Загадка Большой тропы

— Наташа, ты не знаешь, кто такой Рудаков? — спросил он.

— Рудаков?

— Ну да. Твой отец, когда ему сказали: «Золота у нас нет», — спросил: «А про Рудакова слышал?»

— Нет, не знаю.

Привидения покидают дом

Гриша решил, не откладывая, в эту же ночь пробраться к дому Елизовых. Может быть, ему удастся увидеть загадочные огни. Во всяком случае, он попытается заглянуть внутрь дома через щели ставен Наташе он ничего не сказал о своей затее. Июньские вечера длинные. Гриша едва дождался темноты. Взял с собой фонарик и нож, бесшумно вышел из сарая.

Притихла деревня, освещенная луной; возле заборов и домов лежат густые тени. Монотонно, заунывно поет река; вдалеке брешут собаки; с окраины чуть слышится тарахтение движка электростанции. Кое-где окна домов ярко светятся; над крыльцом сельсовета тускло горит небольшая лампочка, освещая несколько ступенек.

Гриша пробирался по пустынной улице. В двух шагах от него в непроницаемой тени под забором кто-то пошевелился — это корова, напуганная его приближением, сделала ленивую попытку встать на ноги, но снова улеглась и флегматично продолжала свою жвачку. Вскоре Гриша заметил, что в тени заборов и домов, а кое-где посреди улицы лежат коровы и козы (видимо не все хозяева загоняют скотину на ночь в стайку).

В другом месте мальчика окликнул строгий девичий голос:

— Петя, ты куда?

Гриша не отозвался.

— Это, наверно, не Петька, — негромко произнес мужской голос.

Завернув в переулок, по которому они проходили утром, Гриша увидел дом, одиноко возвышающийся на бугре. При первом беглом взгляде на него какая-то неуловимая деталь вдруг создала иллюзию обитаемости дома. Гриша застыл на месте. Долго приглядывался и, наконец, понял ошибку. Как раз над крышей на фоне черно-синего звездного неба повисло небольшое облако, и мальчик вначале принял его за дым, выходящий из трубы. Теперь же, когда он понял этот оптический обман, дом показался еще более зловещим.

Гриша нащупал в кармане рукоятку ножа и, стараясь ступать бесшумно, пошел дальше. Остановился в конце переулка. От Степанова дома его отделяла только пустынная широкая улица, заросшая травой. Свет луны падал на дом из ограды, и стена, обращенная в улицу, находилась в тени.

Тишина.

Гриша собрался уже перебежать пустырь, как со стороны дома раздался неприятный резкий металлический скрежет. Этот звук пригвоздил мальчика к месту. Лихорадочно заколотилось сердце. Несколько минут Гриша прислушивался. Ничего подозрительного. Что это было? Идти дальше он не решался. Если бы вместе с ним был еще кто-нибудь, пусть бы даже Наташа, она хоть и девчонка, а вдвоем все лучше.

Наконец, пересилив страх, Гриша бесшумной рысью пересек улицу и скрылся в тени заплота, огораживающего Степанов дом. Теперь до стены дома оставалось несколько шагов. Гриша прокрался к стене и осторожно стал приближаться к крайнему окну. Вдруг он вздрогнул, и страх холодными струйками растекся по спине — из-под самых ног мальчика выскочила разбуженная коза. Она торопливо отбежала на середину улицы и с нахальным любопытством обернулась в сторону Гриши. Потом, гордо задрав рога, степенным шагом перешла через улицу и улеглась на новом месте. Гриша замер, прижавшись к бревенчатой стене; сумасшедше билось сердце, оглушающе стучал пульс в висках.

Долго внимательно смотрел Гриша на ближнее окно. Решительно сделал еще два шага и прильнул глазами к щели в ставне. Вначале он не видел ничего, кроме пугающей темноты, но, приглядевшись, различил неяркую полосу света, которая падала на пол комнаты из двери, ведущей, по-видимому, в кухню.

«Наверно, лунный свет», — подумал он. Но отчего свет становится ярче и ярче, словно у луны усиливается накал? «Нет, это не луна», — решил он.

Страх пронизывал холодом, заставлял неметь кончики пальцев, гнал прочь от опасного дома — любопытство удерживало у окна. Вдруг он ясно расслышал скрип половиц в доме и чьи-то тяжелые шаги. В то же время в полосу света вынырнула неуклюжая длинная тень, похожая на фигуру человека, но только с непомерно большим горбом. Донесся приглушенный говор. Тень колебалась и становилась то резче, темнее, то туманно расплывалась. Резким ударом по нервам прозвучал негромкий крик:

— Держи, держи! Вот черт!

Не помня себя, мальчик кинулся бежать. Лунный свет искажает очертания предметов: Гриша не заметил небольшой ямы под ногами, оступился и во весь рост вытянулся на земле.

Вокруг стояла невозмутимая тишина и только в ушах все еще гремел незнакомый тревожный голос:

— Держи, держи!

Гриша обернулся лицом к страшному дому: сквозь, щели ставен во всех четырех окнах просвечивало яркое красноватое пламя. Послышался резкий треск — один ставень со стуком распахнулся, и из окна выскочили двое. «Привидения», — пронеслось в мыслях. Все происходящее начинало казаться нелепым сном, и только боль от ссадин на локтях была чересчур реальна для сновидения. Оба человека темными силуэтами замелькали вдоль забора и скрылись за углом.

Потом Гриша увидел их на бугре за изгородью. Там они на миг задержались и неожиданно исчезли, словно растворились в темноте.

А пламя тем временем длинными языками выплескивалось в окна и лизало крышу из прогнившего дранья. Это уже мало походило на волшебные огни.

«Пожар»! — сообразил Гриша.

Подтверждая его догадку, где-то за домами раздался истошный женский крик:

— Караул! Пожар!

А еще через минуту пустынная улица перед пылающим домом заполнилась народом. Гриша вскочил на ноги и незаметно для себя влился в толпу. Тут были мужчины, женщины, сновали ребятишки. Многие повыскакивали на улицу полуодетыми. Какой-то старичок протиснулся к дому и не то огорченно, не то, напротив, обрадованно сказал:

— Загорелась чертова горница!

В другом конце деревни слышались тревожные частые удары во что то металлическое. Люди все прибывали и прибывали. Вокруг горящего дома образовалось вздрагивающее освещенное пространство, за пределами которого темнота была еще гуще. Все, кто подходил, появлялись из нее внезапно. Глаза у людей, ослепленные пламенем, казались огромными, а лица, все время меняющие очертания из-за колеблющихся теней, необычными. Многие в руках держали топоры, багры, вилы. Начали ломать забор. Разгоняя толпу сигналами, подъехала автомашина. На ней стояли бочки с водой, гремели ведра.

— Нечего тушить его. Нехай горит, — громко заявил кто-то.

На крышу ближнего дома взобрались добровольцы, держа наготове ведра с водой, — следили, чтобы огонь не переметнулся на другие избы. К счастью, стояло полное безветрие. В стороне от всех Гриша увидел угрюмое лицо одного из братьев Елизовых, но кого именно, не мог сказать. Елизов безучастно смотрел, как полыхала постройка. Под ногами людей вертелись вездесущие собаки. Среди них Гриша приметил Байкала.

Пожар так и не смогли затушить. Гриша протолкался в хороводе зевак до рассвета. От угрюмого дома остались только тлеющие головешки, когда мальчик, усталый и возбужденный, возвратился на сеновал. О своем ночном приключении он никому не рассказал: боялся — не поверят.

* * *

На следующий день в деревне только и было разговоров, что о ночном происшествии.

— Дедушка, а правда, будто в этом доме по ночам черти водились? — с затаенным смехом в глазах спросила Наташа у конюха Васильева.

— Ты, внучка, не смейся. Не гоже над этим смеяться.

— Я не смеюсь, деда.

— По глазам вижу.

— А кто же дом поджег? — снова спросила она.

— Зачем его поджигать. Сам сгорел.

— Как же может сам загореться?

— Да уж так. Пришло время и сгорел.

Больше от деда ничего нельзя было добиться. И в деревне многие, особенно старики, склонны были думать, что дом загорелся по причине, к которой люди не причастны. Ночной пожар особенно никого не огорчил. Даже Степан Елизов проявил полное равнодушие.

— Что, дом-то сгорел? — спрашивали у него.

— Сгорел, стало быть, — равнодушно отвечал он так, словно ничего другого и не ожидал.

Пожалуй, один только Гриша знал чуточку больше других.

На Большой тропе

Линия деревянных столбов с электропроводами обрывалась у молочной фермы, в трех километрах за южной окраиной Перевального. Здесь граница цивилизации: дальше в горы уходит только конная тропа — знаменитая Большая тропа. Когда-то все село кормилось ею: парни сызмалетства водили в Монголию и Китай обозы низкорослых монгольских лошадок, груженных разными товарами. Постройка железной дороги нанесла непоправимый ущерб жителям Перевального все товары пошли другим, быстрым и дешевым, путем. Пахотных земель вокруг села нет, но старожилы не захотели покидать обжитых мест: кто стал разводить скотину, кто занялся охотничьим промыслом. О былой славе села помнят немногие.

Впереди ехали Павел Осипович и конюх Васильев, сзади всех коллектор Прагин и вновь нанятый рабочий. Остальным места в караване не определены строго, только наказано следить друг за другом, и, если нужно почему-либо задержаться, предупреждать товарищей. Единственный новичок в путешествии Гриша, все остальные — люди бывалые. Даже Наташе трехдневная прогулка верхом через тайгу и горы не в диковинку. Накануне она выплакала-таки у отца разрешение на поездку. Правда, с первым же обратным рейсом она должна возвратиться в село. Отец нередко делал и раньше для дочери подобные уступки.

Гриша сидел на знакомом уже Воронке, который отличался покладистым норовом.

— С него хоть шкуру напрочь снимай — он и ухом не поведет, — говорил дедушка Кузьма.

Однако это мало утешало: снимать шкуру Гриша не собирался, а сидеть поверх вьюка из четырех спальных мешков неудобно. Мальчик все время опасался, как бы не свалиться. К тому же седло вьючное, без стремян. Вначале Гриша обеими руками держался за переднюю луку и вовсе не трогал повод — благо Воронок не сбивался с тропы. Впереди на гнедой кобыле ехала Наташа. Сейчас Гнедуха особенно выгодно отличалась от остальных коней. Все они толстые, низкорослые, неуклюжие, с тяжелой поступью и тихой тряской рысью. А лошадь под Наташей шагала ходко, хотя вьюки на ней не легче, хорошо слушалась узды и радостно переходила на легкую гарцующую рысь.

— На ней до прошлого года председатель колхоза ездил. А сейчас что-то отдумал, взял себе каурого жеребенка, — сообщил дед Кузьма.

Через час-два Гриша освоился и сидел свободнее. Он уже сам управлял Воронком, мог поправить сбившуюся под сиденьем телогрейку, оглянуться назад, отвести рукой ветки, перегораживающие тропу. Верховая езда начинала казаться несложным и даже приятным занятием. А главное, мальчик мог уже смотреть вокруг, на что вначале у него не оставалось времени, все внимание поглощалось стремлением удержаться в седле, не упасть. Тропа то выходила на самый берег, то ныряла в чащу кустов, и нежная душистая хвоя лиственниц мягко гладила руки и лицо. Смолистый аромат леса, смешанный с теплым потным запахом лошадей, казался приятным, необходимым так же, как окружающие скалы и говорливая река.

Путешествия всегда захватывают. Хочется как можно быстрее увидеть то, что скрывается впереди, за очередным поворотом тропы, за гребнем крутого холма, увидеть снова похожие, но совсем иные скалы, другие ручьи, озера, лиственницы, кедры, замшелые камни… Эта жажда видеть и знать новое сильнее любой другой страсти. Она-то и рождает неутомимых путешественников и исследователей.

Нередко приходилось всем спешиваться и идти, держа коней в поводу. В одном месте понадобилось провести лошадей по узкому уступу над отвесным обрывом к реке. Пугливым коням надевали шоры-наглазники из сыромятной кожи. Тропа делалась все труднее, а долина реки — уже. Порой казалось, что дальше пути нет и река выбивается прямо из-под сдвинутых вплотную скал. Но шаг за шагом приближались к тупику, и вдруг открывался поворот, откуда вырывалась река.

Байкал с утра неугомонно носился по лесу. Его лай слышался то в одной стороне, то в другой. Но под вечер пес становился равнодушным к писку бесчисленных бурундуков и каменушек, не обращал внимания на заманчивые запахи свежих следов, а устало брел под ногами Гнедухи.

Мысли Гриши занимал таинственный ночной пожар. Кто были эти двое и зачем они подожгли дом? В привидения Гриша не верил. Неужели все это останется неразгаданным?

В редких местах, где тропа позволяла, Наташа и Гриша пускали лошадей рядом. Гриша не удержался и рассказал о своем ночном приключении.

— И ты ни слова мне, — упрекнула его Наташа. — А еще говоришь: давай дружить. Друзья ничего не должны скрывать друг от друга.

Гриша не отвечал: упрек Наташи был справедливым.

— Ну хорошо, — решила девочка, — с этого дня мы ничего не станем таить один от другого. Согласен?

— Согласен.

На некоторое время им пришлось разъехаться, но как только появилась возможность, они опять были рядом.

— Ты не боялся пойти один? — возвратилась Наташа к прерванному разговору.

— А чего бояться?

Гриша сейчас сам искренне верил, что вел себя в ту ночь бесстрашно.

— Я бы одна не пошла ночью, — призналась Наташа, — разве с Байкалом.

Чаще Наташа ехала впереди; Гриша с легким чувством зависти смотрел на нее, уверенно сидевшую в седле.

Валентина Гавриловна почти все время держала своего поганого коня неподалеку от Наташиной Гнедухи, и Гриша нет-нет да и перехватывал ее внимательный взгляд. Видимо, она беспокоилась за Наташу, не очень-то полагаясь на ее кавалерийские навыки, но не хотела докучать дочери постоянной опекой.

Оказывается, верховая езда тоже утомляет, особенно с непривычки. В конце дня, соскочив с седла, Гриша едва не вскрикнул: от неожиданной боли у него подкосились ноги. Первые шаги сделал неуверенно, казалось, расслабь немного мышцы — и упадешь на землю, подмяв под себя непослушные, войлочные ноги. Стараясь не показать, как ему нелегко, Гриша делал все, что полагается: разнуздал Воронка, развязал веревки и сбросил на землю спрессованные за дорогу спальные мешки. Седло снимать сразу нельзя, нужно только ослабить подпруги.

Остальные устали, по-видимому, не меньше: все молчат. Один лишь Николай, рабочий, нанятый в Перевальном, бодро покрикивает:

— Живее, Петр! Нашел топор?

Немного погодя, в другой стороне снова слышен его голос:

— А ну, держись, милая! — Это относится к сухой сосне. Мелодично звякнул топор, струнным гулом отозвалась сухостоина, и звонкие удары зачастили в сумеречной тишине.

Через полчаса на высоком сухом берегу речки ряд ком выстроились три брезентовых палатки; в нескольких шагах от них из трескучего костра в звездное небо веером сыпались горячие искры, а в ведрах, подвешенных на тагане, закипала вода.

Спать и есть хотелось почти одинаково, но после ужина отупляющая усталость исчезла, и все задержались у огня. Костер теперь горит ровно, не бросая на ветер искр; жарко тлеют толстые головешки, дрожат синеватые языки пламени, тихо попискивают струйки горячего воздуха, вырываясь из сердцевины поленьев.

Конюх Кузьма Прокопьевич Васильев примостился ближе к огню чинить прошлогодние уздечки. Наташа притулилась головой на колени матери; нагретое жаром костра лицо ее разрумянилось, и все веснушки на щеках погасли. Можно подумать, что она спит: веки опущены, лишь в крохотные щелки поблескивают глаза, отражая нервные взлеты пламени, а на губах, словно забытая, осталась улыбка. Валентина Гавриловна не выглядит усталой, она легонько покачивает голову дочери и тонким прутом щекочет ей шею. Наташа сонно отмахивается рукой и просит:

— Не надо мама. Ну, не надо же.

Рабочие, Николай и Петр, молодые парни, оба из Перевального, сидят напротив Гриши. Петр помогает конюху чинить старую упряжь, Николай пытается выстрогать веселку для повара, но получается она у него неровная, корявая.

Еще сегодня утром в первой ночевке в тайге Гриша только мечтал, рисуя воображением костер, темноту, прохладу, лесные шорохи, однозвучный шум реки… А сейчас все это сбылось наяву, и уже нельзя представить себе, как все могло быть иначе.

От первого костра не хочется уходить.

— Завтра раненько тронемся в путь, — предупреждает Павел Осипович. Он снова стал похож на того человека, каким Гриша знал его в городе: те же серые глаза с морщинистым прищуром, подвижные брови, глубокие пролысины, отходящие ото лба в волосы, и знакомая улыбка на сухих губах.

— Дедушка, ты бы про рудаковский клад рассказал, — предложил Николай, обращаясь к Васильеву.

— Рудаковский клад? — переспросил Братов с явным интересом.

— Нет, нет, — решительно воспротивилась Валентина Гавриловна, — пора спать.