Помоги проекту - поделись книгой:
— Лева, что такое ты говоришь?!
— Успокойся. Это же так, вариант. Зачем-то она к тебе прибилась, как к берегу!
— Я все понимаю. И у меня действительно много раз возникало такое чувство, что я вижу перед собой хладнокровную убийцу, которая тоже не должна жить. Но довести меня до такого состояния, чтобы я схватился за пистолет… Не знаю, что она должна была бы для этого сделать!
— Вероятно, признаться в том, что она совершила некое, совсем уж страшное преступление, такое… Словом, требовалось, чтобы ты испытал шок, впал в состояние аффекта. Но ты, как мне кажется, не способен на аффект. И жизнь у тебя — тихая и мирная. И характер мягкий. Да и вообще, говорю же, она могла все это придумать, сочинить. Кто-то этих людей убил, а Нина решила, что это все она.
— А пистолет? А яд? А способ, при помощи которого она забралась именно в мою машину? Ведь она выслеживала меня! Она оказалась в моей машине не случайно! Она знала, что я покупаю продукты именно в этом супермаркете! И главный вопрос: почему я?
— Не знаю, старик. Знаю одно: пока что тебе надо вычеркнуть весь этот бред из своей головы и постараться сосредоточиться на новой работе. Ты должен быть в теме, понимаешь?
— Да, понимаю, — слабым голосом проговорил Герман.
— Мы с тобой пообедаем в каком-нибудь хорошем местечке. Потом я отвезу тебя домой, ты полежишь на диванчике, почитаешь Бунина, а вечером отправимся к Коровину. Он просто жаждет тебя видеть!
Герман почувствовал усталость. Он так много и эмоционально говорил, что у него, как ему показалось, утомилась даже челюсть. И в горле запершило. И голова разболелась. А когда Рубин сказал про обед, его и вовсе затошнило. Да и Коровина он не очень-то хотел видеть. И не до Бунина ему было!
Но контракт есть контракт, он уже подписан, а это значит, что ему предстоит серьезная работа. А раз так, то и подойти к этому он должен со всей серьезностью и ответственностью. К тому же работа поможет ему отвлечься от этой бредовой истории.
— Лева… — Герман вдруг почувствовал — физически, — как волосы на его голове зашевелились. — Я же папку с нотами оставил!
— Ну и что? У тебя дома разве нет чистых нотных листов?
— Ты не понял! Я уже успел сочинить несколько отличных мелодий для фильма!
— Вот как? — просиял Рубин, но головы так и не повернул, устремив взгляд на дорогу. — Я не знал. Так это же прекрасно!
— Но я их забыл.
— Гера!
— Я серьезно. Напрочь!
— Так вспомнишь, какие проблемы?
— Ты ничего не понял. Я абсолютно их забыл! А темы просто уникальные, и именно они должны стать центральными в фильме. Когда ты их услышишь, ты поймешь, о чем я говорю.
— Говорю же, вспомнишь, просто ты переволновался.
— Лева, мне надо вернуться в лес!
— Хорошо, вернешься, но только не сегодня и не завтра, — уже более раздраженным тоном ответил Лева, и Герман решил больше не поднимать этот вопрос, чтобы окончательно не разозлить своего друга. Он и так сильно злоупотребляет его отношением к себе, его безотказностью, так что проблема возвращения в лес за нотами — это вопрос простой, чисто технического плана. В конце-то концов, Рубин ему не хозяин, чтобы распоряжаться его временем (и им самим!), а поэтому что помешает Герману после переговоров с Коровиным незаметно улизнуть в Киселево на такси? Никто и ничто!
Его так и подмывало ответить: «Слушаюсь и повинуюсь». Но он промолчал. Из уважения к Рубину, который нянчится с ним, как с ребенком.
Они пообедали в «Мосте». Герман, расположившись в удобном креслице и смиренно положив ладони на скатерть, подумал о том, что он давно не ел хорошей ресторанной еды. И что в последние месяцы он готовил себе сам, простую и сытную еду (налегая в основном на блюда из свежих яиц). И что никто-то за ним (кроме Нины, конечно) не ухаживал, не готовил ему и не подавал.
— Ты что закажешь? — Рубин потирал руки в предвкушении вкусного обеда. — Жареную барабульку или рулет из перепелки?
— Омлет, — пошутил Герман и заказал салат с камчатским крабом, филе ягненка и клубничное фламбе.
— Вот что-что, а заказывать все самое вкусное ты всегда умеешь. Ну а я закажу утиную ножку и какой-нибудь десерт. Знаешь, в последнее время я так много ем! Ну ни в чем не могу себе отказать!
Герману хотелось съязвить — мол, а когда ты себе в чем-то отказывал, но он промолчал. Счел, что в данном жизненном контексте это прозвучало бы вульгарно. И вообще, Герману захотелось вести себя так, чтобы поскорее отвязаться от обрушившихся на него обязательств. Да, музыку он напишет, он любит писать музыку, но все эти встречи, вечеринки, разговоры ни о чем с вежливыми улыбками (когда, в общем-то, людям нечего сказать друг другу) он пошлет куда подальше. Одно дело — посидеть в теплой компании друзей во главе с Рубиным, а совсем другое — улыбаться тем, кто собирается вложить (или уже вложил) огромные деньги в проект. Выслушивать комплименты по поводу уже написанной им музыки, произносить какие-то дежурные фразы типа: «Будем надеяться, что фильм получится хороший. А уж я постараюсь!» Или: «Как хорошо, что есть еще люди, способные понимать высокое искусство! Вы не помните, кто и когда последний раз экранизировал Бунина?» И все прочее в таком же духе.
— Лева, ты же не позвонил Лене! — вдруг вспомнил Герман о своих курах, которых Рубин собирался пристроить, вероятно в Киселево, с помощью Елены Сергеевны.
— Сейчас позвоню.
И Рубин набрал номер домработницы. Герман, слушая его разговор, в который уже раз убедился в том, насколько результативно его агент умеет разговаривать с людьми, что называется, договариваться. Ему бы политиком быть, миротворцем! Понятное дело, что после озвученной Рубиным цифры вознаграждения за труды Елена Сергеевна готова была взять курочек к себе домой, кормить их вареными яйцами и выучить их танцевать пасадобль.
— Понимаешь, старик, — сказал Рубин с нарочито виноватым выражением лица, — она не успела у тебя прибраться. Поэтому я предлагаю тебе провести сегодняшний день у меня. Поверь, мы чудненько проведем время! А вечерком (если мы возьмем с собой из ресторанной кухни для скромного мужского ужина салат из козьего сыра, устрицы и телятину) позовем ко мне Коровина! Ну, как тебе мое предложение?
Герман, уже привыкший после обеда сладко поспать, вздохнул так грустно и отчаянно, что Рубин расхохотался. На него даже стали оглядываться посетители ресторана.
— Знаешь, кого ты мне напоминаешь, старик?
— Знаю, — улыбнулся Герман. — Обломова, кого же еще?
— Правильно! Ну, так как тебе мое предложение?
— Я согласен, — сказал Герман. — Только десерт доем.
12
— Вот тебе моя спальня с телевизором в полное распоряжение — до вечера можешь спать или просто блаженствовать под периной, уставившись в этот ящик, а ближе к вечеру приведешь себя в порядок, поможешь мне накрыть на стол, — заявил Рубин.
Герману и прежде приходилось бывать у Рубина в его роскошной квартире на Тверской. Ему нравилась планировка, простор, красивая мебель и прочие атрибуты здорового амбициозного комфорта, но, несмотря на то что в квартире друга практически всегда было чисто и уютно (благодаря усилиям Елены Сергеевны), все равно чувствовалось, что это жилище холостяка. Там не хватало тепла, милых мужскому сердцу признаков присутствия женщины, какой-то особой атмосферы. И все портил застоявшийся запах табачного дыма.
Герман вспомнил о Нине. Вернее, он ни на секунду не забывал о ней. И никак не мог разобраться в своих чувствах — хочет он ее видеть или нет? Хотя деловая часть его натуры, мозги, подсказывали ему, что надо бы ее забыть и зажить новой, рабочей, творческой жизнью. Но как можно забыть все, что с нею связано? Тем более что она же сама села к нему в машину, она выбрала именно его для того, чтобы спрятаться в его доме. Почему же она уехала? Может, испугалась, что, когда расчистят дорогу, к нему непременно кто-то приедет? Может, она предположила, что он обратился за помощью в милицию? Во всяком случае, представить себе такой его поступок она вполне могла. Она же не глупая девушка. И она знала, что у него есть и телефон, и Интернет.
Герман уже собирался раздеться и нырнуть под пухленькую перину, как вдруг лицо его запылало. Так с ним бывало всегда, когда он начинал сильно нервничать. Интернет! А если, пока он спал, она встала, открыла ноутбук и залезла в его почтовый ящик, в skype? И прочла всю его переписку с Рубиным?!
Ну, тогда ее побег легко объясним! Любой человек, оказавшись в ее ситуации, поступил бы точно так же, чтобы только его не схватили. Не посадили в тюрьму. Ведь, если разобраться, это и было ее единственной целью, когда она обратилась к нему за помощью — избежать наказания, тюрьмы.
Словом, покоя не было. Он улегся, даже накрылся с головой периной, и принялся думать, думать…
Вспомнил Веронику. Встал, взял телефон и позвонил ей. Все происходило как во сне. Ему казалось, что он уже сто лет не виделся со своей бывшей женой. Первое, что он у нее спросит — не знакома ли она… Так. Стоп! Он же не знает, как на самом деле зовут «Нину»! А потому и спросить об этом не получится. А может, надо не звонить, а прямо взять и поехать к Веронике, поговорить с ней по душам, расспросить ее о том постыдном для него времени, когда он мечтал избавиться от нее? И ведь он ни за что не подумал бы об этом, не вспомнил бы ее, если бы не эта «Нина» с ее извращенным желанием — самостоятельно очистить мир хотя бы от какой-то доли зла. И, самое главное,
Да, он сейчас так и сделает. И пусть ему уютно и мягко под периной, тепло, все равно он заставит себя сбросить ее, переодеться и, если это только возможно, улизнет из дома Рубина, не потревожив его.
Между тем он слышал доносившийся из гостиной раскатистый храп своего агента. Вот и хорошо, что он так крепко спит, подумал Герман, надевая свитер.
Конечно, он понимал, что поступает по отношению к Рубину не очень-то порядочно, но он же вернется! А какая разница Леве, где до обеда проведет время Герман?
Он на цыпочках, как герой кинокомедии, пересек гостиную и через несколько секунд уже стоял в холле, перед запертой дверью. Недолго повозился с замками, отпер четыре пары на двух дверях, прихватил запасной комплект ключей, висевший на стене на специальном золоченом крюке, нахлобучил на голову шапку, набросил на плечи шубу и вышел из квартиры, захлопнув за собой обе двери.
Только в эту минуту он почувствовал себя по-настоящему свободным. И это было такое, оказывается, забытое и приятное чувство, что ему почему-то захотелось плакать. Он знал об этой своей слабости и всегда стыдился ее. Что поделать, если он такой, какой есть: эмоциональный, нервный, слабый? Возможно, будь он другим — не писал бы музыку.
Он вызвал лифт и, поджидая его, постоянно оглядывался, боясь, что Рубин проснется и будет искать его, а не найдя, догадается, что приятель решил уйти, сбежать. Вообще-то не очень-то он хорошо поступил. Надо было оставить Леве хотя бы записку, мол, поехал по делам, вернусь часа через три, не волнуйся. Или что-нибудь в этом роде.
Озарение пришло, когда он поравнялся с конторкой консьержки. Попросив листок бумаги и ручку, Герман быстро нацарапал Рубину записку и со словами: «Это для Левы Рубина, он сейчас спит, я не хотел его беспокоить, а мне нужно срочно уйти, возможно, он будет меня искать, и тогда вы ему передайте эту записку, заранее благодарен», — отдал бумажку консьержке.
И вот он на улице. Морозец бодрит, воздух кажется сладким, сахарным. Аж дух захватывает!
Герман запахнул шубу и пошел искать такси.
Адрес Гурина он помнил наизусть и легко назвал его таксисту, заставив себя вовремя заткнуться, чтобы не упомянуть и номер квартиры.
Он понятия не имел, есть ли кто-нибудь в их квартире. Был полдень, рабочий день, и в случае, если Вероника где-нибудь работает (мало ли как сложилась ее жизнь и какими принципами она теперь руководствуется), то дома у них должна быть либо няня, либо вообще никого — дети же иногда ходят гулять.
Конечно, он нервничал. Он понятия не имел, как начнет разговор. Понятное дело, что о «Нине» он ничего не расскажет. Уж тогда Вероника точно посмеется над ним, а ему этого не надо. Он просто хочет поговорить с ней по душам. Вот и все. Она женщина добрая и все поймет. Она вообще его всегда понимала, и он знал, что она не откажется от этого разговора. Она и сама с удовольствием предастся воспоминаниям и наверняка расскажет ему много нового. Ведь время идет, человек меняется, и его отношение к прошлому — тоже. Интересно, она будет говорить с ним о прошлом с грустью или, наоборот, скажет, что их брак был ошибкой?
Он пришел в себя перед запертой дверью подъезда. Номер квартиры, который он чуть было не выдал таксисту, мгновенно вылетел у него из головы. Но через несколько минут память все же вернула ему утерянное и он все вспомнил, уверенно нажал на двойку и восьмерку. И почти тотчас же услышал какой-то смазанный, грудной и домашний голос, от которого у него пошли мурашки по коже:
— Да, кто это?
— Ника?
Пауза. Потом робкое:
— Гера?!
— Ну!
Решительное:
— Заходи!
В замке что-то щелкнуло, он вошел, поднялся на седьмой этаж и, когда дверцы лифта открылись, увидел в распахнутой двери знакомый женский силуэт.
Сказать, что он обрадовался, было бы недостаточно. Он был в каком-то восхищении от собственных восторженных чувств, нахлынувших на него при виде домашней и прекрасной в своем желтом халате Вероники. Словно все это время, что они не виделись, она жила только для него, просто в другой квартире, и все ждала и ждала его возвращения. Вот какое это было чувство! И того, что она принадлежит — уже давно — другому мужчине, он тоже словно бы не знал. Однако он вовремя остановился в своих далеко забредших фантазиях, и ему хватило ума не броситься к ней на шею и не расцеловать ее.
Сердце бухало от радости, когда он, нерешительно подойдя к ней, лишь по-детски, невинно ткнулся носом ей в щеку.
— Привет, Вероничка, — прошептал он ей в ухо. И потом, совсем уже тихо: — Твой дома?
— Нет, я с детками одна, проходи, я ужасна рада тебя видеть.
Вот и слава богу, вот и хорошо, что она одна.
Герман вошел в мир новой, незнакомой ему Вероники и нашел его совсем непохожим на тот, который они создавали когда-то вместе. Просторный холл с большими растениями, расставленными вдоль стен, ковер, множество дверей, одну из которых Вероника распахнула.
— Гера, раздевайся, у меня там котлеты горят. Вот вешалка, пристраивай свою шубу и приходи в кухню. По дороге смотри не наступи на малышей, — улыбнулась она совершенно потрясающей улыбкой. Он сначала не понял, чем же так поразила его эта улыбка, и только чуть позже, увидев ее уже в кухне, в окружении двух маленьких детей, он понял, что это улыбка умиротворенной, спокойной и всем довольной, счастливой женщины. Этот дом, эти дети, эти котлеты на сковородке… Да все это для нее — настоящий рай! Она хотела от него, от Германа, того же — нормального замужества с детьми и всеми невинными радостями, с ними связанными. А вместо этого она получила эгоистичного и нечестного музыканта, композитора, для которого музыка главнее семьи. Вот и все.
«Но зато я не изменял ей!»
— Что-нибудь случилось, Гера?
Как же хорошо он помнил этот ее заботливый тон, этот полный любви и ласки голос. А теперь все это принадлежало Гурину. И дети — тоже.
— Какие хорошенькие мальчики, — он усадил малыша на колени, поцеловал в белую макушку. — Тебя как зовут?
— Саша, — ответила за сына Вероника, а малыш попытался соскочить с его колен.
— Они еще маленькие — годик и два. Другого, того, кто помладше, зовут Егорка. — Вероника легко потрепала рукой по взъерошенным волосам проползавшего мимо нее по полу младшего. — Гера, так что случилось? Я же знаю, ты ни за что не пришел бы просто так.
— Случилось, Вероника. Меня собираются убить.
— Что-о?! — Она от удивления чуть не уронила чашку, которую нервно вертела в руках. — Ты что?! Этого просто не может быть! С чем это связано? Какой-нибудь маньяк или маньячка? Письма с угрозами? Так ты не обращай внимания! Но в милицию все равно обратись.
— Нет, не похожа она на маньячку.
— Значит, женщина, — Вероника опустила глаза. — Она сама тебе об этом сказала?
— Нет. Просто у нее что-то с головой, и она убивает каждого, кто кому-то причинил боль.
Вот он и начал рассказывать ей о Нине. Как близкому человеку. Дурак! Идиот!
— Котлет хочешь?
— Хочу.
— Я положу тебе котлеты и винегрет, а ты говори.
И он все рассказал. Чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но все равно — рассказал.
— Только прошу тебя — никому, Вероника! Она же доверилась мне!
— Хорошо, я ее понимаю. Но почему ты пришел ко мне?
— Да потому, что она пришла именно ко мне! Значит, она знает обо мне что-то такое, за что и меня можно убить.
— А при чем здесь я?
— Понимаешь, — в носу у него защипало, и ему снова захотелось плакать. — Единственный человек, которого я обидел, — это ты, Вероника.
— Я?! Но почему? Как это?
— Да я же, можно сказать, отдал тебя Гурину!
— Бедный ты мой Гера! Неужели ты действительно так считаешь?
— Но ведь ты же любила меня… А потом оставила меня и вышла замуж за Гурина.
— Я и сейчас тебя люблю. Да, это правда. Не пугайся. Но и с Гуриным я счастлива. Не знаю, как тебе это объяснить. Ты же не предал меня, не ушел к другой женщине. Словом, я не жалею, что все так случилось. Даже если бы ты меня отдал ему, как вещь, — она улыбнулась, — я все равно была бы тебе благодарна. Миша — прекрасный муж и очень любит нас всех.
— Значит…
Поделиться книгой: