Помоги проекту - поделись книгой:
Боже, какая же сильная сцена! И как же хорошо Герман увидел вдруг и Митю, и Катю, стоявшую на платформе в своем темно-синем костюмчике и голубой шляпе. Ну просто кадры из фильма! Интересно, кого Коровин подобрал на эту роль? Ведь эта девушка просто обязана быть необыкновенно хороша, и в ней детскость должна смешиваться с женственностью. Чиста — и одновременно развратна, вот какой, в представлении самого Бунина, была Катя. Наверняка у Коровина есть такая, и девушка эта непременно профессиональная актриса. Из молодых. Совсем юных. Увидел ее Коровин в какой-нибудь выигрышной роли в студенческом спектакле, приметил, пригласил в ресторан, накормил-напоил, привез к себе, вслух читал ей Бунина, накинул ей на плечи шаль, на голову надел голубую шляпу…
Лена? Нет, она бы не подошла. Лицо у нее не славянское, слишком широкие скулы, удлиненные глаза, что придает ее внешности своеобразную неповторимость. Взлетающие брови делают выражение ее лица надменно-удивленным.
…Скрипнула дверь. На пороге призраком появилась Лена, в мужской, сине-белой, в полоску, пижаме. Длинные штаны складками собирались вокруг ее ступней. Длинные рукава закрывали кисти рук. Длинные светло-русые волосы завесили половину лица. И раскосые синие глаза. И тонкие, приподнятые удивленно брови.
Герман оторвал пальцы от клавиш и уронил руки на колени. Все, композитор? Пора на покой? Как же, ведь у него гостит девушка, которой надо выспаться. А то, что ему хочется играть, он чувствует в себе силы сочинять, эта непонятная Лена, возможно, своим появлением все испортила, — как к этому отнестись?
Терпение его иссякло.
— Нам надо с тобой поговорить, наконец, — сказал он, со стуком опуская крышку рояля на клавиатуру.
Лена молча кивнула. Решительно прошла в комнату и со вздохом опустилась в глубокое кресло. Откинула волосы с лица, намотала их на кисть руки и пожала плечами:
— Хорошо. Я готова.
15
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Это же ты решил со мной поговорить. О чем?
— Ну, начать хотя бы с того, что ты, человек, обратившийся ко мне с просьбой защитить тебя, лгала мне с самого начала.
— Ну и что? Все лгут. И моя ложь была еще не самой отвратительной. Главное, что ты понял это.
— Но зачем тебе все это понадобилось?! Чтобы испугать меня? Какой во всем этом смысл?
— Я долго думала о том, как попасть сюда, к тебе. — Она говорила спокойно, и даже казалось, что ей скучно повторять все то, что она давно уже, вероятно, мысленно ему рассказала. — Ты — человек неординарный, к тебе просто так не подойдешь. Требовался некий шок, чтобы вывести тебя из состояния равновесия, испугать и вместе с тем вызвать твою жалость. Судя по твоей музыке, ты должен был оказаться человеком чувствительным, жалостливым и очень доверчивым. Появиться в твоей машине и просто сказать, что я — убийца, было бы недостаточно. Следовало придумать такую историю, где бы я выглядела жертвой. Но мне даже придумывать ничего не пришлось. Обстоятельства моей жизни складывались таким образом, что несколько человек из моего непосредственного окружения поплатились жизнью за свою глупость. Первая — Нина Вощинина. Все, что я рассказала тебе, — чистая правда. И если ты захочешь узнать, была ли на самом деле такая девушка и что с нею стало, то тебе скажут, что она на самом деле выбросилась из окна после того, как ее муж отдал ее «попользоваться» своему другу.
— А что ты скажешь про Маргариту Вощинину? Ее же в природе не существует!
— Ну и что? Зато существовала Маргарита Сомова, мачеха другой моей знакомой, Лены Сомовой, моей тезки.
— Значит, тебя зовут Лена?
— Да. Самое обыкновенное имя.
— И что случилось с твоей тезкой?
— Мачеха Лены с помощью своего любовника, Романа, отравила ее, перед этим предварительно подделав документы и подкупив нотариуса. Там была сложная схема, но все должно было выйти так, что после смерти Лены вся ее недвижимость — а это квартиры в центральных районах Москвы — досталась бы по завещанию ее мачехе.
— Так кто же убил эту авантюристку, я имею в виду мачеху?
— Думаю, это сделал сожитель Маргариты Сомовой. Скорее всего, на тот момент он уже стал ее законным мужем. Таким образом, все, что добыла кровавым путем его возлюбленная, а потом и жена, — по закону осталось ему. Убийство на убийстве! — Она усмехнулась. — Я так давно не курила! Ты не возражаешь, если я все же закурю?
— Кури, — развел руками Герман. Так, думал он, через минуту я все узнаю, и после этого можно будет с ней расстаться. Навсегда. Главное — узнать ее условия. Неужели сейчас выяснится главное — зачем ей понадобился именно он, Герман!
Она легко поднялась, сходила в спальню за сигаретами, вернулась, затем, подняв указательный палец, метнулась к двери, ведущей в кухню, и принесла оттуда большую хрустальную пепельницу. Закурила. С наслаждением, с жадностью, как истинный курильщик.
Герман пока еще не понял, начинать ли ему радоваться тому обстоятельству, что она все же не убийца, а просто обманщица и авантюристка (вроде Маргариты Сомовой, о которой она отзывается так презрительно), ведь он не знал еще, зачем она здесь вообще появилась! И все равно слабое чувство облегчения у него возникло. А еще — стыдно было признаться себе, что его просто распирает необъятное чувство любопытства. Он снова обратился в слух.
— Брат — наркоман, — подсказал он ей.
— Да-да. Я помню. Ну, не брат он был мне! И что? Но я очень хорошо знаю эту семью. И знаю, что если бы сестра не помогла ему уйти на тот свет, то ее самой бы уже не было в живых.
— И как же она помогла ему?
— Я рассказывала тебе — сестра вкатила ему лошадиную дозу героина. Чистейшего. Дорогущего.
— Это она сама тебе рассказала?
— Неважно. Ты все равно никогда не узнаешь ее имя, потому что она уж точно не должна сидеть в тюрьме! А наркоману было уже все равно. Он не был человеком. Так — отморозок… О чем тебе еще рассказать?
— Да это же ты у нас мастерица по сказкам! Ну, вспомни ту душещипательную историю о бедном мальчике, которому срочно понадобилась операция.
— Но это тоже правда. Речь шла о сыне одной моей хорошей знакомой.
— Ты и сейчас врешь?
— Да нет же! Просто обстоятельства складывались таким образом, что по многим моим непосредственным знакомым жизнь проехалась словно катком.
— И мальчик на самом деле умер?
— Умер. И после похорон его мать, моя хорошая знакомая, убила своего начальника. Застрелила. Купила пистолет у кого-то и убила.
— А ты не боишься, что я узнаю фамилию этой твоей знакомой? Ведь Бакулевский центр — один, и там наверняка имеются данные о мальчике Антоне.
— Мальчика звали вовсе не Антоном. А детки там умирают часто. Как и везде. Если вовремя не сделать операцию. К тому же я знаю, что ты не способен на это.
— А пистолет? Яд? Деньги?
— Пистолет не настоящий. Яд — вовсе и не яд, а раствор марганцовки. И деньги — ненастоящие.
— Где же ты их взяла?
— Одна моя знакомая работает на Мосфильме. Нашла их где-то на бутафорском складе.
— Да… Ты тщательно подготовилась! Что ж, я рад, что ты не убийца. Но тогда теперь, быть может, ты ответишь мне на главный вопрос? Что тебе нужно от меня?
— А ты еще не понял?
— Представь себе — нет!
— Если ты завяжешь мне глаза и попросишь принести тебе банку засахаренной вишни, то я сделаю это легко и быстро.
— А при чем здесь вишня?
И тут он вспомнил одну фразу, на которую он обратил внимание сразу, как только Лена ее произнесла, но потом они так и не вернулись к этой теме — появились более серьезные, опасные.
Она так просто произнесла эту фразу, словно привезла с собою банку с вишней! Однако вишни у нее не было. Но она же сама сказала — «у меня»! Автоматически! Что это могло означать? Только одно — вишня у нее есть… Где-то в доме!
— Лена… Я не понимаю, — пробормотал он, чувствуя, что ответ — где-то рядом. Рядом с вишней.
— Да чего же тут непонятного?! Ты живешь в моем доме!
— Как это?! — Герман был окончательно сбит с толку! Только этого не хватало — еще одного шока! — Это бывший дом моего друга, Димы Кедрова, и после его смерти я купил его у единственного наследника — племянника!
Теперь все встало на свои места. И засахаренная вишня в кладовке, которую она, если ей верить, сама когда-то поставила на полку. У него в голове зазвенело.
— Ты хочешь сказать, что племянник был ненастоящий?! — воскликнул Герман.
— Настоящий, — мрачно сказала она.
— Но тогда объясни мне…
— Этот дом мы строили вместе с… Димой. И собирались здесь жить! Вдвоем. А потом у нас пошли бы дети, и мы бы сделали пристройку. В Димином письменном столе до сих пор лежит чертеж. Мы сами все придумали — и детские комнаты, и еще одну спальню, и даже комнату для гостей. Быть может, этим гостем когда-нибудь стал бы и ты…
Герман закрыл глаза. То, что он сейчас услышал, потрясло его куда больше всех предыдущих историй этой странной девушки.
Все ее странности, недомолвки, придуманные, чтобы вызвать у него шок, бредовые истории, ее желание поселиться в этом доме, хозяйничать здесь, готовить в кухне, ходить по двору, пользоваться гаражом, ездить в Киселево за молоком, ночевать в спальне — все это теперь обрело новый и очень понятный смысл. Она хотела вернуться в свое прошлое, в свой дом, в ту жизнь, которой у нее не будет больше никогда! И она посмела это сделать после всего, что натворила?!
— Из-за тебя погиб Дима, ты хотя бы это понимаешь?! Из-за тебя, стерва! — произнес он тихо, но чувствуя, что стены начинают вращаться вокруг него, а пол просто уходит из-под ног. Он поднялся и пошел прямо на нее, желая только одного — чтобы она исчезла прежде, чем он ударит ее. Но так получилось, что он прошел мимо нее — или сквозь нее, — он ринулся в кладовку, включил свет, нашарил за банками тяжелый сверток, достал его, развернул ветошь и увидел маслянисто блеснувший металлом пистолет. Вспомнились слова Рубина: «Говорят, он как-то странно и страшно ушел из жизни». И Герман ему ответил (это было всего лишь несколько часов тому назад): «Ушел и ушел, что теперь об этом говорить?» Разве он мог предположить, что ему когда-нибудь придется вернуться к этому разговору, к этой теме — загадочной смерти его лучшего друга, прекраснейшего человека Димы Кедрова?
Он взял пистолет, повернулся, чтобы вернуться в кухню, где он оставил ее, девушку, о которой так ничего и не узнал, вернее, о которой он знал только две вещи — то, что Дима любил ее без памяти, и то, что она убила его, — и вдруг понял, что идти-то никуда не нужно: она стояла совсем близко, лицом к нему, и глаза ее, полные слез, смотрели на него в упор и словно просили о чем-то.
Детали этой разрозненной истории, подлинной истории Лены Исаевой (он мгновенно вспомнил, как звали девушку Димы Кедрова), решившей вернуться в свое прошлое — с его помощью, постепенно вставали на свои места. Герман очень отчетливо понял, каким образом она оказалась в его машине. Ведь это Дима когда-то показал ему супермаркет, там он всегда покупал продукты. Неудивительно, что, решившись залезть в машину Германа, она точно знала, где его искать, потому и выследила. Потом эта ее фраза, когда он спросил, все ли у нее в порядке (перед сном, кажется, в один из тех тревожных вечеров), она ответила странной фразой: «Да, да, не волнуйся. У меня все в полном порядке, не считая нескольких трупов и одного предательства, которое и предательством-то и не назовешь. Так… ошибка».
Кто кого предал? Она предала Диму, и тот ушел из жизни. Ошибка! Она же изменила человеку, который любил ее больше жизни, боготворил ее, ради нее построил этот дом! Он создал для нее рай. На последние деньги. На
В голове у Германа крутилась еще одна фраза, оброненная «Ниной». Фраза насторожила его, но о ней он благополучно забыл. Тема вишни! Опять вишни! Вероятно, в этом доме любили вишню. Кажется, они собирались пить чай, и Нина принесла банку с вишневым вареньем. Он спросил ее тогда, откуда варенье, и она ответила — из кладовки. «Ты не знаешь, что у тебя там есть?» — «Думал, знаю. И что это за варенье?» — «Вишневое». — «С косточками?» — «Обижаешь, без косточек!» Так могла сказать только хозяйка! А он вновь не придал значения ее словам!
И все это он наконец вспомнил, стоя в кладовке с пистолетом в руке, не зная наверняка, заряжен он или нет. Когда-то давно Дима сам показал ему пистолет и сказал, что держит его в доме на всякий случай, все-таки лес вокруг, мало ли какие непрошеные гости могут сюда заявиться.
Зачем Дима обзавелся пистолетом? Во всяком случае, не для того, чтобы застрелить ставшую ему ненавистной Лену Исаеву, которая — прекрасно осознавая, рядом с каким человеком она живет, — легко изменила ему, растоптав его чувства. «Это не сплетни, старик, — сказал Дима Герману по телефону за день до своего ухода. — Я сам, лично видел. Они оба были голые! Тут нет никакой ошибки. Я же сценарист, я, сам знаешь, сколько разных историй в свое время придумал на эту тему. Люди могут попасть в различные ситуации, связанные с раздеванием: кто-то промок под дождем, на кого-то что-то пролили, и человек, оказывается, вынужден снять одежду, и так далее. Но то, что увидел я… Гера, это очень больно! Сейчас зима, страшный мороз, а они — голые, в постели! Я же не идиот! Или точно — идиот. Уже теперь и не знаю».
Герман знал, что у девушки его друга возникли какие-то проблемы со здоровьем и она поехала обследоваться в какой-то санаторий, в Подмосковье. И там, на нейтральной территории, Дима, приехав к ней неожиданно — проведать, и застал Лену с другим мужчиной. Банальнейшая ситуация! Разве мог кто-нибудь предположить, что эта измена так подействует на него, что он решит сам, добровольно уйти из жизни? Хотя если бы Герман тогда отнесся к реакции друга повнимательнее… Разве не это он имел в виду, когда сегодня говорил о Диме с Вероникой? «…Быть может, если бы я в ту, трудную для него, минуту оказался рядом с ним, ничего бы такого и не случилось». — «Ты говорил, что он человек слишком ранимый, впечатлительный. Если бы он не обладал такой тонкой, ранимой душой, то ничего такого не произошло бы…»
Но он же знал, знал, что Дима — именно такой, и все равно не приехал к нему, не увез из этого дома, где все напоминало Кедрову о его возлюбленной. А ведь Герман мог предположить такой исход, если бы… Если бы он знал! Но кругом все только и делают, что изменяют друг другу. И женщины, и мужчины. И если бы из-за измен все принимали решение — расстаться с жизнью, то численность населения земного шара заметно сократилась бы.
Так зачем он взял в руки пистолет? Это же не игрушка. Это оружие, способное лишить человека жизни.
— Что ты хочешь сделать? Убить меня? — спросила она насмешливо и как-то очень нехорошо улыбнулась. Он захотел врезать ей, но в его правой руке был пистолет. Он не мог ее ударить.
— Ты — шлюха, ты спала не только с тем типом, с кем Дима застал тебя в санатории! Твоим любовником был и Рубин! Я только сегодня видел твою фотографию, с которой он носится, как со святыней! Скольким еще мужикам ты заморочила голову? И вообще, зачем ты ко мне пришла?!
— Чтобы заставить тебя отдать мне этот дом. Он не твой! И мне противна мысль, что ты здесь живешь! Всем тут пользуешься! Здесь все — мое! Я покупала это с любовью — все чашки, тарелки, простыни. Это мой мир, наш мир — мой и Димы!
— Ты убила его, ты убила моего друга… Уходи, пока я не застрелил тебя!
— А… Так все-таки и ты способен убить человека? Даже ты, жалкий хлюпик, только и умеющий, что кропать свои никому не нужные песенки, в силах убить кого-то?! Женщину?!
— Ты не женщина, ты — гадина, змея! Ты морочила мне голову несколько дней! Ты пробралась в мой дом…
— Ошибаешься — в
— Ты, чтобы войти ко мне в доверие, использовала в своих целях настоящие трагедии… Ты глумилась над ними! Ты заставила меня поверить в то, что сама борешься со злом, в то время как ты и есть — само зло!
— Ну! Стреляй! Стреляй! Ты — полное ничтожество! Думаешь, я не понимаю, зачем тебе понадобилось купить этот дом? Да ты просто-напросто спрятался ото всех, чтобы никто не догадался о твоем творческом бессилии! Ты — импотент! К тому же — просто дурак, поверивший во все эти небылицы, которые я тебе понарассказывала!
Он вдруг услышал голос Вероники: «А ты, Гера… способен на убийство?» — «Не знаю. Быть может, поэтому я и могу предположить, что способен убить. В определенном состоянии души».
Что же это за определенное состояние души? Что он этим хотел сказать? Что он еще не знает себя, не ведает, на что он способен? И никто не знает о нем ничего, кроме того, что он способен писать музыку? А потому, если он даже сейчас и убьет ее, это воплощенное зло, то никто никогда на него не подумает.
Она так цинично рассуждала о зле и о том, что считает себя вправе распоряжаться чужими жизнями, так почему бы и не задать ей вопрос — имеет ли она сама право на жизнь?
— Разве ты — не само зло? Разве ты не понимала, что творишь? Неужели Дима не стоил твоей любви и верности?
Она вдруг посмотрела на него как-то странно, глаза ее наполнились слезами, тотчас покатившимися по ее щекам. Много-много слез, ручьи слез.
— Как он умер? Я не знаю… — она давилась ими.
— Я никому не сказал, даже Рубину. Хотя он только сегодня меня об этом спрашивал.
— Умоляю тебя, скажи! А потом делай все, что хочешь. Я должна знать, как он ушел. Я слышала столько различных версий! Он же не повесился? Не вскрыл себе вены?
— Заткнись! — Он приставил ей дуло пистолета прямо к груди. — Иди!
— Куда? — Ее жалкое лицо стало совсем мокрым от слез. — Куда идти? Это мой дом, и я хочу здесь остаться. Купить его я не могу, у меня нет денег.
— Что же тебе любовники не дали? А?
— Скажи, умоляю. — Она сползла на пол и обхватила руками его колени. Стала целовать их!
— Встань и иди, говорю!
Она поднялась, запахнула плотнее пижамную куртку.
Подталкивая Лену дулом в спину, он заставил ее подойти к входной двери.
— Открывай!
— Зачем?
Поделиться книгой: