Влюбленный халиф

— С этим трудно спорить.

Мераб услышал в саду голоса. Голос отца своего он узнал бы из сотен тысяч голосов, но голос его собеседника был ему незнаком. А потому юноша собирался неспешно, опасаясь потревожить гостя и вызвать отцовское неудовольствие.

— Мераб! — Так кричать мог лишь отец. — Мераб! Мы ждем тебя, сын мой…

— Повинуюсь, — пробормотал юноша скорее для себя. Он, конечно, не пытался соперничать с отцом — зычный голос того был известен всей столице.

— Друг мой, Максимус, позволь представить тебе моего старшего сына, мою гордость.

Мераб поклонился. Всего пары мгновений ему хватило, чтобы оценить гостя: небогатый, но и не бедный, состоящий на службе у повелителя, но не раб, сильный телом и духом.

— Сын мой, это достойный Максимус. В те дни, когда я был чуть старше тебя, доводилось нам делить тяготы сражений и суровые нравы стихий.

— Да пребудет с тобой, достойнейший, милость Аллаха всесильного! — вновь склонил голову юноша. — Я Мераб.

— Здравствуй, мальчик. Твой отец несколько преувеличивает. Однако некогда мы и в самом деле были добрыми друзьями. В те дни, когда чрево твоего уважаемого батюшки было не столь обширно, как, впрочем, и моя плешь…

Мераб понял, что может позволить себе маленькую вольность, и заметил:

— О нет, уважаемый. Это всего лишь стремительно растущий лоб. Мудрость не любит прятаться под шевелюрой.

Максимус расхохотался:

— Увы, мой друг, я бы хотел, чтобы это было так. Но…

С высокого минарета долетел призыв к молитве, и визирь заторопился.

— Возблагодарим же Аллаха всесильного за те дары, какими столь богата наша жизнь. А затем поспешим во дворец, ибо дело наше неотложное.

Он взглянул на сына.

— И ты, мой друг, в этот раз не прячься в беседке. Полагаю, нам пригодятся твои воистину гигантские знания.

— Повинуюсь, — в который уж раз проговорил Мераб.

* * *

Малым зал для утренних аудиенций назвал, должно быть, отчаянный шутник. Ибо зал был вовсе не мал. А висящие вдоль стен драгоценные зеркала, оправленные в порфировые рамы, зрительно делали его еще больше.

Однако сейчас мысли о размерах зала не касались Мераба, так как он, стараясь не дышать, дабы не пропустить ни единого слова, слушал рассказ почтенного Максимуса.

— …столь велики богатства моего господина. Сейчас же им, моим повелителем, движет не жажда наживы, а жажда славы: он решил, что прославить его имя в веках может лишь владычество над какой-нибудь далекой, а лучше легендарной страной. Тебе, великий халиф, ведомо, сколь яро гонит соперничество в поисках неведомых земель вассалов честолюбивых правителей всего мира.

— О да, уважаемый гость, сие ведомо нам.

— Как ведомо и моему властелину. А потому решил он, что глупо искать новый путь в Индию, по примеру наших соседей франков или испанцев. А лучше будет, если я, втайне от всего мира, найду неведомую страну и над стенами ее столицы водружу флаг, доказав всему миру, что только мой властелин достоин править легендой.

— Глупое какое-то желание. — Халиф мог себе позволить и более резкие выражения, но решил сдержаться.

— Я не хочу давать оценки пожеланиям моего господина, — проговорил, гордо выпрямившись, Максимус. — Однако, верный своей присяге, я отправился в дорогу, дабы исполнить его волю.

— Мы понимаем тебя, достойный наш гость.

— Странствие по суше доказало мне, что неведомых земель по эту сторону полуденного океана уже не осталось и лишь на полудень от песков черной страны Кемет могу я найти заповедные страны, более овеянные легендами, чем описанные правдивыми рассказами сотен странников. Вот поэтому и припадаю я к твоим стопам, великий халиф, дабы помог ты снарядить экспедицию, которая способна будет переправиться через Серединное море или пройти в самое сердце неведомого полуденного континента в поисках такой страны. И, быть может, не одной.

Халиф молчал. Он всматривался в лицо иноземца, словно пытаясь понять, не кроется ли за его словами какой-то другой, возможно, более страшный для его страны смысл.

Замолчал и Максимус. Сейчас все, зависящее от него, уже было сделано и произнесено. А потому оставалось лишь ждать решения, как надлежит это делать воину: без суеты и спешки.

— Да будет так, — склонил голову халиф. — Достойный Максимус, наша страна поможет тебе снарядить такую экспедицию. Запас яств, самые сильные воины и быстроходные суда будут найдены для твоей высокой цели. Твоему другу и нашему визирю я повелю приложить к этому все старание.

— Благодарю тебя, великий халиф.

— Однако мы просим тебя, уважаемый наш гость, принять в состав экспедиции нескольких наших подданных, людей знающих и сильных. Дабы, если искомая вами страна будет найдена, малая толика славы в ее открытии досталась и нашей державе…

Халиф улыбнулся: конечно, вовсе не соображения преумножения славы государства двигали им. И визирю, и Максимусу это было понятно. Однако понятно было и другое — это условие, которое не выполнить нельзя.

— И вновь я благодарю тебя, великий халиф. Ибо твое условие для меня великое благо: я и сам хотел, но не мог решиться, чтобы просить у тебя дозволения не только снарядить экспедицию, но и призвать некоторых из твоих подданных.

Вот теперь все формальности были соблюдены, далекий гость получил дозволение на покупку снаряжения, согласившись взамен, что шпионы халифа примкнут к его людям.

Халиф удовлетворенно улыбнулся.

— Не будем долее задерживать тебя, достойнейший наш гость. А тебе, наш мудрый визирь, мы повелеваем во всем помогать нашему гостю и подобрать для него все лучшее, дабы просьба далекого нашего брата, повелителя туманных островов Альбиона, была исполнена наилучшим образом и в кратчайший срок.

Лишь когда закрылись высокие двери малого зала для аудиенций, визирь перестал униженно кланяться. А Максимус, выпрямившись, сказал:

— Удивительно, друг мой, наши правители так непохожи друг на друга и в то же время столь похожи, что иногда отличить одного от другого я могу лишь по одеждам…

— Ты более чем прав, уважаемый. На их плечи давит тяжкий груз ответственности за всю страну.

— А мне почему-то кажется, Анвар, что давит он им не на плечи, а на мозги.

И визирь вынужден был в душе согласиться со своим давним другом: ему тоже так иногда казалось.

Свиток десятый

Мераб молчал. Его ошеломил зал для аудиенций, поразила высокая цель гостя и изумили последние слова, которыми обменялись Максимус и его отец.

К счастью, к нему ни разу не обратились, ибо он, увы, не смог бы связать и двух слов. Однако сейчас, когда двери малого приемного зала отсекли ужас и восхищение, юноша ощутил, что здравомыслие начинает возвращаться к нему.

Давние приятели, его отец и Максимус, продолжавшие беседовать едва слышно, обратились к нему.

— Итак, сын мой, — в голосе визиря Мераб явственно услышал горделивые нотки. Юноша понимал, почему отец торжествует: только он, Мераб, мог бы сразу вспомнить и без запинки изложить все легенды, известные в прекрасной Джетрейе. Более того, лишь одному сыну визиря не составляло ни малейшего труда сопоставить все эти мифы с правдивыми описаниями странствий и указать, что в любой из легенд осталось вымыслом, а что нашло свое подтверждение за долгие годы путешествий и торговли.

— Отец мой…

— Теперь настал твой черед. Ты знаешь, сколь огромную задачу пытается решить наш гость, слышал дозволение нашего халифа. Осталось лишь понять, куда следует отправиться уважаемому Максимусу, дабы исполнить повеление своего господина.

«Будь осторожен, Мераб, — услышал юноша голос того, кто вчера назвался „неспящим Алимом“. — Рассуждай вслух, однако старайся все же щадить разум твоего отца и его друга, ведь они всего лишь обыкновенные люди».

«Но разве я не таков?»

«И ты таков, однако у тебя есть советчик, глас которого слышен лишь тебе одному. А у меня, о боги, знаний куда больше, чем могут вместить головы сотни мудрецов. Да и ты, скажу тебе по секрету, знаешь куда больше всего дивана вашей прекрасной страны».

Старшие расценили молчание юноши как размышление и потому не тревожили его. Мераб же, вняв мудрости Алима, и в самом деле стал думать, с чего начать рассказ.

Наконец он решился.

— Прежде чем ответить, батюшка, на твой невысказанный вопрос, я стократно прошу прощения у тебя и твоего друга…

— За что же, Аллах всемилостивый?

— Боюсь, что некоторые мои слова могут ранить самолюбие твоего уважаемого друга. Ибо приказание его повелителя, увы, отдает любовью к славе самого дурного толка. А наш уважаемый гость, верный своему слову, не может отказаться от исполнения этого приказа. Ибо он — человек чести, а его господин, прости мне сто раз мои резкие слова, почтенный Максимус, — настоящий самодур.

Визирь тонко улыбнулся, но ничего не сказал. А его давний приятель лишь кивнул: устами младенца, как известно, глаголет истина. И даже велеречивые царедворцы не могут ничего поделать с этой истиной.

— Благодарю тебя, мой мальчик, — Максимус кивнул. — Ты, увы, просто назвал вещи своими именами, и извиняться здесь не за что.

— Отрадно мне слышать эти слова, почтенный наш гость. И прежде чем мысленно пуститься в далекое странствие, я прошу у моего уважаемого отца дозволения…

— Мераб, откуда такие цветистые слова? — Визирь смотрел на сына с недоумением.

— Должно быть, дворцовые стены, друг мой, — вместо юноши ответил Максимус. — Полагаю, нам следует незамедлительно выйти на свежий воздух. Иначе пустые разговоры затянутся на целый день.

— Ты прав, друг мой юности. — Визирь повернулся к выходу.

Тут Мераб понял, что если не скажет этих слов сейчас, то больше уже возможности произнести их ему не представится.

— И еще, мудрый мой батюшка… Прошу, о нет, воистину я умоляю, чтобы ты, мудрый визирь, отпустил меня в странствие с твоим другом. Как бы много ни рассказал я ему сейчас, все равно это будут жалкие крохи знаний.

Визирь печально улыбнулся:

— Конечно, Мераб, ты отправишься в это странствие вместе с Максимусом. Более того, я собирался сам просить тебя об этом, ибо взять с собой тебя одного равно тому, что нагрузить сотню верблюдов толстенными томами дворцовой библиотеки.

— Так ты не будешь возражать?!

— Мальчик мой, стены дворца давно уже тесны для тебя. Бесспорно, расставание будет для меня болезненным. Однако и необходимым, ибо тебе следует отыскать в этой жизни свой путь, как бы ни хотелось мне и твоей матушке, чтобы ты оставался с нами до седых волос. Увы, родители зачастую эгоистичны и немудры.

— Аллах великий, не все, мой мудрый отец, не все. Я благодарю тебя и повинуюсь твоему приказанию. Итак, почтенный Максимус, теперь тебе придется привыкать к тому, что я отправляюсь с тобой.

Иноземец хмыкнул:

— Сказать по правде, мальчик, я рад этому. Ибо друг мой, как бы ни умолял я его, все равно уже не решится отправиться со мной. А вот ты, молодой и сильный, сможешь быть отличным проводником.

Наконец длинный коридор, что вел к малому церемониальному залу, остался позади. Еще несколько шагов — и перед собеседниками раскинулся великолепный дворцовый сад, наполненный в этот ранний час пением птиц и шумом фонтанов. Ближе к полудню все утихнет, но сейчас все живое радовалось новому дню.

Ноги сами понесли Мераба к привычной беседке, и старшим не оставалось ничего иного, как последовать за ним.

— Итак, мой друг, куда следует нам направить свои стопы?

— Достойный Максимус, — заговорил Мераб. — Все то время, пока мы шли сюда, размышлял я об этом. Ты во многом был прав, ибо страны на полуночь от нас уже хорошо известны, исхожены сотнями ног, изрезаны караванными и торговыми путями… Страны же на полудень — это воистину сторона неизвестная, ибо Великий Южный океан омывает сотни островков, островов и континентов… То же, что находится на полудень от Либии, неизвестно почти никому — пески прибрежной полосы, словно коварное чудовище, поглощают странников. Они пропадают навсегда и нет никаких сведений о том, что может таиться в глубине континента.

Мераб еще заканчивал фразу, однако мысли его были уже далеко. «Но почему сейчас молчит Алим? — пронеслось в его мозгу. — И был ли он на самом деле? А если был, должно быть, испугался моего решения и исчез в поисках тихого уголка, где можно провести остаток дней?»

Раздался смех. Однако Мераб увидел, что смех этот слышен лишь ему, ибо лица отца и достойного Максимуса были спокойны и серьезны.

«Тихого уголка, мальчик? Где можно провести остаток дней… Ох, мой глупый юный друг! Мой остаток дней — вечность, а тихими уголками я уже сыт по горло. Нет, даже по макушку, ибо нет заточения более тихого, чем жизнь среди страниц книги. И если бы не твое поистине оживляющее воображение, так бы и остался я там, забытый всеми. Я просто молчу, дабы услышать твои резоны. А уж потом, если сочту их… неразумными, подсказать, что следует делать на самом деле».

Мераб и обрадовался, и смутился, ибо трудно быть уверенным в своей правоте, если твой, пусть и незримый, собеседник прожил бесконечно долго и знает бесконечно много.

— Это ведомо и в наших краях, друг мой, — спокойно кивнул Максимус.

— Должно быть, в ваших краях также ведомо и то, что черная страна Кемет, ныне наслаждающаяся властью самого Аллаха всесильного и всемилостивого, некогда была страной великой; ее полуденные соседи были поглощены ее южными провинциями, как губка поглощает влагу. Однако, думаю, в ваших краях неведома легенда о стране Мероэ, что лежит на полудень от страны Кемет… Что страна эта, овеянная легендами, жива и по сей день.

— Жива, мой мальчик? Разве не была она занесена песками две тысячи лет назад? Разве не поглотила ее бескрайняя пустыня, наказав ее правителей за надменность и спесь?

Мераб усмехнулся.

— Боюсь, почтеннейший, это твой повелитель некогда будет наказан за надменность и спесь… Ибо ему захотелось власти над легендой. А такого святотатства не потерпит любой бог — ни твой, Максимус, ни Аллах всесильный и всемилостивый.

Максимус лишь кивнул — что толку спорить с истиной?

— Более того, — продолжил Мераб. — Известные мне повествования в один голос твердят, что страна Мероэ, существующая и поныне, спряталась от мира за глупыми легендами и слухами именно для того, чтобы соседи не тревожили ее набегами. Думаю, нам можно было бы поискать именно ее, ибо ни одной другой истории о подобной хитрости я не припоминаю.

— Говорили мне, мальчик мой, что посреди Узкого океана лежит страна, которую населяют неведомые племена, ушедшие вперед столь далеко от нас, что это и представить себе трудно. Быть может, лучше все-таки отправиться в морское странствие?

— Быть может, это и более простое решение, почтеннейший, но, думаю, неверное. Ибо знаю я легенду, что жители этой страны, сочтя свои знания обширными и абсолютными, вознеслись разумом выше богов и те в назидание опустили в пучину их страну… Истинна легенда или ложна, сказать я не могу, однако убить год-другой жизни, дабы убедиться в правдивости ее, мне почему-то не хочется. И потом, даже если легенда не лжет и жители столь мудры, потерпят ли они надменное желание твоего господина? И не убьют ли тебя, едва ты только раскроешь рот, дабы изложить им его повеление?

— Но если лжет твоя, мальчик, легенда о стране Мероэ?

— Если она лжет, мы узнаем это через пару месяцев странствий. Ибо за это время сможем пересечь полуденную Либию до самого Узкого океана.

— Если не сгинем в песках…

— Думается мне, уважаемый Максимус, что гибель в песках ничем не хуже гибели в штормах.

И это была чистая правда.

— Да будет так, мой друг, — примирительно промолвил визирь. — Поначалу, думаю, можно последовать совету моего сына и отправиться на полудень Либии. Если же легендарная страна не отыщется, то вы повернете на полуночь и отправите мне весточку из любого города под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого. Думаю, моей власти хватит, чтобы снарядить флотилию, которая найдет вас в стране Кемет и сможет доставить вас в любое место посреди Узкого океана или даже, Аллах великий, в саму страну Фузан, где живут люди с красной кожей и длинными ножами, обагренными человеческой кровью.

С мудрыми словами визиря первым согласился его друг.

— Да будет так! — кивнул Максимус.

Согласился с этим и Мераб. В решении отца был резон. Хотя… Все то же сомнение терзало юношу.