Русский вираж. Куда идет Россия?

И для страны вдруг стало ясно, что при диком кадровом голоде, при страшной нехватке профессионалов рабочих специальностей, инженеров, технарей есть переизбыток людей фактически ненужных. А институты продолжают гнать этот революционный поток.

Формируется слой псевдоинтеллигенции, которая берет на себя традиционную роль интеллигенции. Мало и плохо образованные люди, которые не читали того огромного количества книг, которые надо прочесть, чтобы начать судить о России, ее истории, культуре, духе и миссии, берут на себя эту обязанность. Они не знают элементарных вещей – тех же русских философов XIX века, русских социологов, даже русской классики. А все потому, что нынешние гуманитарные вузы не готовят гуманитариев в советском смысле слова.

Конечно, были в советских вузах, как говорится, свои тараканы, в частности, сильнейшая идеологическая накачка, но при всем том давалось крайне серьезное гуманитарное образование. Сегодня молодых людей натаскивают в школе на сдачу ЕГЭ, а в университете – на сдачу госэкзамена, после чего им выдается диплом, который ничего не стоит.

При этом они почему-то считают себя, во-первых, цветом нации, а во-вторых, глубоко образованными специалистами, имеющими возможность и право судить обо всем. Но поскольку они все-таки образованы мало, из них буквально выпирает пренебрежение к остальным, к тем, кто сомневается, кто не уверен, кто предлагает подумать и не спешить. Это люди черно-белого видения, люди, не понимающие сути исторического процесса и темпов исторического развития, но считающие себя вправе, например, подойти и задать вопрос Патриарху, даже не понимая сути того, что он может им ответить.

Нет ничего хуже, чем полузнания. Люди необразованные хотя бы понимают, что отсутствие образования – это их минус. Полуобразованные люди этого не понимают. То, что в них формируется в первую очередь – это уверенность в своей правоте, в правоте своих выводов, своих взглядов. Чем хуже человек образован, тем более категорично он мыслит. Ни нормальный рабочий, ни нормальный интеллигент никогда не мыслят категорично – это всегда особенность полуинтеллигентов, в огромном количестве расплодившихся в современной России и все активнее занимающих места в средствах массовой информации, в культуре и политике.

При этом совершенно очевидно, что, получив эти места, они с ними легко не расстанутся. И страна продолжает оставаться страной полупрофессионалов и непрофессионалов, глубоко уверенных в своей правоте. Говорить с ними бессмысленно. В результате даже при желании набрать квалифицированные кадры в стране, где отсутствует культура роста кадров, становится крайне сложно. Именно поэтому государство вдруг решило применить довольно забавный подход – отправлять молодых людей на оплаченную учебу за границей, лишь бы возвращались, как в петровские времена.

Россия сейчас встала на грань масштабных реформ – фактически их можно сравнивать с реформами Петра I или Александра II. И в этом заключается один из вызовов Путину – ему необходимо подняться на высоту, которой раньше не было.

Страна вождей

Вождизм в политической культуре России

Вождизм – это вечное ограничение российской политической культуры. Что вообще означает это слово – вождизм? Это значит, что, нравится кому-то или нет, но все выстраивается по знаменитой формуле Николая I: «Мне нужны не умники, а верноподданные». Поэтому в том или ином виде оказывается, что у тебя не единомышленники, а те, кто так или иначе тебе близок. И неважно, о ком идет речь.

Люди, которые окружают любого политического лидера, хоть оппозиционного, хоть нет, – это всегда кружок обожателей. В этом плане у человека, который добирается до власти, просто больше возможностей, потому что тут можно говорить об обожании расширенном – не только человека, но и той ауры власти, которая от него исходит.

Вывод из этого получается парадоксальный. В России – и это надо четко понимать – нет, не было и не будет партии власти. Все дело в том, что у партии власти, как бы она ни называлась, нет идеологии. Это всегда фактически становой хребет чиновничества под разными названиями. Любая партия, занявшая большинство на выборах, автоматически станет точно такой же «партией власти». Потому что власть в России, во-первых, всегда чиновничья, а во-вторых, она всегда, если угодно, строится на верности не политическому курсу и идеологии, а лидеру.

Принято считать, что власть к тому же носит сакральный характер в глазах народа, однако с этим можно поспорить, особенно на примерах последнего времени. Классическая русская поговорка «любит царь, да не любит псарь» работает всегда. Какая бы партия ни была у руля, отношение к ней народа всегда будет отношением Рабиновича к советской власти: «Как к родной жене – немножко люблю, немножко боюсь, немножко хочу другую». Поэтому люди всегда будут критиковать, всегда будут считать, что все плохо, потому что начальник не в курсе – а дальше уже можно подставить любой уровень начальства, от директора ДЕЗа или главы райкома в советское время до царя, президента, генсека, кого угодно. Но это все та же вечная вера не в институты, а в людей, которые эти институты возглавляют. Добежать до последней двери, до самого главного начальника – а там, в точности по Маяковскому, бухнуться на колени и, запыхавшись, просить, «чтоб обязательно была звезда».

Вообще, идеальный президент для России – это Дед Мороз. Объяснить его поведение, волю, мотивы невозможно. Он может одарить, может наказать, может потребовать, чтобы ты прочитал стишок, встав на табуреточку. И ты встаешь на табуреточку и, глупо улыбаясь, обязательно о чем-нибудь просишь. И весь ужас в том, что люди, которые вроде и не собирались ни о чем просить, внезапно начинают судорожно подбирать варианты.

Накануне выборов 2012 года, во время прямой линии с народом Владимир Путин, отвечая на какой-то вопрос, сказал, что в России сложился «режим Путина». Такой ответ опять-таки замечательно укладывается в концепцию вождистской системы власти – действительно, сложился персональный «режим», хотя есть и разнообразные другие факторы, влияющие на ситуацию. Одновременно это подразумевает отсутствие системного долгосрочного прогноза, не связанного с личным пониманием ситуации. А ведь всегда нужен «адвокат дьявола», кто-то, кто выступает против.

Путин – спортсмен по духу, он смолоду занимался единоборствами, и по большому счету должен понимать, что спортсмену необходим тренер, который его ругает. Нельзя, чтобы тренер, помощник или массажист постоянно хвалил чемпиона: «Какой ты молодец, ты достиг всего, опять ты сделал все замечательно». Это прямая дорога к проигрышу. Обязательно должен быть кто-то, кто будет его регулярно ругать: «Здесь ты работал не в полную силу, здесь ты недотянул, а вот здесь в принципе нормально, но можно было постараться сделать лучше».

Системный порок российской элиты в том, что она не имеет собственного мнения. В Америке, если ты чиновник – ты, разумеется, поддерживаешь президента. Но огромная часть американского истеблишмента постоянно критикует Барака Обаму: «Ты неправ, ты слабый, ты неправильно сделал то или это». Что делает российская элита? Она пытается быть святее Путина. Российская элита говорит: «Национал-предатели? Сейчас составим списки, всех поймаем. Крым? Нельзя останавливаться! Танки, срочно танки, и сапог в Индийский океан. Что сказал этот человек? Да он скрытый атлантист! С такими надо бороться! Путин называет себя президентом? Да разве он президент? Он венценосец!» Это постоянные страстные попытки зализать, к которым сам Путин относится в высшей степени неприязненно. Надо отдать ему должное – он моментально пресекает славословия в свой адрес. Любая публичная попытка построить культ Путина воспринимается им негативно.

В то же время Путину присуща своего рода «болезнь разведчика». Ему кажется, что кто-то может попытаться им манипулировать. Когда появляется человек, высказывающий свою точку зрения, Путин всегда думает – заплатили ему или нет, есть ли коммерческий или какой-то еще интерес. И значительная часть российской элиты, забегая дорогу самому Путину, торопится сообщить: «Владимир Владимирович, не обращайте внимания, это все проплачено, это или западные пропагандисты, или внутренние предатели, олигархи, пятая колонна. Они возражают не потому, что несогласны – они на самом деле согласны, они тоже так считают, просто им заплатили».

В результате, перед тем как тебя выслушать, Путин начинает гадать, кому это выгодно и стоит ли тебя вообще слушать. А это очень сильно мешает реальной интеллектуальной дискуссии. Кроме того, Путину всегда кажется, что есть простые ответы. Но в интеллектуальных сферах простые ответы редко являются правильными.

Обоснованная конструктивная критика нужна любому человеку, а лидеру в особенности. Как только ему со всех сторон начинают рассказывать о его величии – дела гарантированно пойдут не так. Иными словами, самая большая опасность лидерских режимов в том, что наличие «адвоката дьявола» не подразумевается. Путину как лидеру оппозиция не нужна – но, опять-таки как лидеру, она ему необходима. Этот парадокс характерен для всей российской политической истории, и еще ни разу он не был решен.

Кто-то из русских императоров – возможно, тот же Николай I, – когда его спросили, кто в Российской империи самый влиятельный чиновник, ответил: «Только тот, кто говорит со мной, и только в тот момент, пока он со мной говорит». Вот и все влияние. И как в таких условиях может вырасти оппозиция?

В России после Петра I во главе церкви встал царь, поэтому любой человек, выступающий против царя, обвинялся еще и в богохульстве. Собственно, еще Иван Грозный говорил, что всякая власть от Бога. И наоборот, Лев Толстой, выступавший за реформирование церкви, обвинялся в государственном преступлении. Иными словами, нельзя было быть «за царя и против церкви», как и «за церковь и против царя», – ты неизбежно попадал в эти тиски. Отсюда и отношение к инакомыслящим в России – ты либо государственный преступник, либо сумасшедший.

Однако в чем основная проблема сегодняшней оппозиции? Она выступает только «против» кого-то или чего-то, а не «за». Ей надо бы выступать за народ, но проблема в том, что у нас – оппозиция «Жан-Жака», она не слышит народ, не понимает его чаяний, не является его составной частью. И чтобы выдвинуть нового лидера, ей надо прежде всего понять, какой лидер сейчас востребован.

Не случайно, если мы посмотрим на имеющихся оппозиционных лидеров, то заметим, что все они строят свой образ на антитезе Путину. Раз Путин невысок, то его оппонент должен быть большого роста. Но по сути это политтехнологические лидеры, а не народные. Нельзя войти дважды в одну реку. Путин попытался это сделать, создав себе преемника – Медведева. И нельзя, как мы уже говорили, назвать эту попытку успешной.

Политический опыт Путина по большому счету ограничен – он знает, как он сам пришел к власти, поэтому считает назначение преемника при уходящем в отставку президенте эффективным методом. И в глазах Путина Медведев был достаточно успешен – на тот момент он показал себя весьма эффективным менеджером по сравнению с другими конкурентами. Как говорили люди из правительства, когда надо было решить проблему, Медведев ее решал, а Сергей Иванов собирал совещание о разработке метода решения проблемы.

Вероятно, Путин и сейчас относится к Медведеву как к наиболее доверенному человеку – тот по крайней мере выполнил все условия и передал власть обратно. Но очевидное желание Медведева вернуться во власть может сильно ударить по его реальной политической карьере, поэтому для него было бы гораздо выгоднее сконцентрироваться непосредственно на своих премьерских обязанностях. Реальные успехи на посту премьера значат гораздо больше для дальнейшей политической карьеры, чем любые разговоры на эту тему.

Сегодня в политической обойме появились новые люди – например, Дмитрий Рогозин, который выглядит достаточно успешным вице-премьером. В любом случае можно сказать, что Рогозин, получив гигантский финансовый ресурс, действительно способствовал очевидному оживлению военно-промышленного комплекса, вплоть до того, что вызываются из глубокого резерва пенсионеры, которым говорят: «Платим любые деньги, только приходите обратно на заводы и учите эту молодую гопоту работать», – потому что заказы есть, а рабочих рук нет. И это, в общем, лучший вариант из возможных. В условиях вероятного падения экономики именно военно-промышленный комплекс может оказаться тем самым локомотивом, который протащит Россию через тяжелые времена, – как это и было уже дважды в XX веке.

Что касается оппозиции, то она никогда не совпадает с мейнстримом и, как правило, строит себя по западной модели: люди там поучились, почувствовали себя практически европейцами, а теперь приехали в Россию и внедряют то, что успели узнать. Дальше начинаются совершенно анекдотичные для любого политтехнолога вещи. Избирательные кампании выглядят абсолютной калькой даже не с американских избирательных кампаний, а с сериалов об американских избирательных кампаниях. Обама закатал рукава? Мы тоже закатываем рукава! Обама сфотографировался с женой? Мы тоже фотографируемся с женой! Обама, кажется, расходится с Мишель? Мы, кажется, тоже расходимся с женами! А, Обама еще не развелся? Ну тогда и мы спешить не будем. Даже лозунги выглядят переводами.

Второе направление оппозиционеров – ультранационалисты. Они любят говорить о предательстве национальных интересов, заявляют, что они другие, и выступают от имени русского народа. Тут они начинают путаться: «Мы русские… нет, не так, мы славяне! Христиане! Нет, это еврейское что-то… мы… мы в Перуна нашего веруем!» – и моментально таким образом маргинализируются. Просто в силу того, что у каждого человека, по крайней мере в России, если как следует покопаться в родословной, можно отыскать бешеный набор кровей. И люди реагируют с недоумением: «Стоп, минуточку, давайте все-таки без идиотизма!»

Получается, что мейнстрим представлен властью. Поэтому, как бы себя ни называла партия власти, она фактически является самой консервативной. А кроме того, она до смешного соединяет в себе и левые силы – потому что надо заботиться о социальном обеспечении; и крайне правые – сообразно тем реформам в экономике, которые пытаются осуществлять; и олигархические – в силу того, как разделена российская экономика.

Ведь что такое в России власть? Это мандат на реальные действия. Исходя из этого, партия власти представляет собой разнообразнейший коктейль – в ней одной представлены самые разные политико-экономические течения и направления. По большому счету, идя во власть, человек может для себя выбирать среди такого разброса политических взглядов, оставаясь при этом в той же самой партии или команде, что в американских реалиях он метался бы от самого крайнего демократа до самого крайнего консерватора.

Оппозиции крайне необходимо вырваться за флажки. Вариант первый – войти во власть. Вариант второй и гораздо более важный – выйти из «Жан-Жака». Вся оппозиция по большому счету столичная. Один из авторов этой книги в свое время назвал их «Виртуозы Москвы» – впрочем, на виртуозов они, честно говоря, не тянут, хотя одеты не хуже. Так что оппозиции неплохо было бы приобрести наконец российские корни, выйти за пределы столицы.

Кроме того, пора бы уже понять, что глобальному традиционалистскому русскому мышлению претит постоянный мат от политиков, и неважно, что мы говорим друг другу дома или в дружеской компании. Традиционалистскому русскому мышлению претит ругань со сцены. Заливистое хулиганство арт-формы отталкивает от политиков, а не привлекает к ним, маргинализует их избирателей. Напротив, если бы Александр Проханов был лет на 40 моложе, он сейчас наверняка стал бы одним из самых востребованных политиков в России.

Пора понять и то, что нельзя постоянно рассказывать о том, как все плохо. Как бы плохо ни отзывались россияне, допустим, о полиции, им в большинстве случаев не нравится, когда постоянно кроют матом правоохранительную систему. Потому что куда в конечном итоге люди идут, когда их грабят? Они идут в полицию. И когда полицию день за днем поливают грязью, это в конце концов вызывает раздражение. И то же самое будет справедливо для всего остального.

Серьезным, востребованным политиком мог бы стать Владимир Рыжков – он в свое время поднялся во власти довольно высоко, был вторым человеком в партии «Наш дом – Россия». Система прожевала его и выплюнула, когда он потерял темп. А вспомните, как блестяще начинал Борис Немцов – как он сам говорит, «я в детстве был губернатором», притом одним из самых успешных. Но беда наших оппозиционных политиков в том, что они все не умеют переживать падение, потому что в российской культуре политическое падение – это плохо.

Вот еще интересный момент. Посмотрите на людей, которые называют себя внесистемной оппозицией. Разве есть среди них кто-то по-настоящему внесистемный? Владимир Рыжков был в системе. Борис Немцов был в системе. Михаил Касьянов был в системе. Алексей Кудрин был в системе. Илья Яшин был в системе – в партии «Яблоко». Алексей Навальный был в системе. Маша Гайдар была в системе. Проблема в том, что они ничего не добились. Хотя по отношению к Рыжкову, Немцову и Касьянову это утверждение несправедливо: в свое время они добились много чего, другое дело, что не смогли это удержать.

В России так часто бывает – можно обладать большим потенциалом, но его очень легко растерять. Одна ошибка может привести к тому, что все рухнет. И главная ошибка – когда ты вдруг начинаешь ощущать себя оппозиционером, в течение многих лет находясь у власти. Это, к слову, очень хорошо понимал Егор Гайдар. Заметьте – он никогда не уходил в прямую оппозицию. Фактически он всегда оставался близким к власти – консультировал правительство, например. Он мог что-то критиковать, но в политику больше уже никогда не лез.

Что же получается? А получается, что бросаться бороться против лидерской модели власти со стороны бесперспективно, потому что если народ хочет лидера – то он хочет лидера. А лидер должен слышать народ, и все идеологические размышления и предложения о реформе власти отступают на второй план. Нужен лидер, который сможет бросить вызов Владимиру Путину. Демократическая оппозиция на это не пойдет – для начала, они никогда не договорятся по поводу лидера. Они будут говорить о системных реформах, честных выборах, местных советах, прозрачных бюджетах – но не о лидерстве. Среди них не проводится отбор на «Мистера лидер России 2015–2016». А раз такого отбора нет, значит, оппозиция так и не будет способна бороться с лидерской моделью власти, потому что в России сильного лидера может заменить только сильный лидер.

Кроме того, чтобы успешно пройти через горнило выборов, необходимо быть народным. Такие народные политики в России были – но ни в коем случае нельзя пытаться копировать их, двигаться по их пути. Возьмем Путина – он прошел свой путь, и всё, точка. Следующий должен идти другой дорогой. Любая попытка стать вторым Путиным будет неминуемо проиграна. Следует искать собственную альтернативу.

Унас был путь генерала Лебедя – который не прошел его до конца, однако из всех независимых политиков стоял ближе всех к президентству. Александр Лебедь был в оппозиции и не дошел до вершины власти лишь потому, что пошел на сговор с ней – занял место в Совбезе и кончился как политик, разменяв все за губернаторство. При этом он выглядел абсолютно народным – генерал с мощным голосом, герой, сумевший развести противоборствующие стороны в Приднестровье, – очень цельный и сильный образ.

Вообще есть ощущение, что новое поколение российских политиков придет из военных, которые прошли Чечню или иные горячие точки. В глазах народа это люди, которые имеют право говорить. Сейчас в политике есть несколько молодых ребят, которые не особо на виду, но при этом у них есть прошлое. Многие из них сейчас показывают себя на губернаторских должностях – например, губернатор Московской области Андрей Воробьев, который воевал в дивизии им. Дзержинского и прошел все горячие точки позднесоветского периода. Депутат Госдумы Игорь Баринов – «альфовец», ранен в Чечне, вся грудь в орденах. Депутат Мосгордумы Андрей Метельский – воевал в Афганистане, имеет награды.

Все они уже так или иначе находятся во власти – иными словами, не надо придумывать лишних условий вроде того, что новый лидер должен обязательно появиться ниоткуда, как это было в случае с Путиным. Политики, которые могут быть востребованы временем, появляются из самых разных кругов, в данном же случае речь идет о типе людей, прошлое которых дает им определенные преимущества. В России президент, помимо всего прочего, еще и Верховный главнокомандующий – и в момент выбора этот фактор может сыграть очень важную роль.

Можно ли считать построенную Путиным систему государственного управления российским национальным феноменом? Если посмотреть на историю России, то при всех пертурбациях, политических реформах, революциях и контрреволюциях рано или поздно страна приходила к вождистской – или лидерской, смотря как это называть, – модели. Все время ищется вождь. И от качеств вождя в значительной степени зависит не только эффективность государственной машины, но и ее политические характеристики.

В этом смысле Путин, конечно, продолжает все вождистские тенденции, заложенные в российской политической культуре и историческом опыте. И есть основания полагать, что, даже будь у него желание разрушить эту модель – оно окажется невыполнимым. Мало того, само это разрушение тоже было бы проявлением вождизма.

Как ни странно, столь недемократическая система власти в России складывается в результате определенных демократических посылов. Часто говорят: да, народ такой, он хочет именно этого. С точки зрения либерала это неправильно – как и отношение ко многим идеям или отношение к меньшинствам. С другой стороны, неправильно, чтобы меньшинства навязывали свою волю большинству. Как ни крути, большинство есть большинство – это основа демократии; а большинство в России всегда приводит страну к вождистской модели. И даже если суперлиберальное меньшинство захочет радикальных перемен, вряд ли общественное мнение и политическая культура России позволят это сделать.

Кроме того, нетрудно заметить, что все попытки оппозиции прийти к власти базируются тоже на вождистской модели – просто с другим вождем. Российская оппозиция на своем уровне повторяет сложившуюся во властных эшелонах схему, а уровень атомизированности политических сил доходит уже до совсем неприличного. Последний яркий пример – разборки внутри «РПР-Парнас», где количество членов партии примерно равно количеству лидеров. При этом уровень взаимных обид там зашкаливает, люди не способны друг с другом договориться и выталкивают, как кукушата, одного из создателей партии, человека, который ее зарегистрировал, – Владимира Рыжкова, на деле самого избираемого из них политика.

Приходится признать, что это особенность российской политической культуры. Может быть либо один лидер, либо ничего. Многие соратники того же Навального отзываются о нем как об абсолютном социопате, способном воспринимать лишь восхищение и восторг и не допускающем по отношению к себе никакого критического анализа, не говоря уже о конкуренции – есть только он, солнцеподобный и луноликий.

Что в этом плане удивительно – сравнивая оппозицию и власть, замечаешь, что люди-то во власти гораздо более яркие. Путину удалось собрать довольно мощную команду. Казалось бы, в оппозиции таких должно быть не меньше, но посмотрите на любую партию – там нет обоймы ярких личностей. А глядя на условную партию власти, мы видим сразу целую плеяду харизматичных деятелей – взять хотя бы Сергея Лаврова или Сергея Шойгу. Яркие там даже антигерои.

Зачем нужна идеология

В Конституции РФ установлен запрет на государственную идеологию. С точки зрения здравого смысла это перегиб – нельзя объявлять монополию на идеологию, как это было в советские времена, но впадать в другую крайность и вообще запрещать идеологию бессмысленно – это все равно что вводить запрет на нормальную жизнь. Такой запрет абсурден по самой примитивной логике. Но вот что получается: Путин пришел к власти в 2000 году, после того как побывал на различных административных должностях, нигде не сформулировав свою идеологию, пришел как сугубый практик, тактик, способный повести за собой народ хлесткими фразами вроде «замочим в сортире». Но в плане идей он не предложил России ничего.

Путин всегда отвечал на существующие вызовы, а не рисовал дорогу в будущее. Иногда он пытался это делать – потому что определенный социальный запрос на образ будущего есть, и предвыборные статьи Путина как раз были посвящены тому, как он видит развитие России. Там он попытался изложить некую программу, но по большому счету это никого не интересовало. Всех интересовали его лидерские качества.

Один из авторов этой книги долго критиковал российских оппозиционеров за идейную и идеологическую пустоту, считая, что им следует сосредоточиться на разработке альтернативной концепции власти, но со временем пришел к мысли, что если у власти нет идеологии, то ожидать идеологии от оппозиции тоже по большому счету не нужно. Бороться с властью нужно на том же поле, на каком власть выигрывает у оппозиции, – а это не идеология. В России, с одной стороны, запрещена официальная идеология, а с другой – существует такое разнообразие взглядов, от ультранационалистических до ультралиберальных, что ни власть, ни оппозиция, видимо, не сумеют сегодня получить большинство на идеологическом фронте.

Вдруг стало ясно, что Конституция 1993 года абсолютно не соответствует требованиям сегодняшнего дня. Например, статья 31 о свободе собраний замечательно работает только в том случае, если собираются сторонники власти. При этом либералы приходят в ужас, когда проводится «Русский марш», а националисты точно так же приходят в ужас от одной мысли о возможности проведения, условно говоря, исламского марша.

И в то же время оказывается, что жителей Москвы, например, очень сильно достали уже все марши, какие только возможны. Москвичи говорят: «Ребята, хотите ходить – ходите где-нибудь подальше, потому что нам надо ездить на работу, нам надо, чтобы ходил общественный транспорт и могла проехать скорая помощь, а вы сильно затрудняете жизнь 15-миллионного города, пытаясь ради собственных претензий вывести на улицы несколько пусть даже десятков тысяч человек, которые еще и приезжают черт знает откуда. Это, конечно, замечательно, но не могли бы вы нас оставить в покое?»

В то же время России сильно мешает отсутствие понимания базовых установок в обществе. Именно поэтому страна каждый раз ходит по кругу. И в этом плане Путин интересен как раз тем, что является лидером, который формулирует неполитические задачи.

Путин сейчас воспринимается как лидер консервативного образа мышления. Российские либералы, подбросив повестку дня, раскололи общество на антилибералов и пролибералов. При этом они нарисовали самый неудачный из возможных для себя сценариев, когда проассоциировали себя с теми свободами, которые принципиально противоречат российской патриархальной традиции. Пресловутые гей-браки, гей-парады, усыновление детей гомосексуалистами – весь этот набор вдруг стал темой политических дискуссий, когда в конечном итоге ты определяешь, свой человек или чужой, по вопросу «Ты за гей-парады или против?»

Неожиданно получилось так, что если раньше понятие «западник и либерал» лежало, в общем, вполне в рамках идеологии, то сейчас оно приобрело легкую сексуальную окраску. Дошло до того, что сексуальная ориентация уже фактически определяет политические взгляды человека – как будто представитель гей-сообщества даже при всем желании не может назвать себя патриотом или консерватором (именно консерватором, а не традиционалистом), а приверженец традиционных сексуальных взглядов не может быть либералом. Все понятия вдруг смешались и начали приобретать совершенно иной смысл – или, если угодно, попросту утратили большую часть смысла.

Сегодня в российских либеральных кругах принято наперебой цитировать известное высказывание «патриотизм – последнее прибежище негодяя», вкладывая в него явно отрицательный смысл. Однако если порассуждать на эту тему, стоит обратить внимание на то, что патриотизм назван именно последним прибежищем. Сначала негодяи бегут в другие места. И, как ни парадоксально, ассоциировать напрямую эти два понятия можно лишь в последнюю очередь – даже в соответствии с цитатой.

Что характерно, люди даже не задумываются над тем, что больших патриотов своей страны, чем, к примеру, жители Соединенных Штатов, еще надо поискать. И что один из самых патриотических лозунгов был выдвинут не кем иным, как президентом Кеннеди: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, – спроси себя, что ты можешь сделать для своей страны». При этом никому не придет в голову обвинить президента Кеннеди в том, что он мерзавец – по крайней мере, если не рассматривать с точки зрения морали его отношения с Мэрилин Монро, – и уж точно никому не придет в голову сказать, что США страна негодяев, потому что американцы более чем патриотичны.

Но почему-то, когда в России человек заявляет, что он патриот, слышатся саркастические замечания: «Ну да, когда родина тебя грабит, она начинает говорить о патриотизме». Хотя, опять-таки, та же Америка постоянно говорит о патриотизме, но при этом своих не грабит. То есть все время подсовываются ложные цели. Для патриархального российского большинства – бесспорно, пассивного, не желающего быть втянутым в активную политическую жизнь, – эти оскорбительные лозунги звучат крайне неточно и неправильно.

Гигантское отличие Путина от оппозиции состоит в том, что Путин говорит на языке этого патриархального большинства, понимает его, апеллирует к нему и очень четко попадает в национальный характер. Наши либералы все время пытаются пугать чужими лозунгами. Стоило случиться майдану на Украине, как они тут же вышли к столичному Замоскворецкому суду с лозунгами «Банду геть!» и «Да здравствует майдан!» – тем самым опять-таки вызывая отторжение у подавляющего большинства своих потенциальных избирателей. Потому что все время привносят в Россию чужую модель.

В идеологическом поле бороться с Путиным было бессмысленно, там оппозиция заведомо проигрывала – поскольку ее противник на это поле даже не выходил, не предлагал никакой идеологии и по большому счету ни за какую идеологию не стоял. Когда же он все-таки вышел, то вышел скорее на поле морально-этическое – и, похоже, оппозиция была к этому совсем не готова.

2013–14 годы стали годами больших потерь в общественном мнении именно потому, что морально-этические качества не были предметом дискусии оппозиции с властью. А когда власть сделала первый шаг – пусть искусственно, вынужденно, под влиянием Запада, – она вполне закономерно стала сильно выигрывать. Тем более что многие деятели оппозиции, при всем к ним уважении, в моральном плане вряд ли могут быть примерами.

В свою очередь, формулируя то, что можно назвать квазиидеологией – в терминах отношения к социальным меньшинствам, к традиционным семьям, к той или иной религии, к воспитанию детей, к преподаванию в школе определенных предметов, – власть превращает идеологию в разговор о темах, которые понятны любому, даже самому малообразованному гражданину России.

Повторим, не власть это придумала – она тут работала вторым номером. Но она гораздо чаще говорит на языке, понятном простому россиянину, чем оппозиция со всеми своими рассуждениями о свободе и либерализме, заумными теориями прибавочной стоимости, объяснениями, как нужно строить бюджет и сколько брать налогов. И неважно, кто сколько украл и кто коррупционер. Люди просто идентифицируют – свой или чужой. Критерий простой: «Ты в Бога веришь или нет?» А если ты говоришь не «церковь» а «РПЦ», или называешь Патриарха Гундяевым, включается механизм отторжения. Не играет никакой роли, кто, по большому счету, в данный момент занимает пост Патриарха. Просто сразу формируется отношение: ты – чужой. Ты свой в «Жан-Жаке», но чужой для народа.

Повестку дня сегодня диктует власть. Она креативней. Она предлагает какие-то гигантские проекты и все время их реализует. А активность в ответ на эти проекты все время очень предсказуема. Но дело в том, что построить олимпийский кластер интересно. Провести Олимпиаду интересно. Выиграть кучу медалей интересно. А попытки на этом фоне кричать «украли столько-то», «украли то и это», «посадили двух экологов», «а почему не рассказали про трагедию черкесского народа» вызывают у большинства людей одну реакцию: «Сколько можно? Да мы гордимся тем, что наши ребята взяли первое место, 13 золотых медалей!»

И получается так, что одни реально делают, а вторые все время повторяют: «Воруют, воруют, воруют…» Дальше работает простая человеческая логика: если все своровали, то на какие деньги построили? И возникает своего рода когнитивный диссонанс, когда с одной стороны за власть выступают уважаемые западные эксперты типа президента МОК, а против начинают кричать те наши, от которых, как от оппозиции, в общем-то, ждешь какой-то позитивной повестки. Спрашиваешь: «А предлагаете-то вы что?» И тебе на полном серьезе заявляют, что надо было не Олимпиаду проводить, а каждому раздать по мини-айпаду. Такое ощущение, что человек вообще не понимает, о чем говорит.

Любая страна, какой бы она ни была – демократической или антидемократической, – борется за право проведения Олимпиады отнюдь не по экономическим соображениям. Одна из задач власти – это пиар страны. Олимпиада – это блестящий пиаровский проект, и Россия его провела с большим успехом.

Заметьте, как этот проект неожиданно похоронил тему коррупции при строительстве объектов. Опять же, почему? Потому что критики, убежденные, что никто не будет всматриваться в документы, пропустили момент, когда власть научилась с ними бороться, причем их же методами. Власть стала в ответ читать антикоррупционные доклады и над ними издеваться, говоря: «Вот здесь неточно, здесь неправильно, вот этот объект включили в список, а он не имеет отношения к олимпийской инфраструктуре. А тут вы вообще о чем?» Доходит до того, что, казалось бы, либеральные СМИ, ранее дружно поддерживавшие эту тенденцию, вдруг стали задумываться: «Постойте, а может, действительно какая-то чушь написана?»

Нетщательность подготовки сводит на нет все усилия критиков. А самое главное – это неинтересно. Вот нашли дачу одного, дачу второго, дачу третьего. А дальше-то что? И так все знают, что у нас много богатых людей. Незадекларировано? Но кого этим сейчас удивишь? Можно подумать, у нас все всё декларируют.

Люди устали от этих разговоров. Сложилось определенное равновесие, в борьбе с коррупцией установился вечный пат, и общество во многом потеряло интерес к проблеме. Нет драйва, нет драмы. Это тоже нехорошо, но тем не менее коррупция сегодня – отнюдь не вопрос идеологии. Власть подходит к проблеме с практической стороны: вот есть воры, есть люди, которые не декларируют имущество и доходы, есть чиновники, которым надо прижать хвост, а есть чиновники, которым позволено больше, чем другим. А оппозиция пытается все перевести в идеологические рамки борьбы с «режимом Путина» и проигрывает. Тем более что «держи вора!» чаще всего как раз кричат персонажи с очень неоднозначной репутацией. Одно дело, когда о коррупции говорит академик Сахаров, а совсем другое – люди, сами много лет отработавшие в правительственных структурах и никогда не отличавшиеся безупречной репутацией.

Российская государственность: Механизм со смещенным центром тяжести

В России так и не сложилась система государственного управления, которая не реагировала бы на смену первого лица – как это происходит во многих странах, где государственный механизм сбалансирован. Смена президента или первого министра не влечет там за собой крутого поворота на новый курс. В России же, при вождистской системе власти, любой лидер имеет практически монопольную возможность повернуть страну в любую сторону, в какую ему покажется правильным повернуть. И поворачивали – достаточно почитать школьный учебник истории.

При этом нет никаких компенсирующих механизмов – ни сдерживания, ни балансирования, ни даже объяснения этого поворота. От личных качеств и предпочтений конкретного вождя зависит все, что происходит в стране. Если вождь демократ – то и власть более-менее демократическая; если он авторитарен – власть более-менее авторитарна; если лидер националист – власть неизбежно приобретает национальную, этническую окраску; если он религиозен или, наоборот, атеист – то по всей стране очень быстро распространяется соответствующий сигнал. Отсюда существующая системная проблема с переходом власти, с выбором нового царя, президента или генсека, когда приходится зачастую идти на компромисс, искать преемника, договариваться, и все это иногда приобретает карикатурный характер.

К слову, один и тот же вождь может успеть сильно измениться за время своего пребывания в Кремле, и мы не ошибемся, если будем, например, говорить о разных обликах Владимира Путина в разные моменты его нахождения у власти. Что делать с политической системой такой страны? Хороший вопрос. Можно ли выстроить демократическую политическую систему, если в конечном итоге от нее мало что зависит? Система обслуживает лидера. Лидер, в свою очередь, реализует положение Конституции, гласящее, что источником власти в стране является народ – а народу нужен лидер.

Похоже на замкнутый круг. Может быть, задача тогда заключается не в реформе власти, а в обеспечении адекватности лидера? Ведь сила того или иного руководителя очень заметно зависит именно от его адекватности, от его возможности чувствовать политический и идеологический запрос общества на то, какой человек сегодня нужен во главе страны

Как известно, самая предсказуемая черта российской власти – это ее непредсказуемость. В мире это воспринимают очень плохо. Россия в этом смысле непонятна для большинства западного мира, да и восточного, пожалуй, тоже – в Азии предсказуемость ценится еще больше, чем в Европе. Не зря символом России стал медведь – это одно из самых непредсказуемых животных, он может быть ласковым Винни-Пухом или злым и агрессивным хищником. Поэтому мир не может просчитать действия России, да и сами россияне часто чешут в затылке, говоря: «Ну да, умом Россию не понять». И все же такова объективная реальность, с которой мы имеем дело.

Один из авторов этой книги был неприятно удивлен тем, что президент Путин, в свое время объявив о возможности войны с Украиной, вначале объяснил все Бараку Обаме, потом объяснил все Ангеле Меркель, объяснил все Франсуа Олланду, объяснил все генеральному секретарю ООН, но долго ничего не объяснял ни своим избирателям, ни Совету Федерации, куда даже не явился лично просить разрешения на ввод войск, ни тем более Думе. Со стороны ситуация выглядит совершенно ненормальной – ведь, если и надо кому объяснять, то в первую очередь российским гражданам, а потом неплохо бы и гражданам Украины разъяснить позицию России в этом вопросе.

На деле же никто не понимает, что происходит на самом верху – хотя президент, возможно, и считает, что все предельно ясно. Более того, мы видим, что в его силах повернуть ситуацию в ту или иную сторону, и никто больше не в состоянии это сделать. Почему руководителю страны в России постоянно оказывается доступен такой объем власти? Он может сам объявлять или не объявлять войны, сам подключать или не подключать армию, сам принимать решения об оккупации – или освобождении, если угодно, – соседних государств, объявлять холодную войну и т. п. То есть по закону-то не может – но на практике мы видим, что все именно так и происходит.

Этот разрыв между законом и реальностью очень интересен. Дело в том, что понятийно Путин уже все объяснил. Через средства массовой информации нам сообщили: русских бьют, фашизм наступает, власть в Киеве захватила хунта – как принято стало называть этих людей, хотя военных там не видно, – бандеровцы во власти. Другое дело, что информация сегодня и подается, и воспринимается так, как нужно конкретным людям. Это один из элементов современной войны – когда мы верим той информации, которой хотим верить, и объявляем пропагандой ту, которой верить не хотим. Но вопрос в другом. Неправильно утверждать, что власть лидера никем и ничем не контролируется. В России всегда существуют очень тонкие взаимоотношения между кумиром и толпой. Есть ожидающая толпа – народ. И есть уровень ее ожиданий.

В самом деле, антироссийская риторика на майдане звучала постоянно. Вся украинская революция была построена на жуткой антироссийской риторике. Отрицать этого нельзя. Антисемитская риторика тоже была. Партийные марши со свастиками были. Портреты Бандеры и Шухевича были. И у народа моментально просыпается историческая память: «Ах, они хотят наш флот выгнать? Из нашего русского города? Из нашего русского Крыма, который Украине отдал Хрущев? Что же это за президент, который отдаст наш Крым и наш Севастополь? Это что, повторение поражения в Крымской войне XIX века? Не бывать такому!» Путин попросту не мог не ответить на этот посыл.

Но представим, что та же самая толпа дальше заявляет: «Молодец, здорово, сейчас мы всем наваляем». И тут начинается вторая часть истории – санкции. Некоторое время эйфория продолжается, слышатся крики: «Нам наплевать на санкции, мы патриоты, все здорово». Потом вдруг бюджет перестает получать деньги. Время идет, а денег нет. Надо платить зарплаты, а зарплаты падают. Привычный образ жизни разрушается. Из страны не выедешь. Товаров нет. Услуг нет. Народ говорит: «Какая, к черту, Украина? Зачем мы туда полезли?» – и возникает дикое негодование и недовольство кумиром. Поэтому, к слову, главная способность, которая требуется от людей на самом верху, – они всегда должны уметь достать кролика из шляпы.

Зеркало для России

В поисках героя

Рано или поздно, анализируя хитросплетения политической и общественной жизни в стране, приходишь к достаточно тревожному выводу: как бы ни мерили себя россияне, в какое бы, условно говоря, зеркало они ни смотрели, это зеркало всегда находится вовне. Своего собственного, национального зеркала у страны нет. На самом деле, нетрудно догадаться, почему так получилось – потому что нет однозначного, устоявшегося взгляда общества на собственную историю. Россия потеряла реперные точки своего исторического пути.

Попробуйте ответить на вопрос: есть ли в российской истории абсолютные герои? Люди, образы которых прошли через все передряги политических пертурбаций, преодолели крутые повороты судьбы, истории и власти и не потеряли своего значения? С высокой степенью убедительности можно назвать такими героями русских святых – Серафима Саровского, например. Однако по большому счету эти исторические фигуры просто боятся обсуждать, к тому же большинство людей мало что о них знает. Да и находятся они, если угодно, вне политического контекста, олицетворяя собой как раз-таки уход от мирской жизни.

Есть герои Великой Отечественной – но и они вызывают сегодня неоднозначную реакцию. Понятно, что за всем этим стоит определенная историческая концепция. Уже опошлен подвиг и панфиловцев, и Зои Космодемьянской, и Александра Матросова. Уже и на маршала Жукова вылили ушаты грязи – да, собственно, на всех, на кого смогли дотянуться. Уже и не ясно, кто войну-то выиграл. Уже и Красная армия – армия не победителей, а насильников. Да и Кутузова упрекают в том, что он сдал Москву, и говорят, что Багратион или Барклай де Толли были более талантливыми военачальниками, а Лев Толстой в своих книгах извратил историю Отечественной войны 1812 года, сделав Кутузова главным.

Пойдем дальше. Александр Невский? Он тоже какой-то не тот герой. Надо сказать, правда, что историки и в самом деле не усматривали в деяниях Александра Невского особого героизма. Героизация его образа произошла в конкретной ситуации – накануне Второй мировой войны, когда поступила команда снять патриотический фильм. Иосиф Сталин заложил в основу фильма определенную идеологическую концепцию, а режиссер Сергей Эйзенштейн и актер Николай Черкасов блестяще справились с задачей.

Может быть, Иван Грозный? Да что вы, помилуйте, разве можно воспринимать его как национального героя? Собственно, и Петр I – под очень большим вопросом, хотя он и повернул страну в новое цивилизационное русло. Иными словами, получается, что признаки героизма в российской истории в большинстве случаев не связаны с развитием, с реформаторством, и уж тем более не становились героями люди, которые продвинули страну вперед по пути эволюционного развития.

Можно было бы назвать героями первопроходцев, осваивавших Сибирь, – но и тут смотря для кого они герои. Ермак добавил стране территорию – чем не герой фронтира, причем по вполне американским меркам! Но если смотреть внимательнее, заметим, что Ермак был попросту бандитом. Да и присоединение земель само по себе вряд ли можно считать признаком героизма. Тот же Иван Грозный колоссально расширил территорию современной ему России. Притом те, кто с ним боролся, были не меньшими героями – но их практически никто не помнит, за исключением профессиональных историков. Остались неизвестными героями и церковники, противники Ивана Грозного, которые были им уничтожены.

Кроме того, Россия – страна многонациональная, поэтому у каждой нации по идее должны быть свои герои. И тут все вообще запутывается. Начнешь восхвалять Ивана Грозного – и запнешься о взятие Казани или Новгорода. В летописях мы читаем, что река Волхов, на которой стоит Новгород, стала красной от крови, а побоище при взятии Казани для татар является одной из самых страшных страниц истории. Для кого-то герой Алексей Ермолов, а для народов Кавказа он палач, проклятый персонаж. И наоборот, более позитивный для Кавказа деятель – Иван Паскевич.

В сфере политики общество раз за разом поляризуется по одной той же линии – диктатор или не диктатор. Наше историческое сознание всегда идеализирует диктаторов и очень не любит государственных деятелей. Все попытки поднять государственных деятелей на щит и сделать из них героев, начиная от Алексея Михайловича Тишайшего и заканчивая Михаилом Сперанским, Петром Столыпиным или, из относительно последних, Алексеем Косыгиным, обречены на провал. В памяти остаются совсем другие люди – кровопийцы и душегубы. Иван Грозный, Петр I, Иосиф Сталин. А Никита Хрущев, пришедший после Сталина и раскрепостивший страну, остался в истории анекдотом – не как автор оттепели, а как инициатор «слякоти» и человек, жестко ассоциированный с кукурузой.

Россияне гордятся своей литературой – и вообще культурой. Поэтому у нас в число предметов национальной гордости вошли писатели и прочие деятели искусств. Им прощается то, что не прощается остальным. Никого не волнует сексуальная ориентация ряда звезд балета или создателя «Русских вечеров» в Париже. Или вот абсолютно русский герой – Федор Шаляпин. Анна Павлова. Майя Плисецкая. Галина Уланова. Все это персонажи, не вызывающие никаких сомнений. Конечно, нельзя назвать их в полном смысле героями, но они по крайней мере бренды. Есть у нас и герои науки, герои освоения космоса, на которых тяжело бросить тень, сколько ни пытайся, – Королев, Циолковский, Гагарин. Но опять же это другое направление и другая тема.

И все же вернемся опять к политике. Выясняется, что был в России человек, оказавший бесспорное влияние на весь ход мировой истории, – Владимир Ленин. Единственный мыслитель, который, нравится нам это или нет, сформулировал идеологическую, мировоззренческую концепцию, которая определила развитие всего XX века и фактически в том или ином виде была доминирующей.

Что интересно, Ленина наше общественное сознание сейчас тоже выкинуло – хотя он за крайне недолгое время своего реального правления абсолютно изменил весь мир. Не будем сейчас рассуждать о знаке этих изменений – плюс или минус. Бесспорно то, что ни один российский политик никогда не производил такого глобального потрясения, как Ленин. И на Западе, как ни парадоксально, он остался знаковой фигурой, одним из главных идеологов XX века, человеком, изменившим ход развития человеческой цивилизации. А здесь его активно вычеркивают, при этом совершая большую ошибку – зачем отдавать наследние Ленина непонятно кому?

Почему это ошибка? Потому что благодаря Ленину, нравится это кому-то или нет, Запад сейчас живет так, как он живет. Ленин напугал буржуазию настолько, что она наконец осознала необходимость договариваться, создавать социальные пакеты, развивать гражданские институты. Посмотрите на количество социал-демократических партий, в разных вариантах действующих в мире, посмотрите, в скольких странах эти партии находятся у власти или находились в XX веке.

Напомним, что тот же Муссолини во многом вылупился из русской социал-демократической мысли – именно в рамках ее он получил образование и в дальнейшем уже от нее отталкивался, пытаясь, если угодно, идти по третьему пути, мимо социал-демократии Ленина и национал-социализма Гитлера. А Гитлер, в свою очередь, отталкивался от коммунистической идеи, создавая ее антипод. Так что Ленина и тут можно считать первоисточником.

При этом не надо смешивать Ленина и Маркса – Маркс ограничился экономической теорией, Ленин же разработал самое до сих пор актуальное пособие по захвату власти в стране. Можно спорить о том, сделал он это вместе с Троцким или нет, сути это не меняет: ленинская теория революции и практика создания партий оказались работающими до сих пор. И большая ошибка России как раз в том, что мы пытаемся анализировать день сегодняшний, откидывая гигантское историческое и политическое наследие, накопленное в начале XX века.

Сейчас иногда печально осознавать, что ни одна из противостоящих сторон не знакома с ленинианой. Когда видишь очередной майдан, поражаешься тому, как все повторяется и как судьба людей, захвативших власть, идет буквально шаг за шагом по тем канонам, которые если и не были прописаны в учебниках, то были продиктованы жизнью. И удивляешься – до какой же степени люди ничего знают, ничего не помнят и ничего не понимают.

Когда Ленин создавал свою теорию партии и разрабатывал социал-демократическую идеологию – еще до разделения РСДРП на большевиков и меньшевиков, – он на самом деле создал глобальную концепцию, которая в мире потом проявилась в разных вариантах. Большевизм и троцкизм, сыгравшие в XX веке огромную роль, обладали рядом почти непримиримых противоречий, но все это были элементы одной ленинской теории.