще всего морщат носик, отворачиваются и хихикают. Фиона — исключение. Я сам ее воспитывал и сделал все, чтобы моя сестричка не выросла дурочкой. Наша мать витает в облаках, но мы с Фионой живем реальной жизнью.

Все живые твари умирают, так или нет? Умирают. Это захватывающий процесс, так или нет? Лично я, ваша честь, понимаю, сколь завораживающим может быть угасающий огонек жизни в глазах существа, соскальзывающего в смерть. Как это возможно — некто здесь, с нами, на этом свете… а мгновение спустя его уже нет? Это ведь просто ужасно, невероятно. Все это ощущают. Даже слизняк сопротивляется, если кому-нибудь вздумается поднести зажженную спичку к его оранжевому резиновому тельцу; он возмущенно корчится изо всех своих ничтожных силенок: Эй! Вы что? Прекратите! Я имею право на существование!

Мой отец должен был уехать, и он это знал. Он должен был нас оставить. Чтобы освободиться, ему пришлось отгрызть себе лапу, как делают попавшие в капкан лисицы. Он оставил нас здесь, Фиону и меня. Однажды он сказал мне: я искалечен, но свободен. Я хромаю, но иду, куда хочу. Что до остального…

Я видел последние снимки отца: они потрясают душу. Лань смотрит огромными круглыми глазами, вы можете погрузить свой взгляд в самую глубину ее зрачков, и то, что вы там видите, завораживает… Все Брижит Бардо нашего мира «отдыхают», понимаете, о чем я?

Космо? Всегда его терпеть не мог. Чертов шут, лицемер, задавака. Клоун-развратник, худший из всех клоунов. Проклинаю тот день, когда наша мать встретила его.

Я проклинаю Космо. Да, секретарь хорошо расслышал и может занести в протокол: я проклинаю Космо. Ха!

ЭЛЬКЕ

Мои дети еще слишком молоды, чтобы понять, ваша честь. Они поймут позже, я в этом уверена. Прошу вас об одном: выслушивая их показания, не забывайте, что они совсем молоды. Молодость любит крайности, она непримирима, не так ли? Если вспомнить наши молодые годы…

Вы наверняка понимаете, как много, как ужасно много я должна рассказать вам о Космо но, поскольку нужно с чего-то начать, я бы предпочла описать, что чувствовала, когда он прикасался ладонями к моей коже. Они заставляли меня таять, ваша честь. Стоило ему ко мне прикоснуться — в любом месте, — и словно маленькие ручейки растопленного весенним солнцем снега вырывались на свободу, стремясь заполнить каждую ямку, впадинку, канавку, трещинку в земле, а иногда мне казалось, что это кровь — понимаете, сладкая кровь течет у меня изо рта или из потаенной пещерки, да, прикосновение Космо и правда напоминало кровь или снег, окровавленный снег, снег, ставший водой… Он раздевал меня — постепенно, нежно целовал обнаженную кожу, согревал дыханием тело под одеждой… Каждая часть тела становилась открытием, чем-то таким, чего я прежде никогда не видела и не ощущала, я вскрикивала, обнаружив, что у меня, оказывается, есть затылок или колено! О, ваша честь, я и до Космо знала наслаждение, но никогда не испытывала такой поразительно сладкой радости, которой он одаривал меня как манной небесной, пока я не принималась журчать от счастья, как ручеек…

Насколько мне известно, Космо никогда не снимали, не фотографировали, не записывали и не интервьюировали, когда он, например, исследовал языком лопатку или ключицу, но он и такие веши делал восхитительно.

Нет, зачеркните «восхитительно»… Ах да, зачеркивать ничего нельзя… Тогда запишите так: выступление на сцене и любовь — разные вещи. Я без конца ему это твердила, но…

ЭКСПЕРТ-ПСИХИАТР

Выражение исследовать языком весьма показательно, хочу это подчеркнуть. Артист относился к родному языку особенным образом: он как будто «отставал в развитии», пользуясь только устной речью и отказываясь от письменной. Нам совершенно точно известно: Космо никогда, ни в каком виде, не записывал свои бредни. Он каждый вечер импровизировал, заново придумывал свой спектакль, утверждая, что слово не может быть отделено от живого голоса.

Мне показалось важным, ваша честь, чтобы вы с самого начала процесса были в курсе этой странной заторможенности.

ЭЛЬКЕ

Я могу продолжать? В конце концов, я ведь ключевой свидетель этого слушания… Миллионы людей видели Космо по телевизору, сотни тысяч — на сцене, тысячи гордятся тем, что пожимали ему руку или взяли у него автограф… Некоторые, подобно мне, познали великое счастье быть любимыми этим человеком, но никто в мире — никто, слышите, ваша честь? — не знал Космо так, как знала его я.

ФРАНК

Ха-ха-ха! Это просто смешно. Десятки женщин тешат себя теми же иллюзиями, что и моя мать. Они переминаются с ноги на ногу от нетерпения там, за дверью, жаждут дать показания, каждая уверена, что была единственной Избранницей космического сердца… Не впадите в заблуждение, ваша честь: Космо был ненасытным соблазнителем, закоренелым Дон-Жуаном; девственницы, мужние жены и вдовы, красавицы и уродины, молодки и старухи — женщины пачками поддавались его чарам, да что там пачками — роями. А в самом конце… слова застревают в горле, но присяга вынуждает меня прилюдно заявить: в конце жизни аппетиты клоуна-развратника не ограничивались женщинами…

Признаюсь, ваша честь, меня это шокирует. Не слишком приятно видеть собственную мать и игрушкой чьей-то похоти, но истина заключается в том, что Эльке попалась в ловушку не первой и далеко не последней. Даже сегодня, после всего случившегося, она продолжает, как та лань с фотографии моего отца, смотреть на своего палача влюбленными глазами…

ДОН-ЖУАН

Нет, право, ваша честь, сделайте же что-нибудь, остановите это безобразие! С чувством глубочайшего возмущения я категорически опровергаю все сказанное выше. Мне невыносимо слышать, как мое имя вновь и вновь поминают рядом с именем ничтожного бабника. Так происходит уже много столетий, мой образ подают под разными соусами и все время принижают и опошляют…

Как вам, конечно, известно, мои притязания были высокими, благородными, метафизичными: я бросал вызов Богу, боролся с лицемерием общества и никогда не был тем жалким типом, что чешется всякий раз, когда у него засвербит в гульфике; я олицетворяю собой одно из ярчайших проявлений западной свободы личности!

Что касается извращенной любви… при одной только мысли о ней мое сердце горюет и содрогается, как сожженная Франком улитка.

ЛАНЬ

Знаете, ваша честь, если я, умирая, и смотрела на своего мучителя, то лишь потому, что он в это последнее мгновение склонился надо мной, вооруженный своим «Никоном». Он заполнял мой горизонт, он — в силу сложившихся обстоятельств — воплощал собой весь мир, тот мир, который я так любила и с таким сожалением покидала… Ах, какая тоска! Как ужасно любить своего убийцу только потому, что он все еще жив и кровь бежит по его жилам, а биения моего сердца делаются все реже, слабеют и затихают…

ЭЛЬКЕ

Вы правы, ваша честь, процесс выходит из-под контроля. Каждый из нас — все мужчины и все женщины — должен постараться изложить свою историю как можно подробнее и понятнее. Замолчите, дети мои, я еще ничего толком не рассказала, не мешайте мне говорить.

Рассказывать, как началась эта история, можно по-разному, но я как ключевой свидетель оставляю за собой право, нет, я позволю себе роскошь выбрать для пролога мою встречу с Космо. Такой пролог — самая естественная вещь на свете для любой истории, ведь когда мужчина и женщина влюбляются, мир возрождается…

ФИОНА И ФРАНК

Прекрати, мама! Нам за тебя стыдно!

ЭЛЬКЕ

Я обращаюсь к судье, дети мои, мой рассказ — для него, не для вас. Если вам что-то не нравится, просто заткните уши. Забавно, ваша честь: первые двадцать лет жизни человек таится от родителей, а все остальное время — от детей!

Итак, вообразите сцену, достойную Эдит Пиаф: Я вытираю стаканы в кафе… Я — официантка в «Фонтане», ваша честь, это кафе вам вряд ли знакомо, но вы наверняка повидали десятки подобных заведений, заурядное деревенское бистро, оно может быть унылым или уютным — все зависит от настроения клиентов и от погоды за окном. У меня, в отличие от героини песни Эдит, всегда есть время помечтать — это мое любимое занятие. Руки сами делают дело, опускают стаканы в мыльную воду, споласкивают в чистой, стряхивают капельки и отправляют на их законное место над стойкой. Я обожаю смотреть на них сквозь ресницы: волшебные золотистые блики отражаются в зрачках, перевернутые стаканы напоминают то прозрачных летучих мышей, то танцовщиц из «Мулен Руж», то бумажных кукол — их когда-то делала для меня мама. Она вырезала их ножницами из крафтовой бумаги, я их раскрашивала, мы собирали их в разноцветные гирлянды и развешивали по стенам в моей комнате! Я тогда жила в столице, ваша честь… то была другая эпоха.

ЖОЗЕТТА

Она сочиняет! Мой сын умер, а она придумывает истории.

ЭЛЬКЕ

Ваш сын любил литературу, Жозетта; нет лучшего способа воздать ему должное, чем окружить красотой слов.

Так вот, в тот вечер, в субботний майский вечер, я старалась делать все очень быстро, потому что посетителей в кафе набилось великое множество, и обстановка наэлектризовалась до крайности. Клиенты были оживленнее обычного, многие в ожидании появления Космо в «Фонтане» вспоминали разудалые фразочки, жесты и гримасы из представления, которое только что посмотрели в концертном зале. Стоило кому-нибудь произнести всего одно слово — любовь, например, или терпимость, — и смех накрывал бистро, как волна, с шумом и пыхтением набегающая на морской пляж…

ФРАНК

Возражение, ваша честь: наша мать никогда не видела океан.

ЭЛЬКЕ

Нет видела, видела! Видела по телевизору и вижу его, как наяву: он шумит, порывы ветра разгоняют волны, пробуждая в них жизнь, как дирижер будит заснувших оркестрантов… Грандиозное зрелище! В тот вечер мои односельчане казались мне красивыми, потому что в их глазах жило предвкушение чуда, хотя люди эти в большинстве своем лишены свойств, которые принято считать спутниками красоты. Они не молоды, не богаты, их не назовешь ни холеными, ни элегантными, и, когда я смотрю на них из-за стойки в обычные дни, мне кажется, что они — порождение серости и тягот обыденной жизни и подобны грибам, выросшим на трухлявом пне.

На стене за барной стойкой сверкали и искрились, как драгоценные камни, бутылки с сиропами и ликерами. Казалось, что они жадно улавливают свет и отражают его ярче, чем в обычные дни, как будто тоже хотят поучаствовать в невероятном событии: все ждали Космо. Да, именно так: вот-вот должен был появиться Космо во плоти, он пообещал присоединиться к нам после представления — первого в родной деревне, — чтобы отпраздновать свое тридцатилетие. Полдеревни набилось в «Фонтан», человек сто, не меньше, толклись в зале, перекликаясь на разные голоса, в кои веки раз врачи и журналисты смешались с крестьянами. Даже родители Космо пришли, хоть и чувствовали себя не в своей тарелке: они впервые переступили порог питейного заведения…

ЖОЗЕТТА

Это еще слабо сказано! Вы только представьте себе, ваша честь, — получить приглашение на день рождения собственного сына! Организованный людьми, с которыми вы даже не знакомы! Да мы просто не знали, куда себя деть!

САНДРИНА

Меня зовут Сандрина, ваша честь, я дипломированная медсестра, езжу на вызовы. Кроме того я — лучшая подруга Эльке и даю здесь показания, потому что в тот самый вечер, когда в «Фонтане» действительно собралась вся деревня, я сидела у стойки совсем рядом с ней и… я видела как это случилось.

Знаете, Эльке ведь поселилась здесь только после развода, прошлым летом. Космо же в нашей округе считали одиноким волком. Он был родом из наших мест, половина деревенских девушек (не стану скрывать — и я в том числе) в юности испытали на себе его чары; добрая четверть из них (но не я) спали с ним; по правде говоря, мы даже чуточку презирали толпы его поклонников — таким близким и знакомым он нам казался… Понимаете? Мы рассуждали примерно так: он же наш, здешний, на что там смотреть, но мы ни за что на свете не пропустили бы то вечернее представление, хоть нас и считают самыми флегматичными людьми на свете и вообще придурками. Другие официантки «Фонтана» устроили бы форменный бунт, помешай им кто-нибудь поучаствовать в мероприятии, но хозяин знал, что может рассчитывать на покладистость Эльке. Вот почему из всех присутствующих она одна никогда не видела Космо.

ЭЛЬКЕ

Да нет же, видела: как океан! Чернильные черточки, записанные звуковые волны, свет и тени на экране… Благодаря телевидению, газетам и журналам образ Космо запечатлелся в моем мозгу. Я знала его соломенные вечно взлохмаченные волосы и глаза, которые словно бы смотрели всегда в какую-то точку прямо над вами или где-то вдалеке. И его голос… Ах, его голос! Как описать этот голос? Чуть хрипловатый, срывающийся и очень нежный… Но вернемся к рассказу о том вечере. Невероятно, но факт: Космо собственной персоной должен был вот-вот переступить порог кафе.

Итак, я продолжаю делать свое дело, упиваясь собственным радостным ожиданием, разливаю вино в бокалы, пиво в тяжелые кружки, ликер и портвейн в стаканчики с толстым дном. Что могло случиться, почему артист задерживается? Спектакль закончился сорок минут назад, артисту нужно было всего лишь принять душ и переодеться, стрелки на часах приближаются к полуночи, а полночь в наших местах — позднее время, здесь вам не столица, те, кто держит скотину, встают между четырьмя и пятью утра, у скотины выходных не бывает — крестьяне не устают повторять, как тяжела и однообразна их жизнь, а если она не меняется, то им-то с чего умнеть…

Воздух сгущается, напряжение растет, он вот-вот появится, шум в зале становится невыносимым и тут же стихает, как будто невидимая рука убрала звук, готовя его пришествие, все посторонние шумы разогнаны по углам — быстро, быстро, скорее посторонитесь! Дверь открывается и следом за своей командой в кафе появляется Космо: да, вот он, действительно он, собственной персоной, наконец-то он.

РОМАНИСТКА

Увы, ваша честь, все это останется для вас не более чем словами. Я сделаю все возможное, чтобы Космо предстал перед вами, как живой, но, к величайшему моему сожалению, я каждый день убеждаюсь в том, что в литературе возможное имеет границы, и ограничивает его печатная страница. Может, это и к лучшему, не так ли? Вообразите, что Космо — живой Космо — сошел со страниц книги и плюхнулся к вам на колени, как герой фильма Вуди Аллена «Пурпурная роза Каира», разорвавший полотно экрана и шагнувший в зал навстречу влюбленной в него зрительнице… ну и что бы вы стали с ним делать? Вы ощутили бы ужас и бессилие, потому что тогда пришлось бы обрести плоть и кровь. Незнакомец вынудил бы вас отказаться от такой удобной судейской анонимности, отложить книгу и вступить с ним в прямое общение. Он разглядывал бы вас, интересовался вашей личной жизнью, выносил бы скороспелые суждения… Нет, поверьте мне, лучше оставить все как есть. Когда я закончу повествование, вы узнаете Космо ближе и глубже, чем если бы ощутили на своих коленях вес и тепло его материального тела.

ЭЛЬКЕ

На три секунды в зале повисла гулкая тишина. Потом толпа, вспомнив о долге гостеприимства, принялась бурно приветствовать героя дня. Крики «Браво!» взлетали над всеобщим шумом, прорезая слух вспышками звукового фейерверка. Визгливый женский голос затянул «Happy Birthday», и все тут же подхватили песню: настроившись и осмелев, люди все громче выкрикивали слова, кафе уподобилось военному кораблю, а каждый клиент — пьяному моряку, сошедшему на берег в увольнение. Кое-кто, ощутив, как разнузданно все это выглядит, опасался, не обидит ли Космо столь буйный прием… Но нет, на лице гостя появилась его знаменитая улыбка, застенчивая и чуть кривоватая. Деревенские еще пуще зашлись в крике, допев, снова зааплодировали, а потом, словно устыдившись собственного восторга, отвернулись, изобразив на лицах полное безразличие к актеру самого знаменитого театра страны.

Космо направился через зал к родителям, чтобы обнять их, а они стояли, не осмеливаясь раскрыть ему объятия и не зная, куда девать руки, пока сын наконец не подошел к ним. Щеки матери порозовели, когда сын прижал ее лицо к своей кожаной куртке. Космо обнял отца за плечо и повернулся к залу, то есть ко мне, и тогда я смогла всласть им полюбоваться: он такого же маленького роста, как его отец, но более хрупкий, у него фигура, как у подростка; я вижу растрепанную шевелюру, полные, словно бы припухшие губы, высокий лоб и страдальчески нахмуренные брови; он напоминает Монтгомери Клифта или Джеймса Дина, одного из «плохих парней» американского кино 50-х.

Его родители, как я уже сказала, смущены, но в Андре (тогда я не знала его имени) к тому же ощущается какая-то болезненная и… привычная неловкость. Кажется, он просто не способен поднять глаза… Он смотрит в пол и что-то все время бормочет, движения у него судорожные, нелепые…

ЖОЗЕТТА

Моего мужа здесь нет, ваша честь, и он не может себя защитить, но я не позволю этой чужачке так на него наговаривать.

ЭЛЬКЕ

Ага! Вы слышали? Я живу тут с шести лет, а она все еще называет меня чужачкой! Поверьте, Жозетта: никто не был так чужд вашему покойному мужу, как вы сами; дальнейшие слушания это подтвердят.

АНДРЕ

Э-э-э… Если Дон-Жуан и Лань имеют право высказать свое мнение, э-э… я не понимаю, почему бы и мне…

ЖОЗЕТТА

Заткнись, Андре! Если вспомнить, как ты предпочел умереть, у тебя осталось одно-единственное право: молчать!

САНДРИНА

Вот что было дальше…

На сцену вышли две другие официантки. Одна из них — Берта (к слову сказать, у нее мозоли на ногах — я приходящая медсестра, и мне известны болячки всех и каждого) — внесла именинный торт — уродливое произведение кулинарного искусства с бело-голубыми завитушками. Вторая девушка, Соланж (она страдает предменструальным синдромом), держала в каждой руке двухлитровую бутыль шампанского. Эльке начала пробираться через толпу, подняв над головой поднос с бокалами. В тот момент, когда она ставила его на столик для почетных гостей, они с Космо встретились взглядами, и губы Эльке сами собой сложились в улыбку.

ЭЛЬКЕ

Она права, ваша честь. Именно так все и произошло. Я улыбнулась, и взгляд Космо скользнул вниз: на мгновение мне показалось, что я ощутила на груди, животе и бедрах тепло его руки, а мгновение спустя он снова смотрел прямо мне в лицо. Эта бесплотная ласка длилась один короткий миг, но у меня подкосились ноги. Начали разливать шампанское, и люди расступились, давая дорогу почетным гражданам… Табран, жирный репортер местной газеты, как цирковой медведь, распихивал окружающих, чтобы нащелкать побольше снимков, а мэр, подняв бокал, произнес тост — такой ожидаемо банальный и провинциально претенциозный, — что я покраснела от стыда.

ЖОЗЕТТА

Видите, ваша честь, она и впрямь нездешняя, речь ее выдает. Столичная штучка, распутница, бродяжка, возомнившая, что может судить нас…

ЭЛЬКЕ

У меня как будто провал в памяти случился: я забыла, что Космо не привыкать к местным нравам, и взглядом попросила у него прощения за тупость, он в ответ подмигнул, и я беззвучно расхохоталась.

Таким, ваша честь, был мой первый опыт растворения.

Немыслимое блаженство: бокалы взмывают в воздух, шампанское пенится, искрится, переливается через край, бьет в потолок и осыпается вниз капельками, струйками и ручейками, вино проливается на наши головы блистающим дождем, миллионы капелек пьянящей пены окропляют лицо посетителей, люди топчутся в лужах шампанского, весело брызгаются, игристое вино доходит им до щиколоток, до коленей, матери подхватывают малышей на руки, чтобы не дать им утонуть, ко всем каким-то чудом возвращаются молодость и красота. Обнаженные тела прекрасны, под гладкой упругой кожей играют мускулы, люди сплетаются в танце, как лесные сатиры и нимфы, подпрыгивают и кружатся под дождем из шампанского…

ЖОЗЕТТА