Имя для сына

Такой непутевой зимы, как в том году, в Сибири давно не видели. После морозов и метелей разом потеплело, а как-то ночью, под шумный сквозной ветер, пошел дождь. С крыш лилось. Заборы наутро стояли черные, снег напитался тяжелой влагой, покрылся сверху жесткой коркой. Гололед на улицах был жуткий, прохожие ходили, растопырив руки, словно по жердочке, а не по тротуару. Машины ползли буквально на ощупь.

Так начался памятный для Андрея день. И дело, которым он занялся, тоже было обычным — Андрей пошел проверять жалобу. В одном из каменных домов плохо топили.

В последние годы на окраине Крутоярова, на пустыре, один за другим стали подниматься трехэтажные дома из белого кирпича. Они скоро заняли весь пустырь и начали подпирать деревянные избы с хлевами, банями, садиками, подпирать и отодвигать в сторону. Меж трехэтажных коробок образовался большой двор с хилыми редкими деревцами и цветочными клумбами.

Сейчас двор, на котором снег был прикатан машинами и обледенел, напоминал большой каток. Андрей осторожно пробрался по краю, вошел в первый подъезд нужного дома. Через несколько минут его окружили сердитые жильцы! Даже принесли и сунули под нос маленький комнатный градусник.

— Да тут еще хоть четырнадцать, а вы вот к учительнице поднимитесь, на третий этаж, посмотрите — сколько у нее. Фукалки изо рта вылетают!

Как мог, Андрей успокоил жильцов, попутно про себя послал сто чертей начальнику коммунхоза, поднялся на третий этаж, позвонил в названную ему квартиру. За дверью играла негромкая музыка, звонок словно спугнул ее, музыка смолкла.

— Вам кого? — на Андрея из проема двери смотрела невысокая темноволосая девушка в коротком домашнем халатике.

Андрей молчал. Перехлесты снега на дороге, маленькая фигурка на обочине, тусклое мерцание лампочки в кабине и — знакомые глаза, из которых лился теплый, домашний свет. Мамин свет.

— Что вы так смотрите? Вам кого?

Андрей молча шагнул через порог и даже чуть наклонился, чтобы получше разглядеть девушку. Она удивленно отступила от него.

— Да вы не бойтесь, — только сейчас догадался заговорить Андрей. — Я по делу.

Девушка пропустила его в узенький коридор махонькой однокомнатной квартирки.

— Я по делу, — повторил Андрей, не отводя от девушки глаз, разглядывая маленькую темную родинку на тонкой и нежной шее. — Я из редакции. Письмо ваши жильцы написали, что в доме холодно.

— А правда холодно. Я возле плитки греюсь. Да вы проходите.

Андрей прошел. В комнате в самом деле было холодно, даже раскаленная электроплитка не помогала. Девушка поправила воротник халатика, закрыла пальцами темную родинку на шее, улыбнулась.

— Пока у плитки сижу — ничего…

Все ясно. Проверка закончились. Пора было уходить, но Андрей сидел на табуретке и не поднимался.

— А вы меня не помните?

— Нет, не помню.

— Мы вас на машине подвозили.

— А-а, это когда пурга была.

— Точно.

— Я к ученику своему ездила… Пока родителей с работы дождалась… Хорошо, что вы попались…

Девушка все время улыбалась, но не губами, а глазами. Они у нее едва заметно прищуривались, и в них ярче вспыхивал теплый свет. Так до боли знакомо он вспыхивал, что Андрей, не отводя взгляда, боялся его спугнуть неосторожным словом или движением.

— А вы, значит, в редакции работаете?

— Работаю. Вы недавно приехали? Я до армии вас не встречал.

— Да скоро уже два года. Мне сначала домик дали возле магазина, знаете, маленький такой? Чуть со страху весной не померла. Коты в подпол залезут, соберутся стаями и орут. Я на кровать с ногами заберусь, дрожу. А потом тоже как замяукаю — думала, разбегутся. А они давай в пол головой биться. И ревут еще сильнее…

Маленький рассказ, видно, вырвался неожиданно для нее самой, и она засмущалась.

— У вас почитать ничего нет? — Андрей взял со стола первую попавшуюся книжку. — Можно, мне эту?

— Неинтересно будет, — мягко улыбнулась девушка. — Это по методике.

Андрей перевернул книжку, прочитал мудреное название какой-то брошюры и сам над собой засмеялся.

— Можно, я к вам так приду, в гости?

Она не удивилась, не запротестовала, просто ответила:

— Приходите. Только по-хорошему. Я пьяных боюсь. Ко мне тут как-то пьяные стучались, я так напугалась.

— Приду по-хорошему. Меня Андреем зовут.

— Вера.

…Он пришел в тот же вечер…

14

Неторопливый, уверенный голос с басовитыми нотками Козырин смог бы отличить из тысячи. Голос своего бывшего начальника Трофима Афанасьевича Кижеватова. Даже по телефону, сквозь треск и шум, через многие километры.

После девяти лет совместной работы судьба развела их: Кижеватова сняли с должности, и он уехал на жительство в город. Козырина же через некоторое время назначили председателем райпо. Он старался как можно реже видеть Кижеватова, а в последние несколько лет они вообще не встречались. Козырин не желал ворошить прошлое — он тоже был причастен к тому, что его бывший начальник худо кончил…

— Поди, удивляешься, чего старик названивать взялся? — басил в трубку Кижеватов и дышал тяжело, со свистом. — Поглядеть на тебя хочу. Будешь в городе — заскочи.

В город Козырин поехал через неделю. Сразу же захватила обычная суета, и он забыл о звонке Кижеватова и о его приглашении. Но Трофим Афанасьевич напомнил сам. Разыскал Козырипа в гостинице, где тот всегда останавливался, и скачал, что ждет в субботу вечером. Отказываться было уже неприлично. Козырин дал согласие. Отправился к Кижеватову вместе с Надеждой.

Такси мчалось по заснеженному городу, облитому ярким электрическим светом. Иногда белую снежную пелену прорывали красные искры от дуг трамваев и троллейбусов, словно вспыхивали зарницы. Сейчас бы выйти из машины, где крепко припахивает бензином, и неторопливо шагать по тихой улице, слушать, как под ногами негромко, словно крахмал, похрустывает свежий снег. У Козырина даже мелькнула мысль остановить такси, но он сдержался. Честно говоря, настойчивые приглашения Кижеватова смущали его. Зачем, для чего зовет, что нужно?

Машина проскочила мост над заснеженной Обью, вильнула в сторону и скоро остановилась возле крайнего подъезда аккуратной белой девятиэтажки. Новый, но уже основательно разбитый лифт со скрипом поднял гостей на шестой этаж. Дверь открыл сам Кижеватов. Увидев его, Козырин растерялся. Бывший шеф еще больше постарел, потолстел и обрюзг. Глаза потускнели, словно выцвели, в них не было прежнего огня, прежней уверенности.

— Ну проходи, Петр Сергеевич. И вы проходите, Надя.

— Вы что, знакомы? — удивился Козырин.

— Да, немного, — смутилась Надежда.

Козырин поморщился, но ничего не сказал.

Жил Кижеватов в удобной двухкомнатной квартире, хорошо обставленной, чистой, но без домашнего уюта, какой бывает в давно обжитых квартирах, где хозяйничают женские руки. Здесь же чистота и порядок были казенные, как в гостинице.

— Я теперь на холостяцком положении, — заметив внимательный взгляд Козырина, пояснил Трофим Афанасьевич. — Супругу похоронил, один кукую. Соседка ходит — прибирает, готовит… Ужин на столе стоит, прошу к «моему шалашу».

Они прошли в комнату, где был накрыт стол. Разговор тянулся вяло, скованно. Кижеватов расспрашивал о Крутоярове, об общих знакомых, Козырин отвечал, но и тот и другой говорили словно через силу, по великой обязанности. Надежда смотрела на них, явно чего-то ожидая.

За окном гуще, напористей повалил снег, такой белый, что его даже в темноте было видно. Кижеватов тяжело, грузно поднялся, подошел к окну, долго стоял там. Не поворачиваясь, попросил Надежду поставить чай, и лишь когда она ушла, вернулся на свое место.

— Как живешь, Козырин?

— Нормально, Трофим Афанасьевич, по-прежнему.

— По-прежнему… Вот и худо. Вообще-то правильно, чуда не бывает.

— Трофим Афанасьевич, о чем вы?

— Извини, Козырин, не надо было тебя звать, но очень хотелось поглядеть, каким ты стал с моей помощью. Ты меня переплюнул, ой как переплюнул. Вспоминаешь хоть, как с Воронихиным мне под зад мешалкой наладили? Глупый вопрос. Да, консервная банка — вот моя судьба: открыли, съели, больше не нужна, и выкинули. Но тебя, Козырин, тоже выкинут, придет время — и выкинут. Запомни это. Больше ничего я тебе не скажу.

«Старый пень, — со злостью думал Козырин. — Позвал сюда морали читать. Что, грехи решил снять, в рай собрался? Дудки, туда таких не пускают. Плохой, видишь ли, я стал. А каким ты сам был? Каким? Не можешь простить, что тебя вытурили из района? А как бы сам сделал на моем месте? А?»

Но вслух Козырин ничего не сказал, только губы под усами брезгливо вздрогнули.

Надежда вернулась из кухни с чаем. Молча выпили по чашке, и Козырин стал собираться. Кижеватов его не задерживал.

Закрыв за собой дверь, Козырин с облегчением вздохнул — больше его сюда палкой не загонишь. Раз съездил — хватит. Что было в прошлом, то было, мертвых обратно с кладбища не носят. И он, Козырин, тоже не понесет.

До моста они с Надеждой дошли пешком, а там поймали такси и скоро были в гостинице, где Козырин занимал хороший номер и куда к нему всегда приезжала Надежда.

Да, черт возьми, невеселый получился визит к Кижеватову. Так и тянуло в прошлое, но Козырин упорно сопротивлялся. Заказал по телефону ужин, а когда его принесли из ресторана, устроил с Надеждой настоящий пир, был к ней необычно внимательным и ласковым. А она все смотрела на него с немым вопросом и ожиданием, как смотрела у Кижеватова.

— Как тебе наш визит? — спросил Козырин. — Одного не пойму — зачем он меня звал? Старая калоша, морали взялся читать!

— Петя, это я его попросила.

— Что-о?

Он вплотную придвинулся к Надежде, цепко ухватил ее за плечо, глубоко заглянул в глаза. Надежда свой взгляд не отвела, не испугалась, только чуть откачнулась.

— Отпусти меня. Я его специально разыскала и специально попросила, чтобы он тебя позвал.

— Зачем?

— Ты ведь не хочешь доживать так, как доживает Кижеватов? А тебя ждет такая же судьба. — Надежда мягко сняла с плеча его руку, обхватила Козырина за голову, торопливо и жадно прижала к себе, захлебываясь от слов, заговорила быстро, сбиваясь, шепотом, прямо в ухо: — Петя, брось свои дела, живи нормально, как все! Иначе у тебя будет только один конец, конец Кижеватова, он одинокий, забытый… Ведь страшно так доживать! Петя! Давай бросим, уедем куда-нибудь! В тундру, в пустыню, к черту на кулички! Я устала за тебя бояться! Устала!

Козырин резко разжал ее руки, поднялся. Всегда спокойное лицо дергалось, кончики усов, поползли вверх, и показались ровные, крепкие зубы, казалось, что он оскалился. Но длилось это какую-то секунду, он тут же провел по лицу ладонью и словно стер внезапный оскал.

— Это было в первый и в последний раз. Слышала? В первый и в последний раз. Иначе… иначе наши дорожки разойдутся. Я живу сам, без советчиков.

Надежда отодвинулась в угол дивана и уже оттуда смотрела на Козырина, который все еще стоял перед столом, словно раздумывал, какую выбрать закуску. Стоял долго, потом обошел стол и сел напротив Надежды.

— Я никогда и никому про это не говорил: Тебе скажу. Одной. У каждого, кто живет и бегает по этой земле, есть своя философия. И у каждого она разная. У маленького человека, который смотрит снизу, она своя, во-от такая, махонькая; у человека, который смотрит сверху, она другая, побольше.

— И ты смотришь сверху… — не спросила, а как бы невесело уточнила Надежда.

— Да, я смотрю сверху. И чем больше смотрю, тем больше вижу внизу маленьких людишек. Жизнь — это конус, вот так, и наверху оказываются только самые крепкие и самые способные. Я все это понял на собственной шкуре. Оставшихся внизу и ненавижу так же, как они ненавидят меня. Они хотят быть такими, как я, но не могут и поэтому завидуют. Кижеватов не удержался наверху, свалился. А ты хочешь и меня стащить следом. Зачем я тогда карабкался столько лет? Вот так. На этом наш разговор закончен, и больше к нему мы не возвращаемся.

Он протянул руку, погладил Надежду по плечу и улыбнулся:

— Будь умницей.

15

Материал о райпо без ответа не остался. В газете появилась «последушка», в которой говорилось, что приняты меры и виновные наказаны. Рябушкин опять читал с выражением и смеялся, придерживая пальцем очки.

— А ты как хотел? — строго спросил Савватеев, выслушав Андрея. — Черкнул сто пятьдесят строк и мир перевернул? Не выйдет, братец, с налету, на дурнинку. Пойми одно — таких, как Козырин, голыми руками не возьмешь. Потеть не один день придется. Кажется мне, не столько за работу их надо критиковать, сколько в душу им влезть. В середку самую. Вывернуть наизнанку и показать. Этого они больше всего боятся, для них это хуже любого выговора. И если мы их с тобой вот так вывернем, дело свое сделаем. И конечно, факты. Любой промах — козырь Козырина, вот видишь, даже скаламбурил.

Андрей ответом остался недоволен. Вообще он был недоволен многим, что происходило вокруг него. Иногда ему казалось, что его закрутило в воронке на крутом обском перекате, вода плотно сжимается, давит, давит со всех сторон и тащит вниз. Руки и ноги натыкаются на вязкую упругость, слабеют. Рвануться бы сейчас одним махом, выкинуть тело на свободное течение, но — в какую сторону? И он крутил, крутил головой, не находя выхода.

Хорошо, что хоть оставались тихие вечера в гостях у Веры. Они становились все более нужными и необходимыми не только ему, но и ей. Чем больше они узнавали один другого, тем больше тянулись друг к другу. С детства лишенный материнской ласки, Андрей постоянно ощущал в душе нехватку тепла, и вот здесь он словно обрел его наконец.

Уходить из маленькой комнатки ему с каждым вечером становилось все труднее, а Вере все труднее было его провожать.

Последний шаг они сделали неожиданно для самих себя. Как часто случается, в обычном, спокойном течении будней они не решились бы еще долго, но подтолкнул случай.

Придя, как обычно, вечером, Андрей с удивлением увидел, что дверь в квартиру полуоткрыта, в квартире темно. Вера в пальто сидела на кухне, прислонившись головой к подоконнику, и плакала. Когда вспыхнул свет, она удивленно подняла голову, увидела Андрея и залилась еще сильнее. На расспросы ничего толкового ответить не могла, только бормотала отдельные слова да отмахивалась рукой. Кое-как Андрей отпоил ее водой, заставил рассказать, что случилось. Вера была не похожа на самое себя. Подкрашенные ресницы потекли, лицо зареванное, некрасивое.

А случилось вот что.

Шло родительское собрание десятого класса, в котором Вера была классной руководительницей. Собрание необычное, с присутствием директора и завуча. Речь шла о ЧП, которое, если по-честному, не было таким уж громом средь ясного неба. Время от времени, с промежутками в два-три года, гром такой на крутояровскую школу падал. Погромыхает, и утихнет.

Одна из учениц забеременела. И упорно не желала говорить от кого. Да теперь уже и не допытывались, поняли, что девчонка с характером. Теперь из этого случая извлекали воспитательный урок для родителей. Директор и завуч держали собрание в своих руках. Вера только сидела и помалкивала, до нее, наверное, очередь так бы и не дошла. Но тут вдруг с первой парты по-ученически поднял руку начальник ПМК Авдотьин и попросил слова. Он не торопился, наклонив голову, говорил тихо, с расстановкой, пытаясь всех приобщить к своей неотступной заботе:

— Вы прекрасно знаете, что у меня две дочери, одна в девятом, другая в десятом. Да… Получше нам надо думать, побольше тревожиться. И родителям и педагогам. Ведь только из-за нашего недогляда такое случилось. Я вот о Вере Николаевне сказать хочу. Вы отличный педагог, мы вас уважаем, ценим, прекрасно понимаем, что вы молодая… Простите, но я буду говорить до конца, раз уж у нас здесь вроде как семейный совет. Так вот. Понимаете сами, у нас тут полудеревня, все на виду. И вот сидят мои дочери у окна и комментируют: вон к Вере Николаевне молодой человек пошел. А потом еще караулят, когда он уйдет. А уходит только за полночь. Ну, все мы люди взрослые, понимаем, что ходит он не только чай пить… Но Для детей-то… Они же ведь подругам в школе рассказывают. Какой пример? Надо как-то незаметнее делать, без афиширования…

Вера сначала слушала, ничего не понимая, не доходило, что говорят именно о ней. Авдотьин передохнул, собираясь продолжать свою речь, но тут Вера по округлившимся глазам родителей, которые смотрели то на нее, то на Авдотьина, вдруг поняла, что говорят о ней. И не нашлась ничего сказать в ответ, только почувствовала, что краснеет. Вскочила и выбежала из класса, где шло собрание, успев еще уловить, как там, за спиной, разом и громко заговорили.

Сейчас, повернувшись к Андрею, Вера между всхлипами выдавливала из себя:

— Он меня… он меня… как какую-то… при всех…

Андрей сморщился. И это ей говорил Авдотьин. Тот самый Авдотьин, который всего несколько месяцев назад чуть не валялся в ногах у Рябушкина. В глазах у Андрея загорелся сухой блеск, ладони вспотели. Еще в детстве ребятишки, даже которые постарше и посильней, если замечали у Андрюхи этот блеск в глазах, улепетывали прочь во все лопатки. Доброго, застенчивого Андрея, если уж он срывался, остановить было нельзя. Оставалось только поскорей смываться; Он взял полотенце, как маленькой, вытер Вере лицо и пошел. После услышанного у него было такое чувство, словно его обшарили грязными руками.

— Ты куда?

— Я сейчас. Одну минутку. Подожди. Авдотьин жил в соседнем доме, в первом подъезде. По окнам, в которых Андрей иногда видел его, сориентировался и точно определил квартиру. Позвонил. Дверь открыл сам хозяин, в пижаме и в комнатных тапочках — видно, готовился ко сну. Андрей, ни слова не говоря, схватил его за воротник пижамы, выдернул на лестничную площадку, тихо закрыл дверь. Поудобней перехватил пижаму, скрутив ее на груди, передвинул Авдотьина от двери и стукнул затылком об стенку. Тот даже не пытался сопротивляться. Может, потому что почувствовал необычную силу, а может, от растерянности.

Часто-часто моргал, словно глаза запорошило пылью. Андрей снова потянул его на себя и еще злее двинул об стенку.

— Ты! — шепотом бросил ему в лицо Андрей. — Ты! Потаскун старый! — Ты что говорил в школе?! Что говорил?!

Человек в пижаме молчал и по-прежнему часто моргал.

И тут в тихом, сонном подъезде взвился крик: