Помоги проекту - поделись книгой:
Ивану было неведомо, что такое склонность к садо-мазо, особенно у животных, поэтому он продолжал унижаться перед соседями и просить их забирать Бедняжку к себе на пмж каждый раз, когда он заставал внука у пенной ванны с котом на руках, обнаруживал кошачью миску, наполненную свежевыкопанными червями, предназначенными для насильственного кормления животного, натыкался на дико орущий под ногами, черный, прорезиненный мешок из-под старых сапог… Всякий раз кот снова оказывался в милом ему плену. Он сам хотел, чтобы над ним издевались, а может, это и была его интересная, наполненная приключениями и опасностями, настоящая жизнь.
Предметом изучения для Матвея был не только кот. Мальчик с интересом наблюдал, взлетит ли стрекоза без крыльев, по очереди отрывая одно за другим; вылупится ли цыпленок из вареного яйца, если оно будет высиживаться привязанной за окорочка несушкой; какая из двух половинок червяка быстрее проделает дырку в яблоке… Немного позже Мотя пристрастился к ловле и изучению лягушек, причем изучал он их совершенно натуральным садистским способом, надувая через трубочку. За это тоже был порот неоднократно. Почему-то во время порки Матвей не чувствовал агрессии, исходящей от деда. Тот порол как бы по обязанности, а на самом деле любил пацана и, кстати, сильно переживал, если чувствовал, что приложил к наказанию излишние усилия.
– Больно? – спрашивал Иван внука, как бы извиняясь.
– Не-а, – выкрикивал непоседа, натягивая штаны на ходу, видимо, уже наметив следующую жертву. У Матвея было огромное количество дел. К тому же на следующий год ему нужно было идти в первый класс.
Иван с тоской думал, как же такой резвый парень высидит 45 минут на одном месте… И еще он переживал, что с момента поступления внука в школу он будет видеть его всего полдня. Дед любил парня до смерти, как когда-то непутевую дочь Зойку.
6. Георгий
– Ну вот, – укладывая хрупкую ношу на жесткую спартанскую кровать, приговаривал Георгий, – это – твоя гостиница на ближайшее время, а может на всю жизнь.
Пашка, запыхавшись от быстрой ходьбы, появился в проеме и оперся обеими руками на косяки, чтобы отдышаться. Он услышал последнюю фразу извозчика и гневно прошептал:
– Ты что сказал сейчас?! Зачем я ее сюда привез? На всю жизнь я ее мог бы и в Москве оставить, там конечный срок – две недели, хотя бы на лекарствах без мучений продержалась. А ты, что ты имеешь в виду? Давай, зови сюда вашего хваленого колдуна, прямо сейчас зови!!! – Пашка чуть не поперхнулся слюной, когда ямщик поднял на него прозрачные глаза.
– Нет здесь никаких колдунов, Шило, – спокойным голосом отчеканил он. – А если ты искал колдунов, то к ним и поезжай.
Пашка забыл, что надо соблюдать тишину. Он немного занервничал под взглядом странного возничего, но сдаваться не собирался:
– Слушай, ты, водила лошадиный, я не для того сюда ехал и искал это проклятое место, чтобы и здесь завтраками кормили. – Шило медленно наступал на мужика, стоящего в двух шагах от кровати, на которой, распластавшись в забытьи, лежала Евгения.
Пашка привык, что в его жизни не было авторитетов, он либо добивался цели, либо был готов умереть. Возничий был повыше ростом и шире в плечах, но старше и неповоротливей, размеры препятствия никогда не останавливали Пашку перед боем. Пашкина агрессия и скорость почти никогда не оставляли противнику шансов для победы. Тем более что он был мастером спорта по боксу. Шило уже анализировал, с какой стороны он нанесет удар, если вдруг гигант бросится в атаку. Тот, однако, не проявлял никаких признаков испуга или агрессии. Он просто смотрел прямо в переносицу разъяренному Пашке. Отступать было не по понятиям, Шило продолжал двигаться на врага, но более мелкими шагами. Когда до цели осталось сделать пару движений, а та по-прежнему не реагировала на злобный выпад, Пашка вдруг почувствовал, как его накрывает огромная туша, правая рука оказывается завернутой за спину, а лоб упирается в стену.
Спокойный голос над головой произнес, даже как будто ласково:
– Послушай, Шило, не мешай мне работать. Я же сказал, завтра приду. Сделаю все, что могу. Я по-другому не умею. – Он продолжал удерживать Пашку в унизительной позе.
Пашка растерялся от неожиданности.
– Так ты и есть доктор? – только и смог вымолвить он.
– Я и есть. Ложись, отдыхай. – Георгий ослабил хватку. – Давай, выбирай, где будешь спать: на раскладушке здесь или в соседней комнате? – Он отпустил руку.
– Да уж лучше на раскладушке, – автоматически ответил Шило. Он был поражен.
– Ну вот и хорошо. Спокойной ночи, – пожелал мужик и неслышно вышел из комнаты. Шило некоторое время постоял в растерянности, проклиная все на свете. Зачем он, идиот, поддался на эти дурацкие россказни про чудеса, зачем он заставил Женю вытерпеть тягостную дорогу, когда она и так находилась при смерти, зачем вообще мешать человеку проживать и заканчивать свою жизнь так, как ему положено судьбой… Нет, все это – полная чушь, бред. Если бы не Анька, он бы ни за что не поволок Евгению умирать в это забытое Богом место, глушь, где и «скорую-то» не найдешь днем с огнем. Весь этот бабский бред – ясновидящие, целители, гадалки, хиллеры… Какой же он дурак! Правду говорят, любовь делает человека слепым, глухим, а по Пашкиному мнению, еще и тупым. Он, видимо, потерял разум, когда отказался от услуг дорогущей американской клиники в столице, где хотя бы условия и уход были соответствующими. Почему он поверил этой кареглазой медсестре Аньке, которая, может, уже сейчас уложила на оплаченное место своего обреченного папашу. Его она почему-то не отправила к этому волшебнику Изумрудного города. А теперь – пожалуйста, пациентка съехала, место оплачено и свободно!
Пашка уже ничему не удивлялся, он прекрасно знал, что в современном мире позиции благородства, честного слова, ответственности и бескорыстия сильно отодвинуты на задний план. Недавно он услышал от близкого товарища фразу: «Репутационные издержки никого не волнуют» и крепко задумался. Так и не сумев найти ответа на вопрос «что это такое», Пашка попросил у друга разъяснений.
– Ну как, – ответил друг, – раньше существовала просто репутация, понятие железобетонное. Если у тебя нашлась пара-тройка рекомендаций от проверенных в бизнесе и в житейских вопросах людей, – ты мог обратиться к кому угодно и за чем угодно. Люди делали несколько звонков, получали отзывы и понимали, что рекомендация – это отвечать за базар. Если ты поручился за своего знакомого, значит, принял на себя обязательства, конечно, в случае непорядочности этого знакомого. Взял в долг, попросил лодку на выходные, дачу, в дочку влюбился и так далее. В сущности, жизнь по понятиям и репутация – одно и то же. – Друг задумался. – Ну, раньше так было.
– А сейчас? – заинтересовался Пашка. Он думал, что так и должно быть. Но приятель его разочаровал своим ответом:
– Сейчас все пытаются как-то сгладить, дать фору, что ли. Наверное, чтобы тебя не считали полным моральным уродом, если ты не соответствуешь понятиям. Смотри сам: уже немного можно жить двум мужикам (типа один раз – не пидор), брак бывает уже семи или восьми видов (все для того, чтобы в принципе он существовал), подмоченная репутация (а на самом деле люди из-за этого раньше делали харакири и стрелялись на дуэли) называется просто репутационные издержки. То есть репутация в целом такая же прекрасная, просто человек пару раз обосрался, но это можно не засчитывать… Понятно?
– Понятно, но не очень, – кивнул Пашка, но вдруг резко изменил мнение: – Хотя нет, мне не понятно.
Шило, несмотря на крутой нрав, любил, когда все жили по-честному, или по понятиям. Не бери в долг, если отдать не сможешь; не болтай лишнего; отвечай за базар; не бей лежачего; не будь рабом инстинктов; не иди на поводу у баб; блюди ответственность за своих близких. Вот и все, что требовалось, по мнению Пашки, чтобы считать себя порядочным человеком и настоящим мужиком. Это мировоззрение сложилось как раз от того, что своего отца Пашка никогда не видел. Его воспитали мужики.
Шило отвлекся от воспоминаний, вернувшись в настоящее. Да, условия не очень, – подумал он, оглядевшись.
У стены стояла сложенная раскладушка, рядом с которой прямо на полу лежала аккуратная стопочка постельного белья. Неподалеку ютился прибитый к стене рукомойник с алюминиевым поддоном, где одиноко коричневел кусок неровного коричневого мыла на помятом алюминиевом блюдце. Пашка не верил, что он мог попасть в такие условия для того, чтобы вылечить самого дорогого ему человека на земле. Он испытал приступ уныния и беспросветной тоски. «Господи, неужели она и правда должна умереть?? За что?? Ей-то за что??»
Пашка проигнорировал раскладушку и аккуратно, стараясь не шуметь, разложил свою постель прямо на полу. Невзирая на неудобство и беспокойство, он мгновенно погрузился в глубокий сон.
7. Матвей
Как раз, когда Матвею нужно было идти в первый класс, Зойка преподнесла новый сюрприз. Матвей больше всего на свете любил деда, несмотря на регулярную порку. Моте лучше было несколько минут пострадать под ударами розог или ремня, чем выслушивать нудные нравоучения. Впрочем, в этом они с дедом были солидарны. Да и не умел Иван читать морали, потому что толком не знал, как правильно это делать. Что попусту языком молотить, если все равно никто ничего не поймет… Иван был по-простому честен, он не таил от внука своей точки зрения на происходящие события, потому Мотя иногда тоже называл маму именем, которое часто употреблял дед Иван. Однажды вечером залез к деду под мышку и, доверчиво заглядывая в глаза, спросил:
– Деда, а почему Курва так надулась? Она же лопнет.
Иван немного прищурился, сдерживая смех, и, стараясь быть как можно более серьезным, ответил:
– Сдуется твоя Курва скоро… Когда ты у нее в животе сидел, не лопнула же…
Мотя вдруг закатил истерику – уж больно не хотелось ему думать, что он сидел у кого-то в животе. Он представил, как там неприятно, темно, тесно, ни побегать, ни поспать…
– Нет, – заверещал он, – я не сидел ни у кого в животе. Скажи, что я не сидел. – Он умоляюще сжал дедову руку.
– Ну ладно, – сжалился Иван. – Ты, может, и не сидел, а сейчас там кто-то точно сидит.
С этой минуты тот, кто проживал в животе у Зойки, превратился для Матвея в монстра – непонятного, тихого, неповоротливого и злобного. Матвей несколько раз пытался подслушать под дверью матери, как она разговаривает с монстром. Та и правда иногда беседовала. Только очень кратко. Мать, судя по всему, очень уставала на работе и появлялась дома только, чтобы поесть и поспать. А этот монстр внутри нее колотился, потому что она часто одергивала его словами: «Да не колотись ты!» Колотящийся таинственный монстр, от которого раздувало живот, стал для Матвея предметом постоянных раздумий и анализа. Кроме деда, Матвею некому было задать вопросы, поэтому, собравшись с мыслями, он подлез к Ивану еще раз:
– Дед, а за что это ей такое?
Дед удивился, он совершенно не понял вопроса. Не мог же он подумать, что голову сорванца Матвея 24 часа в сутки занимают мысли о мамином животе.
– Кому? Про кого ты спрашиваешь? – доверительно спросил Иван.
– Да про мать. – Матвей не привык называть Зойку мама, он почти не видел ее, а когда видел, та или была не в себе, или спала, или, как сейчас, была в ужасном положении – почти готовая лопнуть. Конечно, ей было не до него… – Она что, плохо себя вела? – По мнению Моти, такое страшное наказание можно было заслужить только непристойным поведением, да еще каким!
– Гм, – хмыкнул дед. – Если честно, то неважно. Плохо. Очень плохо! – Иван вздохнул, видно, накатило.
– А что ж ты ее розгами не оприходовал? – изумился Матвей. Он всерьез думал, что розги – верное и универсальное наказание от всех грехов.
– Понимаешь, бывает, что розги иногда не лечат…
Мотя крепко задумался. Потом, горько подперев кулаком щеку, попросил:
– Деда, дед… – Иван вопросительно взглянул на внука, – дедуль, лупи меня почаще! – Матвей уткнулся в широкую дедову грудь и вдруг заплакал, как самый настоящий маленький ребенок.
Иван растерялся до такой степени, что как будто окаменел. Он не знал, что делать. Положил огромную ладонь на голову пацану и осторожно начал поглаживать по макушке.
– Не плачь, Мотя, не плачь, милый. Ребенка она родит. Так дети получаются, не плачь.
Так они просидели почти час – стар и млад. Матвей, нарыдавшись вволю, заснул, уткнувшись носом в Ивана, а тот боялся разбудить пацана и пошевелиться. Он думал, как могло так получиться в жизни, что огромный здоровый мужик должен заниматься всю жизнь выращиванием младенцев. Странная судьба…
Утром проснулись как ни в чем не бывало, упросили соседа Виктора подбросить их до универмага, чтобы купить все, что нужно для школы. Через три дня, в среду, должен был прозвенеть первый звонок в жизни Матвея.
В универмаге дед чуть не прослезился, увидев Мотю в школьной форме.
– Как солдат, – прокомментировал Иван, – нет, лучше – как школьник.
Матвей не особо волновался по поводу школы, его больше заботило, как будет выглядеть монстр, который выберется из живота матери. Он по-прежнему думал, что ужасное существо будет отравлять жизнь и пугать всех, если вдруг появится на свет, и про себя молился, чтобы монстр не вылезал как можно дольше, хотя бы до тех пор, пока он, Матвей, не вырастет и не станет достаточно сильным, чтобы бороться с ужасным созданием. Не тут-то было. Как раз накануне первого сентября Зойку увезли в роддом. Мотя услышал, как дед напутствовал дочь, и испугался еще больше.
– Я тебя предупреждаю: кроме Моти, никого не приму и помогать не стану. Сама выкормишь или отца приводи, пускай занимается.
Скорая уехала, трясясь на колдобинах. Иван, думая, что его никто не видит, перекрестил машину вслед. Матвей наблюдал из-за кустов шиповника и с трепетом думал, каким должен быть отец монстра, если маленький монстр такой ужасный… А дед еще и домой его пригласил. Потому, наверное, и крестил «скорую».
В отсутствие Зойки и за школьными хлопотами мысли о чудовище отошли на задний план. В школе Матвею понравилось, потому что было много нового и интересного. Раньше Мотина жизнь состояла только из двух людей, огорода, котов, собак и рыбалки. Теперь он понял, что вокруг этого маленького мира есть другой, огромный, со множеством людей, у каждого из которых свой мир. У многих детей, оказывается, были семьи, которые включали родителей – маму и папу. То, что его семья – дед Иван, вызывало смех и ухмылки, поэтому Матвею приходилось наказывать пересмешников, и он практически с первых дней пребывания в школе попал в особый список. Драчун, забияка, неуч. С первого сентября не прошло и недели, а у Моти уже сложилась неоднозначная репутация. Матвей немного переживал, но старался не подавать виду. Ему очень хотелось быть суровым и добрым, как дед. Правда, Иван заметил, что у Моти пропал аппетит, и всячески пытался ублажить внука разносолами. Мотя не поддавался, потому что мысли о школе не давали покоя. Зачем это нужно…
К тому же мать вернулась из роддома со свертком розового цвета, внутри которого орал и шевелился монстр. Их привез тот самый сосед Виктор. Сначала Мотя думал, что Виктор – добрый человек, но усомнился в своем отношении, когда услышал короткий, не совсем понятный мужской диалог.
– Принимай! – радостно провозгласил Виктор, открывая дверь стареньких жигулей и помогая Зойке выбраться из машины.
– Дочь приму, – серьезно отреагировал дед, – а ты чего стараешься? По-соседски? – В голосе Ивана звучала недружелюбная угроза.
– Да вроде и по-соседски. – Виктор как-то сжался, а Зойка с розовым свертком на руках злобно сверкнула глазами в его сторону. – Ну, и не по-соседски… – промямлил Виктор.
– А по-каковски?.. – Дед Иван умел задавать короткие вопросы грозным тоном, после чего казалось невозможным лукавить, изворачиваться или врать…
– Отец я… – Виктор чуть не уткнулся головой в траву.
– Какой ты, на хрен, отец, – сплюнув на землю, молвил Иван, – ты просто гнида.
После этого разговор прекратился. Матвей с ужасом наблюдал, как Зойка уложила розовый кулек на стол и принялась осторожно разворачивать одеяло. Ничего более страшного за всю жизнь пацан не испытывал – все происходило, как в замедленной съемке. Вот один розовый угол улегся на деревянный стол, другой… Третий сам аккуратно выправился из свертка и свалился на коричневую поверхность. Никто не выскочил с диким криком – чудовище было запаковано тщательно. Следующим на очереди было белое покрывало, которое предусмотрительно опутывало монстра, не давая ему свободы. Зойка почему-то не боялась, она резко выдернула заправленный конец и одним махом раскрыла страшное пучеглазое создание, у которого все туловище было покрыто синими прожилками и имело противный красный цвет. Матвей заинтересовался. Кажется, у монстра были руки и ноги с пальцами, лысая голова и – вот это да!!! – у него не было зубов! Но самое отвратительное – ему было нечем писать!
8. Георгий
– Уходи, – первое, что услышал Шило сквозь сон, пытаясь разобраться в пространстве. Пашка в принципе был готов к отпору в любой момент – жизнь научила. Здесь, в глуши, видимо, он позволил себе расслабиться на уровне подсознания, да и приказ убираться звучал не агрессивно. Хозяйский голос был спокойным, но внятным. Пашка приоткрыл глаза и понял, что утро еще не наступило. Сквозь занавески в комнату просачивался неуверенный оранжевый рассвет, который бывает в те минуты, когда солнце еще не решило, будет оно прятаться за облаками или жарить изо всех сил.
– В смысле?.. Доброе утро? – Шило попытался пошутить. Ему на удивление хорошо спалось, особенно под утро. Шутка была воспринята сухо. Даже как будто не была услышана.
– Уходи, – немного громче повторил извозчик.
Пашка протер глаза кулаками и приподнялся. На кровати безмятежно спала Женя, как раньше – спокойно, ровно дыша, щеки пылали румянцем, ресницы немного подрагивали. Казалось, боль отпустила ее, измученное выражение лица сменилось счастливым и даже радостным. На губах играла слабая улыбка, будто только что Евгения летала во сне. Между ее кроватью и Пашкиной раскладушкой стоял вчерашний возничий. Впрочем, вид у него был совсем другой. Вместо защитного жилета на мужике была надета просторная белая рубаха, волосы гладко причесаны и убраны в хвост. Выражение лица было очень серьезным, а глаза сияли колким, недружелюбным прозрачно-голубым светом. Пашке показалось, что мужик разговаривает, неслышно шевеля губами.
Шило хотел в грубой форме осечь дерзкого обидчика, но вспомнил вчерашнее поражение и решил следовать указаниям. «К тому же не забудь, зачем ты приехал…» – напомнил он себе. В комнате происходило что-то загадочное. Пашка ощутил вдруг, что воздух пропитался странным, непривычным, но приятным запахом, будто только что совсем рядом прошла гроза.
Он постарался удалиться как можно тише, почему-то именно этот странный запах заставил поверить, что в этом месте и правда может случиться чудо. Огромный мужик больше не казался чудаком, скорее, вызвал к себе почтение и даже вселил уважительную боязнь. Пашка вдруг подумал, что вообще не поинтересовался лично, как зовут необычного доктора. Выйдя из комнаты, Шило решил изучить дом, в котором ему предстояло провести неизвестно сколько времени. День, два, месяц, год… На этот вопрос никто не мог дать ответа. Пашка старался тихонько двигаться по скрипящим половицам, приоткрывая каждую дверь, попадавшуюся на пути. На первом этаже Шило обнаружил еще три небольших комнаты с таким же скромным убранством, как та, в которой остались Евгения с возничим. Кровати были аккуратно заправлены, в каждой комнатке в углу располагался небольшой иконостас с лампадкой, украшенный светлыми шторками. В комнатах не было ни души. Уже почти рассвело, поэтому все помещения казались дружелюбными и приветливыми, Шило почувствовал острый приступ голода и вспомнил, что почти сутки ничего не ел. Он продолжил исследования в надежде обнаружить кухню с холодильником и хоть какую-нибудь снедь. Пашка пока пропустил лестницу, ведущую на второй этаж, полагая, что там еды точно быть не может. Дом оказался довольно просторным, темные помещения быстро заполнялись светом, будто проявляя гостеприимство. Пашка перестал осторожничать и начал откровенно заглядывать в шкафы, корзины и ящики, которые попадались ему на пути. Один из ящиков, в котором хранились письменные принадлежности, никак не хотел закрываться. Пашка надавил сильнее, потом еще чуть-чуть и с треском вырвал кусок кармана у спортивных штанов. Как раз из-за кармана ящик не хотел двигаться на место. От досады Шило незлобливо выругался и вдруг услышал легкий смешок.
– Кто здесь? – озираясь, спросил он.
Смешок повторился, и из-за косяка большого проема, еще не исследованного Пашкой, выглянула любопытная детская мордашка. Пашка обрадовался, что не один, и, потихоньку передвигаясь в сторону проема, старался не спугнуть человеческую душу.
– Только не убегай, я – хороший, – приговаривал Шило, одновременно прислушиваясь к шорохам и звукам.
Добравшись до косяка, он осторожно заглянул за него. Пусто. На мгновение Пашка подумал, что ему показалось, будто в проеме кто-то прятался – уж в больно чудное место он попал. Но неосторожное движение оконной занавески рассеяло его сомнения. Пашка решил сделать вид, что никого нет, тем более что находился теперь в самой настоящей кухне, с накрытым белоснежной скатертью столом, тарелками, холодильником и рукомойником. На столе лежала половина буханки аппетитного ржаного хлеба с корочкой, огурцы, помидоры, пучок зелени, крупная соль, брусок деревенского масла и яйца. «То, что надо!» – подумал Шило и решительно направился к умывальнику, чтобы смыть остатки сна и тщательно вымыть руки. К тому же умывальник находился в непосредственной близости от занавески, за которой прятался таинственный пересмешник. Пока Шило плескался у рукомойника, любопытное существо снова высунуло мордашку, но сейчас для голодного молодого парня приоритетной была другая задача. Организм требовал пищи. В это время притвориться, что ты ничего не замечаешь, было вполне естественным состоянием. Пашка не мог думать ни о чем, кроме ломтя свежевыпеченного хлеба с маслом, присыпанного крупной солью, яйца вкрутую, разрезанного на две половинки и душистых кружочков хрустящего огурца. В еде Паша был эстетом. Близкие говорили, что он даже обыкновенную колбасу не ест, а употребляет – Шило сооружал такие дизайнерские бутерброды, что у отъявленных вегетарианцев текли слюнки. Вот и сейчас он уверенно сел на тяжелый добротный стул, взял в руки половинку хлеба и понюхал его, проглотив слюну. Нельзя спешить во время еды. Отрезав от буханки два тонких ломтя, Пашка аккуратно намазал их маслом. Это очень важно, при какой температуре хранится масло, крайне неприятно крошить его на хлеб, когда оно слишком холодное. Здесь масло было в оптимальном состоянии – не слишком жидкое и не слишком твердое, – легко размазывалось по коричневой дырявой поверхности и застревало малюсенькими пятнышками в крошечных порах. Соль, яйца с солнечной сердцевиной и огурцы – тарелка с таким наполнением приобрела буквально шедевральный вид. Пашка усовершенствовал конструкцию и возложил половинки яиц на бутерброд, аккуратно отрезал ножом удобный кусок и, наколов на вилку трехслойное чудо, понес его ко рту.
– Дядя, дай откусить. – Таинственное существо вышло из укрытия и, откровенно жадно глазея на Пашкин кусок, потребовало свою долю. У голодного бедолаги чуть не случился апоплексический удар. Он, ни секунды не сомневаясь, буквально проглотил изделие, которое планировал жевать если не сорок, то хотя бы двадцать раз. Существо продолжало лупать глазами, не изменяя направления взгляда. Шило понял, что его приватная трапеза накрылась медным тазом. Он быстро, как смог, заглотил остатки первой порции и, немного удовлетворенный, вступил в переговоры с незваным гостем.
– Ты кто? – разглядывая пришельца, спросил Пашка.
– Кирилл, – представился человек. – Я очень хочу твой бутерброд, – снова очень твердо сказал мальчишка.
– Ну, подходи сюда, Кирилл, – вздохнул Шило, – так и быть, поделюсь с тобой.
Пацаненок быстро запрыгнул на стул рядом с Пашкиным и почему-то открыл рот, пряча руки за спиной. Шило понял, что это какая-то игра, принятая в этом месте, и решил не сопротивляться. Пока, во всяком случае. Он аккуратно отрезал кусочек от своего творения и поднес вилку с наколотым на нее шедевром ко рту Кирилла. Тот в предвкушении закрыл глаза.
– Скажи, дорогой мой, как зовут вашего волшебника, который здесь работает…
9. Матвей
Матвей, как положено нормальному пацану, не показал испуга при виде чудовищных несовершенств, которыми обладало маленькое существо красного цвета. Он, правда, немного остолбенел и не мог отвести взгляда от создания, рядом с которым как-то противно и слащаво суетилась Зойка. Еще более неприятным было присутствие соседа Виктора. Тот тоже слепил из своего лица пластилиновую морду и изо всех сил пытался сдержать слезы. Наверное, ему тоже хотелось заплакать от страха. Но Мотя же не плачет, почему старый дядька не может успокоиться; в конце концов, чудовище слишком маленькое, чтобы нельзя было с ним совладать… Мотя сделал шаг вперед и слегка крутанул малюсенький палец на ноге у монстра. О, Господи, чудище разразилось диким воплем, а Виктор вдруг, изменившись в лице, с размаху двинул Матвею по уху, да так, что у него зазвенело в голове и закружился стол перед глазами. Матвей честно пытался не упасть, он посмотрел под ноги, но пол тоже ходил ходуном, пацан перестал понимать, где земля и небо, колени подкосились сами, и через секунду Мотя потерял сознание.
– Давай, родной, не подведи. – Мотя открыл глаза и увидел над собой лицо деда Ивана. У того в руках было мокрое кухонное полотенце, которое он полоскал в тазу с водой, после чего отжимал и протирал лоб, грудь и потом свое лицо. Эту процедуру Матвей увидел три раза, каждый раз будто впервые. Только очнувшись на третий, он понял, что дед протирает свое лицо, потому что плачет – горько, навзрыд, с причитаниями. Такого не может быть – Иван никогда, ни разу в жизни не плакал и не говорил так много слов.
– Дед, что случилось? – прошептал Матвей. – Все плохо? – Ему страшно захотелось, чтобы монстр, Виктор, озабоченная Зойка со сдувшимся животом и плачущий дед оказались сном. Он изо всех сил попросил Бога снова забрать его, чтобы, вернувшись в следующий раз, застать прежнюю, привычную картину. Бог услышал, но не до конца. Мотя отключился. Вернувшись назад, он вновь увидел деда, правда без слез, но зато услышал дикий пронзительный вопль, который воспринимать на слух было невозможно. «Это монстр!» – подумал Матвей, только неземное чудовище может издавать такой высокий, протяжный, разрывающий уши крик.
– Дед, что теперь будет? – со страхом спросил Мотя у Ивана.
Тот вроде перестал плакать и почти пришел в себя.
– Ничего, отдыхай, сынок. – Дед называл Мотю сынком крайне редко: иногда, после особо жесткой порки, у него из жалости вырывалось это слово, и вот сейчас, по неясным причинам Иван тоже приласкал внука.
«Видно, дела не очень, – подумал Матвей. – Дед что-то скрывает».
Он попытался встать, но Иван крепко надавил ему на плечо:
– Лежи пока, молока сейчас принесу. Успеешь набегаться.
Дед как-то понуро встал и отправился на кухню. Матвей, несмотря на головокружение и легкую тошноту, все-таки ринулся подсмотреть, почему орал монстр. Мотя отодвинул коричневую линялую занавеску, отгораживающую комнаты друг от друга, и, прислушиваясь к тяжелым шагам Ивана, приник к малюсенькой щелочке, чтобы рассмотреть ситуацию в комнате с чудищем. Там все было на удивление спокойно. Зойку никто не сожрал, она сидела на краешке стула у кровати. Монстра снова туго завернули в одеяло, и он лежал на кровати без движения и, видимо, не представляя угрозы для окружающих, похоже, даже заснул. Только Виктор немного удивил, потому что за столь короткий промежуток времени умудрился подхватить где-то огромный, багрового цвета фингал под глазом, который, скорее всего, утратил свои первоначальные функции. Глаз полностью заплыл и превратился в тонкую черточку, залепленную оплывшими веками. «Монстр!» – со страхом подумал Мотя, хотя Виктора было не жалко. «Может, монстр справедливый и высосал противному Виктору глаз из-за меня?..» – Догадка поразила Матвея, он чуть было не произвел переоценку ценностей.
– Ах ты, непоседа! – Дед вернулся с кружкой молока и банкой прозрачного меда. – Как же тебя угораздило?! Давай, попей молочка, полегчает.
Моте и не было тяжело. Он с удовольствием выпил молоко с медом, затянув последние глотки, чтобы прояснить ситуацию.
– Дед, а дед…
Поделиться книгой: