Смена караулов

— Значит, как урожай — так амнистия?

— Полная, Платон Ефремович!..

Действительно, совхоз уже сдал государству более двух миллионов пудов хлеба, намного перевыполнив государственный план.

— Еще бы парочку таких годков — и новая усадьба была бы в основном закончена.

— И тут ваша стратегия, то бишь, тактика верная, — заметил Платон.

— Ну, что касаемо хлеба, спору нет, считайте его нашей стратегией, за хлеб воздают почести, а за строительство, не ровен час, получишь нагоняй.

Платон снова пытливо глянул на Абросимова, поднялся из-за стола, сказал:

— Покажите-ка вашу усадьбу в натуре.

Они вышли из конторы, постояли на резном крылечке. С западной окраины поселка доносился перебивчивый гул тяжелых грузовиков: туда, к механизированному току, один за другим подходили автопоезда с полей. На восточной окраине, поодаль от которой белели приземистые коровники молочной фермы, была полуденная сонная тишь. На зеленой улочке тоже ни души, кроме водителей легковых автомобилей, скучающих в тени нарядных палисадников.

— Пойдем или поедем? — спросил директор.

— Не знаю, как вы, Руслан Иванович, а мы с Юрием профессиональные пешеходы, — отозвался Платон.

По дороге Абросимов то и дело обращал внимание горожан, что в каждом дворе стоят или «Жигули» или мотоциклы с колясками. Он как-то прикинул на досуге: только на личные машины можно одновременно посадить чуть ли не всех работающих в совхозе. Кроме того, есть автобусы. Нынче транспорт — не проблема. Спросите кого угодно: что лучше — жить на городской манер и ездить на работу или ютиться на отделениях, потому что они рядом с полями? Все в один голос против отделенческих поселков… Слушая его, Платон думал, что директор, как видно, не раз повторял эти азбучные истины. А вот на собраниях в области он никогда об этом не говорил, наверное, побаивался, что не поддержат или, еще хуже, прикрикнут за самоуправство.

Битый час Абросимов водил гостей по объектам. Строился первый квартал одноэтажных коттеджей, где работала бригада из треста Горского.

Он поговорил со своими людьми накоротке: как работается, какие заработки, довольны ли питанием. Никаких серьезных жалоб не оказалось, только двое парней-каменщиков игриво посетовали на то, что давненько не ласкали женушек. «Не надо было жениться рано», — в том же тоне сказал Платон. «Вы ведь сами, товарищ управляющий,, не выделяете квартиры холостякам», — ответил парень побойчее. «Каюсь, в отношении вас я допустил ошибку», — вроде бы уже серьезно согласился он и, простившись с ними, зашагал к следующему объекту.

— Вашей бригадой мы довольны, — говорил на ходу Абросимов. — Хлопцы работают на совесть, без всяких  п р е с т о л ь н ы х  праздников, которые частенько справляют пеэмка. Название громкое — передвижные механизированные колонны, а работают вяло, неорганизованно.

— Видите ли, Руслан Иванович, сельское строительство до недавнего времени велось, как правило, полукустарно. В считанные годы не наладишь дело.

— Спору нет. Но речь идет не только о хлебе насущном, нельзя забывать и о производстве мяса.

— Кстати, а кто у вас ведет животноводческий комплекс?

— Начинала та же пеэмка и неизвестно, когда бы кончила. Хорошо, что весной подоспела  д и к а я  бригада с юга…

Абросимов опять увлекся наболевшим. Осуждают этих «дикарей», наказывают председателей колхозов, директоров совхозов за нарушение сметной дисциплины, за перерасход фондов зарплаты. Но кто считает убытки от бесконечного растягивания сроков? Не лучше ли внести в отхожий промысел какую-то организацию: если, к примеру, где-то случается сезонный избыток рабочей силы, то почему ее не направлять туда, где рабочих рук не хватает? Что же касаемо аккордной оплаты, то она с лихвой окупается досрочным вводом объектов в эксплуатацию.

— Я точно такого мнения на сей счет, — сказал Платон.

— Говорят, нет худа без добра, — продолжал Абросимов. — Если бы наши животноводческие фермы вовсю строились на отделениях, то и не видать бы нам агрогородка до будущего столетия.

— Хитрый вы мужик, Руслан Иванович, — заговорщицки улыбнулся Платон. — Будем помогать вам в меру сил. Правда, у нас немало своих задачек в городе. Оставляю у вас до понедельника Юрия Максимовича.

— Спасибо, Платон Ефремович.

— Ну-с, я поеду.

Но Абросимов ни за что не хотел отпустить его без ужина, как он ни отказывался. В конце концов директор пошел козырной картой: специально для гостей на берегу Ика готовится «королевская уха», испечен пирог с сомовиной. Тогда Платон сдался.

— Подкупили-таки! — засмеялся он.

Уединенный уголок на травянистом бережке горной речки, заметно приутомившейся к осени, удивительно располагал к раздумьям. Пока хозяин колдовал над своей двойной ухой из окуней, пока расстилалась скатерть-самобранка с большим эмалированным блюдом, доверху наполненным сочными кусками пирога, Платон сидел на каменистом обрыве и с любопытством оглядывал зеркальный плес излуки, пойменную урему за речкой, никому не нужный до весны старенький паром на галечной косе, щедро усыпанной, точно перламутром, белыми ракушками.

Эта поездка настроила Платона на мажорный лад. Как ни переменчиво идут дела в деревне — от одного хорошего урожая до другого, как ни тяжело вести хозяйство в южноуральской зоне  р и с к о в а н н о г о  земледелия, однако люди-то на голову выше тех, кто работал здесь до войны. И пусть излишне много было всяких перестроек на селе, но именно сама жизнь торит дорогу в будущее. Кстати, взять хотя бы эту начавшуюся концентрацию. Она в какой-то мере похожа на вторую сплошную коллективизацию — на более высоком технико-экономическом уровне. Понадобилось без малого полвека, чтобы шагнуть, наконец, столь крупно и уверенно. Досадно лишь, что в первую голову совхозы, бессменно находясь в ближнем зерновом резерве государства, едва успевали пополнять его хлебные запасы, и у них недоставало ни времени, ни средств для серьезной строительной программы, за исключением новых, целинных хозяйств. Отсюда, наверное, привычка не заглядывать далеко вперед, когда речь заходит о самом трудоемком деле — капитальном строительстве в деревне. Абросимов, конечно, прав, тревожась о дальней перспективе. Негоже, что не поддерживают такого в министерстве, — кто-кто, а министерство должно быть зрячим. Нет, Абросимовых надо беречь от равнодушия, которым заболеть легко, да вылечиться бывает невозможно.

— Платон Ефремович, прошу к зеленому столу! — позвал его директор.

— Иду, Руслан Иванович, иду. — Он грузно поднялся над речным обрывом, медленно обвел цепким взглядом весь этот уютный берег, где так свободно думается о жизни.

Прямо над головой протянулся вдоль реки тихий журавлиный клин, летевший без обычного тревожного курлыканья. Платон подумал: «Что-то раненько они нынче тронулись. Надобно поторопиться кое-что сделать до первых заморозков».

ГЛАВА 10

Действительно, зима в том году наступила вслед за сентябрьской теплынью. Березы не успели принарядиться по-осеннему, как ударили крепкие морозы. Было странно видеть буйный зеленый листопад в жгучую метель. Только птицы, верно чувствующие приближение холодов, успели переселиться в южные края.

Платон всегда уезжал в отпуск зимой. Так получилось и теперь, хотя ему выписали обещанную путевку на целый месяц раньше условленного срока. Он повертел ее в руках, намереваясь подождать до декабря, тем более что дел накопилось уйма. Но Ксения Андреевна настояла, чтобы Платон не откладывал отпуск (в конце года и вовсе будет трудно выбраться). Платон хорошо понимал жену: для нее была тягостной вся эта неопределенность, в которой жила она последнее время. Осунулась, похудела Ксения. Он неуверенно успокаивал ее лишь тем, что такая поздняя — через тридцать лет — встреча с Ульяной вряд ли что может изменить в их жизни. Однако Ксения напомнила ему в аэропорту:

— Я ко всему готова, Платон.

Ее странная жертвенность начинала раздражать его, он ответил суховато:

— Не фантазируй ты, пожалуйста. Ни к чему…

Рейсовый самолет ТУ-134 брал разбег дольше обыкновенного, словно никак не мог оторваться от земли уральской. Наконец оторвался и, набирая высоту, взял курс на юг. И с этой минуты Платон очутился в зоне притяжения далекого прошлого: нетерпение увидеть Ульяну овладело всем его существом, хотя он и возвращался в свое прошлое с невероятной скоростью — девятьсот километров в час.

Когда стюардесса объявила, что самолет приближается к Ставрополю. Платон уже не сводил глаз с иллюминатора. «Кавказ подо мною…» Начинались знакомые места, по которым и отступал и наступал его, Горского, отдельный инженерный батальон. К счастью, погода выдалась отличная, он мог ясно видеть всю дымчатую землю, усеянную казачьими станицами и хуторами, точно кто полными пригоршнями густо разбросал тут множество белых хат по всему предгорью. Он сам спросил щеголеватую стюардессу, как скоро появится под крылом город Орджоникидзе.

Из всех оборонительных боев сорок второго года Платону особенно помнились бои на Грозненском направлении, где в начале ноября танковые дивизии фон Клейста уже вышли на ближние подступы к Орджоникидзе, захватили Гизель. Все подчистую было брошено на ликвидацию прорыва, в том числе и батальон Горского. Положение с каждым часом ухудшалось: немецкие танки, словно почуяв запах нефти, рвались вперед, не считаясь ни с какими потерями. В те черные дни саперы ставили противотанковые мины в любое время суток, под огнем, тоже не считаясь буквально ни с чем, только бы не дать противнику с ходу развить успех. В боевых порядках войск Северной группы Закавказского фронта на переднем крае появились сам командующий Масленников и генералы с автоматами в руках. Их личный пример увлекал в контратаки вконец измотанных солдат. И надменный Клейст, которому вместе с Гудерианом удалось в сорок первом окружить часть армий Юго-Западного фронта и его штаб, на сей раз тут, на Кавказе, споткнулся у стен Орджоникидзе… Платон Горский был свидетелем той катастрофы на Днепре, и для него эта выстраданная победа на Тереке имела глубоко личное значение.

Самолет проплыл немного западнее города, наверное, над Гизелью. Дальше синели горы, до них клейстовские танки так и не могли дойти, чтобы прорваться в Закавказье… Платон опять вернулся к своим раздумьям о скорой встрече в Баку с Ульяной. Он не дал телеграмму: пусть все выглядит просто, буднично, приехал и приехал, вроде бы из какой-нибудь командировки.

Солнце закатывалось, когда самолет начал снижение чад Апшеронским полуостровом. Вот и бакинский аэропорт Бина, непривычно тихий, не то что Адлер с его невообразимой сутолокой. Пока Горский получал багаж, потом ждал такси, уже совсем стемнело. Южная ночь сгущается стремительно: на земле загорелись люминесцентные светильники, в небе вспыхнули крупные созвездья. Платон попросил водителя не спешить, показать вечерний город. Разбитной парень согласно кивнул головой, довольный таким пассажиром.

Как это ни странно, но именно сейчас Платон вдруг поймал себя на том, что невольно оттягивает встречу с Ульяной. Неужели он все еще не готов к этой встрече?

Ему не довелось бывать раньше в Баку, и он почему-то думал, что старый нефтяной город, конечно, уступает песенному, поэтичному Тбилиси или бело-розовому Еревану, будто населенным одними архитекторами. Каково же было его удивление, когда он увидел великолепное полудужье бакинской набережной, на которой возвышался, подсвеченный снизу, огромный памятник Кирову. Шумело, пенилось море вдоль всего парапета — из конца в конец. Над старинными особняками громоздились высотные дома, похожие на океанские лайнеры. А нефтяные вышки на окраинах, казалось, надежно охраняли каспийскую столицу, терпеливо ждущую со дня на день возвращения бессмертных комиссаров. О город ветров, интернациональный бастион резолюции!.. Платон почувствовал себя виноватым, что до сих пор не побывал в Баку.

У Платона не было никакой брони на гостиничный номер, но стоило ему разговориться с дежурным администратором, седым солидным азербайджанцем, который тоже оказался участником Кавказской обороны, как свободный номерок немедленно нашелся. Платон устроился в комнатке на верхнем этаже, распахнул окно, несмотря на свежий восточный ветер, и долго, пока не устал, глядел на море, на город, думая о завтрашнем дне.

Однако утро вечера мудренее… Утром он легко нашел перекресток узких улочек в центре города и дом старинной, добротной кладки с венецианскими окнами. Постоял у подъезда, докуривая сигарету, и нерешительно поднялся на второй этаж. Позвонил в седьмую квартиру. Ни малейшего движения за массивной дверью. Позвонил еще. Опять тихо. Какая неудача, зря все-таки не телеграфировал. Снова закурил. Что делать? В крайнем случае придется побеспокоить соседей: не уехали ли Порошины за город, сегодня же как раз воскресенье. И стал звонить в третий раз, настойчиво, непрерывно.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Откройте, пожалуйста, не бойтесь.

— Одну минутку.

Это был Ульянин и не Ульянин голос. Неужели дочь? Платон нервно заходил по лестничной площадке, то и дело затягиваясь пряной болгарской сигаретой, ему казалось, что прошла не минута, а целых десять минут.

— Вы к кому, гражданин?..

Он мгновенно обернулся. В полуоткрытой двери стояла высокая темноволосая молодая женщина в цветастом халате. Он бы узнал ее среди множества людей, она была точной копией Ульяны: тот же мягкий овал смуглого лица, те же удивленные карие глаза.

Они изучающе смотрели друг на друга, не в силах пошевельнуться.

— Виктория, да? — хриплым полушепотом спросил Платон.

— Отец!.. — вскрикнула она и бросилась к нему.

Платон бережно обнял дочь, прижался холодной выбритой щекой к ее горячей щеке. Они долго стояли так, не смея больше сказать ни слова, пока в дверях не появилась сама Ульяна.

— Боже мой, Платон!..

Тогда он наконец отпустил Вику и наугад обнял свою Улю-Улюшку. Она по-детски уткнулась головой в его грудь, заплакала. Он не успокаивал ее, он молча целовал мокрые от слез глаза, щеки, с трудом глотая предательские слезы. И Вика, устало привалившись к дверному косяку, едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

— Да идемте в хату, — умоляющим голосом сказала она.

— Идем, идем, — Ульяна выпрямилась и потянула за руку Платона.

Он вошел, снял плащ, осмотрелся. Все здесь блистало безукоризненной чистотой, — сразу видно, что в доме живут одни женщины.

— Вика, приготовь кофе, — сказала Ульяна. — Или чай? — обратилась она к Платону.

— Лучше кофе.

Виктория ушла на кухню, оставив их вдвоем. Они сели за стол, друг против друга. Первое волнение немного спало, но как только Ульяна встречалась взглядом с Платоном, на глаза ее тотчас навертывались слезы, и тогда она снова опускала голову. Очень моложавая — на лице почти ни одной морщинки — и непогрузневшая, Ульяна выглядела, как и на фронте, по-девичьи статной. Разве что теперь она казалась пониже ростом, однако именно казалось — все-таки женщина в годах, а не зеленая девчонка, радистка саперного батальона.

— Почему не дал знать о приезде? — спросила она, уже прямо глядя на него.

— Собрался второпях.

— А я сквозь сон слышу, что звонят, отчетливо слышу, но никак не могу проснуться. Видела тебя сегодня во сне. Недаром говорят, что праздничный сон до обеда…

Ульяна нарочно стала подробно рассказывать об этом сне, — как они ждали переправы через Дунай близ суворовского Измаила, — чтобы, пользуясь преимуществом рассказчика, свободно разглядеть Платона исподволь. Постарел ее Платон, сильно постарел: сквозная морщина на лбу, едва заметная в молодости, залегла глубже, резче; под глазами пучки морщинок, которых раньше не было; и щурится как-то по-стариковски — наверное, при чтении не обходится уже без очков; поредели его мягкие густые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад; только осанка сохранилась прежней: не сутулится, плечи развернуты по-солдатски.

— Что, сдал я? — спросил он, перехватив ее внимательный, ровный взгляд.

— Как все фронтовики… А рубчик этот на виске — память о хуторе Вереб?

— Нет, Уля, это меня по касательной задел осколок под Веной.

— Как, ты воевал еще после Вереба?

— Два месяца, вплоть до Победы.

Вошла Вика с кофейником.

— А моя победа — вот она… — сказала Ульяна, грустно улыбнувшись.

— Виктория, Виктория… — задумчиво произнес он, откровенно любуясь дочерью. — Мне все не верится, что прошло столько лет. Где же, думаю, эти мои годы? Теперь физически чувствую — где. Спасибо, Уля, за такую дочь. Красавица!

Вика жарко вспыхнула.

В глазах Ульяны опять сверкнули слезы. Она машинально поднесла к глазам мятый, скомканный в руке платочек.

И он вдруг ощутил пронзительную боль в сердце. Вот когда нестерпимо защемило его натруженное сердце — когда он оказался, наконец, вместе с Ульяной и Викторией. Все, что пережил, готовясь к этой встрече на расстоянии, было лишь началом. А сейчас время будто сомкнулось, и от короткого замыкания его стало вовсе не по себе. Платон сделал усилие над собой, чтобы одолеть приступ боли.

— Не плачь, Уля, не надо. Мы же встретились, живы, здоровы.

Но Ульяна, закрыв лицо руками и облокотившись на стол, горько, совсем по-бабьи разревелась. Полные, округлые плечи ее заходили в тряске безутешного плача. Виктория с надеждой посмотрела на отца. Он встал, подошел к Ульяне, опустил руку на ее плечи и, мягко оглаживая, стал успокаивать как мог. Она заплакала еще горше. Тогда он отошел к окну: Ульяне надо было дать выплакаться.

Платон бесцельно смотрел в узкий пролет улицы Толстого, по которой шли автомобили, тесно прижимаясь к тротуарам, чтобы как-нибудь разъехаться. Он стоял до тех пор, пока не услышал за спиной:

— Прости, больше не буду.

Наревевшись досыта, Ульяна пошла умываться. Виктория взяла остывший кофейник и тоже отправилась вслед за матерью. Пользуясь случаем, Платон достал из чемодана свои подарки.

Женщины вернулись из кухни, стали накрывать на стол. Платон развернул белые ажурные пуховые платки и один набросил на плечи Ульяны, а другой — на плечи дочери.

— Ох какая прелесть! — Вика просияла и, как маленькая девочка, повисла на шее у отца.

— Спасибо, Платон, — сдержанно сказала Ульяна.

— Мама, да ты у нас настоящая королева! Ну, посмотри, посмотри на себя в зеркало, ну же!..

Ульяна недовольно покосилась на дочь, но в зеркало все-таки заглянула и улыбнулась Платону прежней — колдовской улыбкой.

Привезенное им вино было слабое, однако и от него у Платона закружилась голова, словно крепкая горечь пережитого добавилась к этому венгерскому рислингу.

— Ой-ой, я совсем пьяная, отец, — пожаловалась Вика и рассмеялась.

Ульяна с укором качнула головой, спросила Платона:

— Хочешь еще кофе?

— Не откажусь…

После завтрака он устроился поудобнее в кресле у окна, привычно затянулся сигаретой.

— Итак, Уля-Улюшка, рассказывай, каким же чудом осталась ты жива.

Ей не хотелось сейчас вспоминать о прошлом, но Платон, кажется, и не собирался говорить о своей жизни в присутствии дочери. Ульяна теперь не сомневалась, что он, конечно, давно женат и ему нелегко признаться ей в первые часы их встречи. Она присела рядом с ним.

Вереб, Вереб… Это ведь с него начался безмерно долгий отсчет трех десятилетий, прожитых ими в глухой разлуке. Нет, она, Ульяна, не хотела, не могла верить, что Платон погиб. Повезло же ей самой. Как повезло? Это уж действительно чудо. Если бы она не помогла тогда раненому полковнику Щеглову, то, может быть, была бы раздавлена немецкими танками прямо на улице. И если бы ее с полковником не приютил старик Дьюла Ярош, который воевал в России на стороне красных в девятнадцатом году, то их обоих, конечно, расстреляли бы эсэсовцы. Но судьба зачла ей, беременной женщине, все муки на войне. Тревожная, горячечная мысль о скором материнстве точно остерегала ее от всех опасностей… Как только Вереб снова заняли советские войска, Ульяна заболела воспалением легких. Пролежала в госпитале до середины марта — до самого начала наступления на Вену. Едва поправилась, как ее демобилизовали. Куда было ехать? На Кубань? Но свет не без добрых людей. Славная докторша, которая лечила ее от пневмонии, дала записку родной сестре, эвакуированной в Омск. Так она, Ульяна, стала сибирячкой на целые десять лет, пока не подросла Виктория. В пятидесятые годы перекочевала на Северный Кавказ — потянуло на родину. Но жить в родной станице долго не могла, там все напоминало об отце, о маме. Перебралась в Нальчик. Ну, а когда Вика, закончив Московский университет, получила направление в Баку, то обосновалась вместе с дочерью на берегу Каспийского моря. Лет до сорока свято верила, что Платон обязательно отыщется. Шли годы. Потом, когда ее вера начала с годами ослабевать, уже поздно было думать о личной жизни: бабий век кончался, да и выходить замуж, имея дочь-невесту, — нет, это не в ее характере. Если бы она догадывалась, что ее собственное одиночество может привести и к одиночеству дочери, то, возможно, на что-нибудь решилась; но, привыкнув жить для Вики, она и не заметила, как та, жертвуя, в свою очередь, молодостью ради матери, слишком засиделась в девушках. Она-то сама, Ульяна, сумела растянуть свое давнее коротенькое счастье на целые десятилетия, чтобы выстоять, не разменяться на мелкие бабьи радости. И, оглядываясь теперь назад, она не может упрекнуть себя ни в чем, кроме одного, что ее вдовья тень легла на дочь, которая оказалась на редкость привязанной к матери. Остается ждать, что судьба еще улыбнется Вике, как улыбнулось вот сегодня этой долгожданной встречей со своим отцом…

Платон курил сигарету за сигаретой. Виктория, убирая посуду со стола, выходила на кухню и возвращалась, будто она здесь вовсе ни при чем: пусть мама с отцом наговорятся вдоволь о войне. Закончив домашние дела, Вика сказала: