В горы к индейцам Кубы

Когда губернатор исчез, командование над немногочисленными защитниками города принял единственный настоящий офицер Хуан де Лобера, комендант крепости.

Тем временем корсары, не встречая сопротивления, дошли до самого города и вскоре добрались до ворот крепости. Глава французских пиратов потребовал от ее защитников капитуляций, поскольку против численно превосходящих их в несколько раз французов у них все равно не было никакой надежды на победу. Некоторые испанцы, которые были с Лоберой в крепости, хотели сдаться: «По крайней мере, спасем свою жизнь». Но храбрый Лобера не согласился сдаваться. И начался бой. Корсары снова и снова атаковали крепостной вал, а потом главные ворота крепости. Два дня сорок защитников крепости отражали атаки во много раз более сильных пиратов. Многие, в том числе сам Лобера, были ранены, некоторые убиты.

Наконец пираты разбили из пушек ворота крепости. Последним восемнадцати оставшимся в живых испанцам теперь оставалось только единственное укрытие: каменная башня внутри крепости. Башня с испанским знаменем была последним местом, которое еще принадлежало испанцам в Гаване.

Но натиск пиратов не ослабевал. Снова и снова они атаковали высокую башню и обстреливали защитников у отдельных бойниц. Лобера был исполнен решимости лучше умереть, чем сдаться атакующим. Но его раненые друзья нуждались в помощи. При этом у них уже не было воды. Ничего, следовательно, не оставалось, как сдаться пиратам. Корсары обещали мужественным защитникам последней башни, что пощадят их, если они сдадутся.

И действительно, пленники не были убиты корсарами, а посажены в подвал дома, который принадлежал богатейшему жителю Гавани Хуану де Рохасу и который победившие захватчики избрали теперь своей резиденцией. В подвале дворца Рохаса были заключены побежденные, а в первом и втором этажах патрицианского дома пировали день за днем победители.

Затем пираты ограбили в Гаване все, что только было возможно. В первую очередь, однако, они хотели денег. Для этого корсары придумали «поджигательский налог», который жители должны были платить победителям за то, что они не подожгут захваченный город. И вот начались переговоры о размерах «поджигательского налога». В прошлом году в Сантьяго де Куба Соре получил 80 000 песо. Гавана должна была заплатить ту же сумму. Но еще прежде чем переговоры подошли к концу, в события вмешался трусоватый Перес. В спокойном убежище Гуанабакоя он несколько опомнился от страха перед пиратами, а поскольку к нему, как правителю острова, стекались десятки испанцев со всех концов Кубы, которые хотели сражаться с чужаками, — их набралось человек триста, следовательно, больше, чем пиратов, — губернатор отправился с ними в Гавану.

Ночью испанцы из Гуанабакоя вступили в город и в отдельных домах Гаваны убили нескольких спящих французов. Не всех. Некоторым французам удалось бежать из домов, подвергнувшихся нападению. Те, которые спаслись бегством, подняли тревогу, и уже вскоре Соре с несколькими своими аркебузира-ми выступил против гораздо более многочисленных отрядов Переса. Теперь уже пираты сражались не от жажды обладать деньгами, но негодуя, что испанцы нарушили установленное перемирие. Через несколько часов войско испанского губернатора было наполовину перебито, а наполовину рассеяно. А его командир? Когда он увидел, что военное счастье снова склоняется на сторону французов, он вторично бежал с поля боя, на сей раз еще глубже во внутренние районы Кубы.

А корсары?

Хотя они и обещали несколько дней назад мужественным защитникам крепости, что не перебьют их, если те сохранят мир, теперь же, когда его нарушил губернатор, который хотел восстановить перед жителями «своего» острова свою посрамленную репутацию, все пленники были перебиты в тюрьме.

Остался только самый храбрый — Лобера, который содержался в отдельном помещении. Соре сам пришел к пленнику, поскольку победитель хотел командира побежденных убить собственноручно. Однако случилось нечто неожиданное. Осужденный на смерть сам бросился в нападение. С голыми руками он накинулся на капитана пиратов и начал его избивать. Соре мог обнажить меч и убить заключенного одним ударом. Но он не сделал этого. Отвага Лоберы, человека, который и в смертную минуту не хотел сдаться, пересилила победителя… «Французы уважают храбрецов. Не убивайте Лоберу, отпустите пленника», — приказал Соре. Итак, Лобера победил в минуту подошедшей смерти.

Остальные мужественные жители города были, однако, убиты или спаслись бегством. А Гавана была разрушена и до основания выжжена. Город, собственно, перестал существовать. А потом, двадцать семь дней спустя, в одну ясную лунную ночь пиратские корабли подняли якоря и отплыли из мертвого города.

Во всей Гаване осталось только несколько женщин и детей. И единственный мужчина — настоящий мужчина — майор Хуан де Лобера.

Свидания с черными богами

Итак, с рабством боролись все: одни открытым бунтом против владельцев плантации, другие бегством в горы. Но куда бежали те, которые с плантации, барракона или службы в городском доме не ушли в горы? Они бежали к своим черным богам. И на Кубе и повсюду в Латинской Америке, где жили многочисленные группы негритянского населения, ведущие свое происхождение от десятков по языку и культуре часто весьма различных африканских племен, возникло очень интересное явление. В то время, как в новой среде, в Новом Свете, представители этих отличающихся друг от друга африканских племен теряли присущие им черты национальной культуры, с религией, с религиозными представлениями н обрядами афрокубинцев и афроамериканцев Латинской Америки произошло явление обратное. Религиозные представления в новой среде еще более углублялись, обряды исполнялись с еще большим рвением, нежели дома, в Африке.

Причина этого ясна. Исконные африканские религиозные представления, сохраняемые и в Америке традиции, а главным образом тайные религиозные обряды афроамериканцев, были особой (хотя и недейственной) формой сопротивлении в условиях жестокой действительности, с которой встретились черные рабы в новом отечестве — Новом Свете. И вот, следовательно, в своих обрядах, устраиваемых тайно в барраконах, пещерах, на пустырях, в почти полной темноте, защищенные милосердной ночью, они, по крайней мере в своих обрядах, возвращались туда, домой — в родную Африку.

Религия — это единственное, что у них осталось. И поэтому мы не можем удивляться, что они ухватились за нее гораздо крепче, чем раньше. Ведь только здесь могли они еще услышать родную речь. Их боги и они сами пришли из Африки, и как иначе может раб обратиться к своему черному богу, если не на своем родном языке. Где в ином месте мог раб услышать свои родные африканские песни, если не здесь, где в ином месте мог бы он плясать, плясать без устали по многу часов свои ритуальные танцы, нежели здесь, где он славил ими своих собственных богов. В храмах богов белых господ не пляшут, как и в других местах. Ни разу за целый год не смел негр на Кубе сплясать. Для всего этого, следовательно, тайно встречался он по ночам со своими африканскими богами и своими одинаково несчастными друзьями. Но свободы, свободы-то ему эта религия не принесла. Религия не освобождает, а только утешает. И он находил в этом по крайней мере хоть утешение.

Многие кубинские негры теперь oт своих африканских богов полностью отреклись. Но все-таки еще живут, скорее доживают в Гаване и за Гаваной Очун, Огун, Йемайа- черные боги черных американцев. И являются они для исследователя одним из источников изучения истории духовной культуры кубинского народа. А религия отдельных афроамериканских групп на Кубе и в других странах Латинской Америки является также исходной точкой для каждого, кто хочет познакомиться с духовной культурой той или иной африканской группы. Поскольку одной из целей моего путешествия на Кубу было именно познание малоизвестных афрокубинских культур, должен был я начать свои поиски со «свиданий с черными богами», то есть с посещения более или менее тайных афроамериканских религиозных церемоний.

Хотя рабы, привезенные в отдельные страны нынешней Латинской Америки, происходили из ряда различных районов Африки, все же, однако, в каждой из стран Латинской Америки всегда укреплялась наиболее прочно национальная культура того из африканских племен, представители которого составляли среди привезенных рабов большинство. Например, на соседнем Гаити это были фоны, происходящие из Дагомеи, на Кубе таких главных групп было несколько — карабалы, арара, конго, но наиболее важными из них были лукуми. Если поглядеть на этнографическую карту Африки, станет ясно, что лукуми никогда в Африке не жили, если же глубже сравнить язык, который лукуми в своих религиозных обрядах взывают к своему оришу, с языком западноафриканского племени йоруба, то мы установим, что они весьма похожи. А когда затем сравним самих oришу лукуми с теми, которых имеют йоруба, то ответ на вопрос, кто такие лукуми, представляется совершенно однозначным. Это бесспорно потомки йоруба — рабов, завезенных на Кубу из нынешней Нигерии.

Итак, пойдем за ними, за их песнями и танцами. За их таинственными обрядами, за их афроамериканскими богами. Где мы встретим их? Афроамериканцы своим оришу не ставят храмов, а совершают обряды в домах сантеро — ритуальных служителей.

Несколько дней назад я вышел из самолета в гаванском аэропорту, а сегодня уже впервые иду в иле оса-дом сантеро. На глухой улице гаванского квартала Монте перед дверьми обычного, уже весьма обшарпанного, некрасивого дома стоят несколько негров. У меня, конечно, есть проводник-негр, и меня пропускают. За дверьми небольшая темная комната, в центре ее сидят три барабанщика, за ними у стены маленький алтарь…

Большинство обрядов происходит в честь кого-либо из лукумийских оришу или Чанго. В рабовладельческие времена существовала опасность, что о тайных религиозных обрядах рабов их господа все же узнают, поэтому черные боги были переодеты в одеяния разных католических святых. И так негры для вида поставили знак равенства между оришу Огун и святым Петром, между богиней Очун и пресвятой девой Марией из Кобре, а также между Чанго и святой Варварой. К слову сказать, такие изменения пола святых были делом совершенно обычным.

Иногда, однако, оришу воспринимали от своих христианских двойников не только одеяния, католической религии все же удалось частично повлиять и на религиозные воззрения афроамериканцев. И от этого брака между лукумийским оришу и католическими святыми народился в конце концов некий метис, которого афрокубинцы называют испанским словом «санто». А те, которые служат этим оришу-санто, называются поэтому «сантеро».

Афрокубинские лукуми почитают целый ряд таких богов. Я насчитал их всего тридцать три. Среди них Аргайу — бог-великан, владыка рек и саванн, Оке — бог гор, Оба — бог супружеской верности, Йеггуа — богиня мира мертвых. Йеггуа замужем не была, живет в одиночестве, и поэтому не любит детей и их крика. Афроамериканские дети на Кубе, между прочим, имеют своих собственных оришу — близнецов Ибейис. Око является богиней земледелия и сельскохозяйственной земли, Инле-богиней рыбной ловли, Бабалу Айе — господином болезней, главным образом черной оспы и страшной проказы; поэтому танцы, исполняемые в его честь, показывают, как эта болезнь сковывает, овладевает членами больного. Сегодня, однако, в календаре день святой Варвары, и поэтому сегодня в этом доме и в десятках других домов и городов свершают афрокубинцы обряд в честь бога Чанго.

Одержимость

Я вхожу, сопровождаемый своим проводником, в помещение. Оно темное, низкое, с единственным сейчас полностью закрытым окном. Воздух становится тяжелым. Верующие все прибывают. Я предпочитаю отступить в самый темный угол, чтобы не причинить беспокойства, и жду начала церемонии в честь могущественного Чанго.

Однако меня ждет неожиданность. Хотя обряд, прославление относится к великому Чанго, все же священные барабаны бата, а потом все мужские участники обряда приветствуют сначала танцами и песнями оришу, который один может обеспечить правильный, священный и ничем не нарушаемый ход церемонии. Потом призывают несколько раз повторяемой песней бога Эл-легуа. Ибо Эллегуа есть санто, который охраняет лукумийский дом от непосвященных. Поэтому и жертвы в честь Эллегуа приносятся перед дверьми дома.

И вот мужчины поют для Эллегуа на своем древнем африканском языке гимны [3].

И барабаны бата бьют для Эллегуа. И мужчины танцуют для Эллегуа… Танцуют, танцуют все быстрее, а потом, всего через полчаса после начала обряда, впадают первые танцоры в транс. Некоторые падают наземь, извиваются или застывают и лежат неподвижно, как пораженные молнией. Другие как бы в одержимости хотели бы сообщить нечто остальным участникам обряда, дотрагиваются до них и как бы на них нападают.

Один из молящихся обращается ко мне. Транс направляет его руки на мою грудь. Моя рубашка уже разодрана в клочья. Он обращается ко мне, выкрикивая непонятные фразы. Несколько слов на языке анаго я знаю, но этого недостаточно. А потом надо мной наклоняется другой… Боялся ли я тогда? Теперь, собственно, уже не знаю. Но приятного было мало.

А церемония продолжается. Одни из мужчин, который уже одержим пугающим трансом, посвящен Эллегуа (ибо каждый верующий лукуми в молодости посвящен какому-нибудь оришу, тому, на которого он своим внешним обликом или своим характером наиболее похож). А поскольку танцоры в минуты транса воплощаются в оришу, в тех богов, которым они посвящены, этот человек сам становится Эллегуа (Эллегуа является при этом страшным, злокозненным оришу). Мой спутник, который прикрывает меня в углу своей высокой фигурой, несколько раз шепчет мне: «Будь осторожен, теперь не шевелись, Эллегуа зол, очень зол…»

Молящийся — теперь это злокозненный бог — идет к двери, чтобы охранять иле. Нескольких тех, кто стоял на пороге, он выгнал. А затем запер дверь, встал изнутри перед ней и «охранял ее», судорожно сжимая деревянный жезл, эмблему Эллегуа.

Если бы я захотел, то из дому выйти не мог бы. Гигант у двери перевоплотился в злокозненного Эллегуа. И горе тому, кто приблизился бы к выходу, или кто захотел бы выйти из дому. Возможно, что не ушел бы живым.

Итак, бог-стражник стоит у закрытых дверей. И ни смерть, ни другое несчастье не может, не смеет вступить в дом сантеро. И только теперь сантеро может с песней обратиться к тому, которому посвящен нынешний обряд, нынешний день, — к божественному Чанго. Чанго почитается как господин огня, как владыка громов и молний, как бог тропических бурь, которые летом и осенью иногда налетают на Гавану. Чанго — громовержец, могучий, сильный, решительный. Символом Чанго является обоюдоострый деревянный топор, который во время танца молящиеся сжимают в руке. Чанго является также покровителем всех трех священных барабанов бата, которые сопровождают сегодняшний обряд. Итак, бата приветствуют своего владыку.

Затем верующие начинают танец в честь Чанго. Те, которые этому божеству посвящены, одеты для танца в красные брюки и красную куртку. Не трудно угадать, что цветом Чанго является красный. Танцы имеют выраженно воинственный, мужской характер, а барабаны безостановочно бьют, и песнь повторяется, и все больше молящихся погружается в нечеловеческий транс, в страшную одержимость.

Церемония в честь Чанго, некогда могущественного короля и легендарного богатыря африканских йорубов, а ныне бога афрокубинцев, продолжается. В кольце оставшихся танцоров мы видим теперь и женщин. И они уже падают, подкошенные трансом, на пол. Прямо посреди круга танцующих кричит, корчится будущая мать. Никто на беременную не обращает внимания. Танец продолжается. Круг не смеет, не может остановиться, пока обряд не кончится завершающей песней. Мой спутник, а потом и я вступаем в движение, втянутые в круг танцующих. В комнате уже почти вообще ничего не видно.

Шаг простой, ритм не меняется, песня имеет несколько фраз, запомнить их нетрудно. Танцуем вместе, поем сто или, может, тысячу paз ту же мелодию все в том же страшно одинаковом ритме. Сначала я еще пытаюсь наблюдать, обращать внимание на дальнейший ход обряда. Но что это со мной делается?

Как будто монотонный ритм, слова давнего гимна лишают меня сознания. Я уже не способен наблюдать, делать выводы. Я уже не наблюдатель, я участник. И нет мира, кроме этого круга людей, кроме этого кольца, соединенного в священном танце, Шаг, еще шаг, кольцо крутится, а с ним все та же песня. Песня, которую я с той невероятной ночи доныне не забыл…

«…О, Чанго всевладеющий, побеждающий во всех битвах мира…» Что было дальше, уже не помню…

Когда несколько часов спустя на утреннем воздухе улицы в гаванском квартале Монте я начал возвращаться с «земли богов» в мир людей, я так ослабел, что мы с моим спутником должны были вызвать такси, чтобы добраться домой.

После этой первой встречи с африканскими богами на Кубе я участвовал еще во многих и многих других обрядах. Но уже никогда, к счастью, ни на меня, ни на молящихся они не действовали так, как тогда, когда транс — святая одержимость — привел, как мне казалось, молящихся на грань безумия.

Откуда, собственно, берется в этих поразительных обрядах такая страшная сила? Где, по какому острию проходит грань безумия? Этого страшного транса, которым славили афрокубинцы того, о ком песня (никогда не забуду ее) говорит: «О, Чанго всевладеющий, королей побеждающий во всех битвах мира. О, Чанго, о, Чанго, о, Чанго!»

8 Сентября в регле

Одной из главных богинь оришу афроамериканских лукуми на Кубе является Йемайа. Афрокубинцы почитают ее как владычицу моря. Поэтому священным цветом Йемайа является синий. И этой Йемайа, госпоже моря, принадлежит главнейший, наверное, праздник, который празднуют лукумийцы на Кубе. Как и любой другой оришу афрокубинцев, и Йемайа во времена рабства, когда негры должны были свою первоначальную африканскую религию одевать в католическое одеяние, получила своего христианского двойника — Вирхен де ла Регла, пресвятую деву Марию из Реглы.

Регла расположена на другой стороне гаванской бухты и была с древнейших времен центром религиозной жизни кубинских негров. Именно здесь, на берегу моря, состоялись вскоре после прихода первых черных рабов на Кубу первые обряды в честь Йемайа, владычицы моря. И именно здесь, в Регле, где почитание этой африканской богини пустило такие глубокие корни, была Йемайа по крайней мере внешне облечена в лазурные одежды своего христианского близнеца. Я присутствовал при том, когда статуэтку пресвятой девы Марин перед ее самым большим праздником переодевали. Но от девы Марии остались в Регле на самом-то деле только эти одежды. А деревянное тельце статуэтки было покрашено черной краской!

Черная дева Мария из Реглы вскоре стала, собственно, любимейшей святой всех афрокубинцев. Праздник девы Марин из Реглы, или Йемайа, отмечается ежегодно 8 сентября. Однако уже за несколько дней перед этим в честь Йемайа совершаются разные обряды. В эту неделю Йемайа посвящаются новые верующие, верующие-женщины, ибо Йемайа — женская оришу, культ которой служит воплощением святого материнства, от которого идет вся жизнь на земле. Хотя Йемайа является оришу скорее более зрелых женщин, матерей, а молодые девушки бывают посвящены другому оришу — Очун, прекрасной, кокетливой Очун, оришу любви, все же первой, посвященной Йемайа, которую я накануне 8 сентября увидел в одном из домов старой Гаваны, была девочка едва ли четырехлетняя. Мне было жаль ее, ибо она должна была провести почти целую неделю без движения на скамеечке под балдахином синего цвета. И только когда она буквально отсидела свои семь дней под синим флагом Йемайа, посвященная могла быть «отдана своему оришу».

А потом пришел этот великий день. Я приехал на судне в Реглу и искал здание кабильдо. Эта афрокубинская кабильдо имеет для истории и культуры афроамериканцев на Кубе совершенно исключительное значение. В колониальные времена как исконные религии, так и африканская музыка, песни и танцы черных рабов жестоко преследовались. Но потом один из испанских губернаторов Кубы. Эспелета, разрешил неграм по крайней мере один-единственный день радости в печальном году. Его называли Диа де Рейес — День королей. И в этот королевский день негры имели право петь и танцевать как дома, в Африке.

Но они могли претендовать только на один день счастья. Чтобы хорошенько к нему подготовиться, чтобы не потерять ни минуты этой столь редкой радости, рабы основывали своего рода объединения — подготовительные комитеты, как бы мы сегодня сказали, которые называли обычным испанским понятием — кабильдо. Кабильдо, однако, вскоре приобрела в жизни афрокубинцев гораздо более важную роль. Негры в них объединялись в основном по своей первоначальной племенной принадлежности. Так, например, здесь в Регле существовали кабильдо арара, конго, ганга, апапа, бриче. Больше всего кабильдо, однако, объединяла, конечно, негров йорубского происхождения, или лукуми. Кабильдо уже не только организовывала подготовку ежегодного Дня королей, но заботилась и о поддержке бедных или покинутых членов кабильдо, главным же образом она была, конечно, центром тайных религиозных обрядов афрокубинцев.

Большинства традиционных кабильдо на Кубе уже не существует. Регла, самый важный центр тайных религий афрокубинцев, является в этом отношении исключением. Члены реглинских кабильдо объединяются вокруг домов, в которых жили самые прославленные сантеро.

Из домов этих сантеро выходили члены кабильдо, чтобы со своими черными куколками Мариями обойти портовый город. Процессия сперва останавливалась на берегу моря, потом — на реглинском кладбище, затем приветствовала дома, в которых жили знаменитые сантеро, и наконец направлялась в храм, к торжественной мессе, которая единственная из всей длительной церемонии имела католический облик. Последние два года процессии не было, поэтому я 8 сентября начал свой путь по Регле посещением здания католической часовни недалеко от пристани. в которой выставлена «подлинная» черная дева Мария. Причетник зажег все светильники, чтобы я мог сфотографировать черную богородицу, а потом потряс меня вопросом, которого я от причетника все же не ожидал. Он хотел знать, есть ли у нас в Чехословакии оришу. И молимся ли мы также Йемайа. Я ответил ему правдиво, что нет. Но он мне не очень-то поверил…

Хотя месса в храме была торжественной, но, как мне показалось, очень короткой. Ибо настоящие обряды в честь Йемайа совершаются за стенами этого храма. Священник еще благословил различные милагрос — металлические изображения ног, рук, глаз и некоторых других органов тела, которые порядочные люди вслух не называют. Будучи освященными, они могут якобы исцелять верующих, страдающих болезнями соответствующих органов.

Вот перед храмом стоит негритянка с тележкой и продает камни. Камни? Да, каждому оришу на домашний алтарь кладутся камни, которые имеют точно определенную форму и цвет. Камни для Йемайа ищутся, конечно, на дне моря. Эти торговцы, следовательно, ищут в море камни с требуемой поверхностью, формой и цветом, а когда какой-либо такой камень найдут, везут его потом в Реглу, где всегда достаточно интересующихся предметами, которые связаны с культом госпожи моря. На берегу бухты я вижу группу верующих. Сегодня праздник Йемайа, следовательно, день ритуального очищения. Женщины очищаются омовением морской водой, другие очищаются листьями растения, которое здесь называют параисо, Другие верующие приносят на берег мора его владычице в качестве жертвы особый жертвенный напиток, приготовленный только для данного случая. А иная женщина теперь входит в море с черной куклой, такой, какую у нас выдают как приз в наших ярмарочных тирах, и моет ее. Я напрасно искал объяснения у нескольких своих знакомых. Но, наконец, узнал, что эта женщина, как и другие, которые таким образом взывают к Йемайа о милости, — близнец. Ее сестра (или брат) умерла. Черная куколка как раз олицетворяет умершую. Ибо, согласно поверью, вода моря, которым владеет могучая Йемайа, помогает живому и мертвому. Каждому, кто верит, каждому, кто владычице моря приносит жертву. Каждому, кто в ее честь в домах сантеро поет, танцует, играет на священном барабане бата.

И так я сразу после обеда, а потом и несколько последующих дней стал искать в Регле дом, в котором поют и танцуют для Йемайа. Со своим другом доктором Гессом из Лейпцигского университета мы на мотоцикле (маленький магнитофон спрятан в сумке) проезжали Реглу и искали место, где совершают обряд в честь Йемайа. Только на третий день на самом конце Реглы мы нашли дом — кабильдо, в который смогли войти. Его называют домом Пепы. Ибо здесь жила сантеро, которая принадлежала к самым знаменитым в Регле — Пепа де ла Лома… Пепа давно мертва, но в ее доме по-прежнему собираются члены кабильдо, главным церемониймейстером которой она являлась.

Я опять стою в самом темном углу комнаты, чтобы ни я, ни моя светлая кожа не беспокоили верующих, а потом предо мной снова раскрывается эта знакомая картина лукумийских обрядов: перед алтарем, на котором стоит черная богородица кабильдо, сидят три барабанщика. Они играют на священных барабанах бага. Никакой другой инструмент не может вступить на праздник Йемайа.

Слышится монотонный ритм трех барабанов и мелодия обрядовой песни, поющейся главным церемониймейстером, а потом рефрен, повторяемый хором, всеми верующими.

Барабаны и песня вначале приветствовали главных лукумийских оришу. Теперь обряд посвящен только Йемайа и, следовательно, только женщинам. Мужчины прижались к стенам комнаты. Йемайа, мать моря, мать матерей, милосердна. Танцы в честь ее так же радостны и так же веселы. Танцующие в эти минуты изображают жизнь моря. Кольцо женщин поднимается и опускается так, как ветер поднимает и опять опускает волны на море. Вверх, вниз, вверх, вниз, и все тот же неизменный, бесконечный круг, Барабаны без устали приветствуют Йемайа.

А потом наступает кульминация обряда. Бата начинают звучать знакомым ритмом, женщины выпрямляются и поют приветствие в честь Йемайа, приветствие, форма которого не менялась, вероятно, уже целую тысячу лет.

Да, уже тысячу лет той же песней и тем же языком восхваляют лукуми там, дома, в Африке, и здесь, на Кубе, в Новом Свете, божественную Йемайа, матерь моря, матерь матерей.

Барабаны говорят

И вот так я через несколько дней после возвращения на Кубу встретился в доме сантеро не только с первыми настоящими оришу, но и с подлинной, нефальсифицированной драматической музыкой афрокубницев. А барабаны-владыки этих священных обрядов — меня потом на Кубе сопровождали, собственно, весь тот год. Лишенные своего божественного послания светские барабаны афрокубинцев доминируют ныне и в музыке карнавальных шествий, царят в танцевальных залах; даже и тридцать часов езды в поезде из Гаваны на самый восток Кубы, которые я провел в самом дешевом, малокомфортабельном вагоне, моему черному соседу удалось пробарабанить.

Барабаны здесь владычествуют. Об этом спору быть не может. И Куба поет, танцует под них. И эта светская, народная музыка сегодняшней Кубы не отрекается, конечно, от своих африканских родичей. Со своими богами четыре столетия назад черные рабы впервые принести сюда на Кубу с собой и свои музыкальные инструменты, свои мелодии и ритмы, рожденные некогда в родной Африке.

Этот натиск музыки черных рабов был так силен, что почти перекрыл все то, что европейская, испанская музыка дала до этого кубинским поселенцам, и в значительной степени «обафриканил» народную испанскую музыку Кубы.

Настоящих, подлинных песен афрокубницев мы, конечно, ни по радио, ни на улице не услышим. Они звучат только там, на тайных церемониях конго, арара и главным образом наиболее крупной афрокубинской группы — йорубских лукуми. Лукуми, а также и остальные афрокубинские группы используют во время своих религиозных обрядов целый ряд самых различных музыкальных инструментов. Но на наисокровеннейшие религиозные обряды лукуми имеют, однако, доступ только барабаны. Только три священных барабана бата — настоящая «святая троица» афрокубинской обрядовой музыки. Олобата (барабанщики) барабанят исключительно руками.

Любой другой способ игры считается грехом, осквернением бата. При тайных обрядах я никогда не слышал, чтобы барабанщики начинали играть одновременно. Каждый барабанщик ударяет в барабан всегда сначала одной, а потом другой рукой, а после него то же делает следующий олобата. Барабаны, как прочно убеждены верующие, говорят, выговаривают слог за слогом. Речь барабанов — я несколько раз это проверял — негры действительно понимают, естественно, это не испанский язык, но собственный, исконный язык этих бывших кубинских рабов — язык лукуми.

Эти говорящие барабаны бата используются, конечно, исключительно при закрытых религиозных обрядах. Бата, вообще говоря, в представлениях афрокубинцев не являются только музыкальными инструментами. Они сами являются составными частями этой мистерии, они, как лукуми, действительно верят, сами наполнены некоей особой божественной тайной. Эту священную тайну, которая живет в барабанах и овладевает ими, афрокубинцы называют анья.

Барабаны бата считаются, следовательно, священными, живыми существами. И только когда я понял, что в представлениях лукуми священные барабаны живут, я понял смысл всего того, что мне о бата рассказывали мои лукумийские информаторы. Именно поэтому бата не могут быть изготовлены как прочие музыкальные инструменты. Сначала «боги» должны определить, какое дерево пойдет на тело инструмента. А для этого понадобится ворожба, гадание на раковине. Изготовитель барабанов не смеет использовать огонь или тепло для сгибания дерева. Огонь осквернил бы бата. А мастера, который нарушил бы этот закон барабанов, оришу Ойа может, пожалуй, наказать и смертью.

И вот все три барабана закончены. Однако великую тайну анья не могут передать новым барабанам ни изготовители, ни верующие. Она может перейти в бата только из других барабанов, которые уже наполнены этой священной силой. Во время особого обряда, который лукуми поэтически называют «передача голоса», анья переходит при освящении барабанов в мертвые до этого времени тела новых инструментов.

На живых, священных барабанах могут, естественно, играть только глубоко верующие олобата, которые свою веру доказали рядом испытаний. На бата имеют право барабанить исключительно мужчины (женщины, как верят лукуми, являются нечистыми и могли бы, следовательно, силу барабанов ослабить), Но и на мужчин, которые заботятся о священных, живых барабанах, вера налагает многие ограничения. Если они, например, хотят ремонтировать свой барабан, то должны предварительно подвергнуться обряду очищения и должны, естественно, в такое время уклоняться от всякого общения с женщинами. Итак, мы уже знаем, что в барабанах бата живет, обитает великая могучая анья. А афрокубинцы мне о ней позже довольно много рассказывали, главным образом о том, как эта тайна великая проявляется и как действует. Так, существуют, например, барабаны, которые сами говорят. И существуют, напротив, барабаны, которые якобы, наоборот, не слушаются ударов барабанщика. Анья — священная тайна барабанов, часто вселяется, как утверждают, в душевно не вполне нормальных людей, и они потом, хотя в жизни никогда и не барабанили, играют лучше, чем наилучшие барабанщики. Анья делает барабаны почти богами. Богами во всем и всюду подобным настоящим оришу. Поэтому верующие обрызгивают стенки барабанов кровью жертвенных животных.

Вернемся теперь к собственно музыке, которую черные рабы принесли на Кубу из Африки. Невзирая на свое священное происхождение, она вскоре полностью овладела всей Кубой. Правда, кое в чем первоначальная музыка негров в новой обстановке изменилась: появились наряду с барабанами и испанские инструменты, песни стали исполняться на испанском языке. Но не утратила музыка своего взрывчатого заряда ритмов, сохранила его и дала его десяткам вчерашних и нынешних кубинских народных танцев — сону, конге, а более всего, румбе…

Танец змей

Танцы, которые принесли с собой на Кубу черные рабы, были нескольких типов. Но первоначально все они более или менее непосредственно были связаны с религией. Танцы были средством для выражения религиозных представлений афрокубинцев.

Первую большую группу ритуальных танцев представляли очень древние обрядовые танцы, инсценировавшие охоту на каймана или убийство змеи. Они устраивались, как правило, один раз в год, в точно установленный день — 6 января, в «период великого очищения», когда «изгоняются злые духи». Доныне это имитированное ритуальное убиение змей танцуют члены одной из конголезских (бантуских) групп на Кубе — известные майомбе. Величайший из афрокубинских поэтов Николас Гильен услышал и записал танцевальную песню, которую майомбе произносят, когда в танце убивают змею…

Майомбе — бомбе — майомбе!

Майомбе — бомбе — майомбе!

Майомбе — бомбе — майомбе!

Сенсемайа, змея ползет,

Сенсемайа.

Сенсемайа, у змеи глаза,

Сенсемайа.

Сенсемайа, у змеи язык,

Сенсемайа.

Когда змея пойдет, уже шипеть не может.

Когда змея пойдет, уже не может лезть,

Змея уже не может бегать,

Змея уже не может есть!

Когда змея пойдет, уже не может видеть,

Когда змея пойдет, уже не может пить,

Змея уже кусать, не может,

Уже не носит смерть!

Майомбе — бомбе — майомбе!

Сенсемайа, змея ползла…

Майомбе — бомбе — майомбе!

Сенсемайа, змея уже лежит…

Майомбе — бомбе — майомбе!

Сенсемайа, не движется она…

Майомбе — бомбе — майомбе!

Сенсемайа, змеи уж нет!

Более известными, нежели «змеиным танец» майомбе, а также более красивыми, зажигательными, но и более сложными являются танцы, которые во время своих обрядов танцуют представители самой многочисленной афрокубинской группы — лукумийцы. С того дня, когда я впервые увидел в доме сантеро обряд в честь бога — короля Чанго, я посетил целый ряд лукумийских обрядов. В гаванском квартале Монте я увидел только танцы в честь Чанго и оришу Эллегуа. В Регле танцевали женщины в честь владычицы моря Йемайа. Однажды, однако, в здании другого из бывших гаванских кабильдо недалеко от пристани я заметил какую-то торжественную службу афрокубинцев. Это были обрядовые танцы лукуми — эйа аранла. От своих друзей я знаю, что эта ныне уже весьма редко танцуемая эйа аранла имеет точный, строго соблюдаемый танцевальный порядок. Она состоит из восемнадцати танцев. Первый призывает бога Эллегуа, который охраняет дом и дороги; второй танец посвящается богу — Огун, владыке гор, железа и металлических инструментов; третий — Огоси, афрокубинской Диане, богине охоты; четвертый-Око, хранителю полей, владыке сельскохозяйственных работ; пятый — Инле — богине рыбной ловли; шестой — Бабалу Айе — господину проказы и черной оспы; седьмой- Обатала — создателю мира; восьмой Дада; девятый — Огге; десятая принадлежит Аргайю, богу-гиганту рек и саванн; одиннадцатый — богам детей, близнецам Ибейис; двенадцатый — снова Чанго; тринадцатый — оришу Оба; четырнадцатый — посвящена покинутой Йеггуа; пятнадцатый — семицветной Ойа, справедливой и карающей, вспыльчивой и зажигательной; шестнадцатый — снова для Йемайа; семнадцатый посвящен Афродите афрокубинцев- Огун, сладкой и полной любви, и, наконец, восемнадцатый — для богини тех, которые богам служат и с богами беседуют, могущественной Орунлу.

Красивейший и наиболее обширный цикл танцев негров Нового Света — эйа аранла — символически кончается танцем — разговором между богами и их земными слугами, предсказателями, гадальщиками, священниками и жрецами лукумийцев. В этом завершающем танце как бы вдруг кончается прочное единство всех, и негр возвращается в мир, в котором есть уже границы, границы между божественным и земным, между благородным и простым, между богатым и бедным.