Помоги проекту - поделись книгой:
Как звезда славы день тот блещет,
И всем в исторьи говорит…
Творец всего, услышь моленье
Храни всегда высокобрачных,
Пошли им мир, благословенье,
Слава новобрачным, Родителям – ура!
Моленья звучат от невских берегов
И звук растет до апогея,
До отдаленных всех краев:
До гор Карпатских и Камчатки.
И тундр суровых лопарей,
И до Памира, где палатки
Бухарских мирных торгашей;
До гор – Казбек и Арарата
И до полярных льдов морей…
Да будут здравы на многи лета,
Высокобрачные с родителями – ура!
С глубоким благоговением посвящает автор» [117] .
Свадебное путешествие было, наверное, единственным безоблачным временем в их долгой совместной жизни. После Франции были Египет, Палестина, Италия, Англия и Германия. Как свидетельствуют письма Феликса из заграничного путешествия к матери, с самого начала пути проявилась болезнь Ирины Александровны: «Ирина 4 года тому назад упала спиной на рельсы, и что с тех пор у нее всегда были боли в нижней части спины, и она молчала! Падала много раз с лошади, с велосипеда, поднимала постоянно тяжелые вещи, и никто не обращал внимания и не останавливал ее» [118] .
Никто и не подозревал, что это была последняя торжественная свадьба в Российской империи. Над Европой сгущались тучи. Молодоженам чудом удалось выехать из Германии через Данию буквальное за считанные дни до начала военных действий полномасштабной Первой мировой войны.
В подарок молодоженам (как отмечалось выше) было выделено в Крыму имение «Сосновая роща» и небольшой особняк рядом с Кореизским дворцом, который Юсуповы называли «Морозовская дача», а лично Ирине – участок горного леса близ Коккоза «Орлиный залет», с построенным на нем ранее архитектором Н.П. Красновым чайным домиком в татарском духе. В связи с этой женитьбой Феликс Феликсович Юсупов (младший) получил право от Государя носить княжеский титул еще при жизни отца.
Год спустя 8 (21) марта Ирина Александровна родила дочь, которую тоже назвали Ириной («маленькая Ирина», 1915–1983). После рождения дочери здоровье молодой княгини ухудшилось. Врачи ставили разные диагнозы: от туберкулеза до воспаления почек. Молодая семья Юсуповых уехала на кумыс в Саратовскую губернию, в небольшое имение Филипповка, которое принадлежало родственникам бабушки Феликса Феликсовича – Зинаиде Ивановне Юсуповой (урожденной Нарышкиной). Маленький деревянный дом со старой мебелью и без удобств стоял в степи. Молодоженам нравилась жизнь вдали от светской суеты. Они совершали большие прогулки по «карамзинской» дороге, рядом находились имения Карамзиных и Аксаковых. После отъезда Феликса Ирина еще какое-то время оставалась в заброшенном имении, пила кумыс под наблюдением доктора Посникова и часто писала письма супругу и свекрови, которую она называла «мама Феликса».
В ее одном из писем есть описание природы этих провинциальных мест: «Было удивительно красиво. Как будто было солнце и в то же время его не было. И мне было грустно покидать степь» [119] .Во время Первой мировой войны князь Феликс Юсупов-младший поступил волонтером в Пажеский Его Величества корпус: от призыва в армию он был пока освобожден, поскольку теперь являлся единственным сыном в семье. Однако его могли забрать на вспомогательную, т. е. тыловую службу рядовым солдатом. В связи с такими обстоятельствами, он в 1915–1916 гг. стал заниматься на специальных курсах (пехотных) при Пажеском корпусе, готовясь к экзаменам на чин офицера. Окончание Пажеского корпуса открывало дорогу не только для военной, но и для придворной службы. Этот момент был важен для будущей карьеры князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, так как на поддержку и авторитет отца приходилось все меньше надеяться. В январе 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов-старший посетил Францию в качестве посланника императора с целью вручения русских орденов отличившимся французским военным. Своим экстравагантным поведением он не снискал уважения у союзников по Антанте.
Между прочим, в разговоре с президентом Франции Р. Пуанкаре (1860–1934) он пустился в следующие рассуждения: «Он рассказывает мне, что в России на каждом шагу видишь следы немецкого влияния, что в Москве полиция находится в руках Германии, что в России не осмеливаются изгнать немцев ни из торговли, ни с государственных должностей, потому что у немцев защитники при дворе, у великих князей, во всех кругах общества. С такой свободой выражается посланец императора. Правда, после этой поправки он добавляет, что император твердо решился вести войну до победного конца» [120] .
С мая по июнь 1915 г. князь Ф.Ф. Юсупов-старший состоял в должности главного начальника Московского военного округа и одновременно в мае – сентябре 1915 г. – главноначальствующего г. Москвы. Это назначение состоялось при активной поддержке великого князя Николая Николаевича (1856–1929). По характеристике бывшего военного министра В.А. Сухомлинова это соответствовало и довоенному принципу назначения: «В общем цеплялись за старые и частью устарелые формы и брали на должности людей не там, где их можно было найти, а исключительно только таких, которые, казалось, удовлетворяли следующим условиям: преданность царю, безусловное повиновение и отсутствие какого-либо собственного политического убеждения. Это приводило к тому, что гвардейские офицеры по своему соответствию для назначения на должности по управлению оказывались в первых рядах. Этим объясняется, что гвардейская кавалерия очутилась в роли академии по поставке членов управления: губернаторов, полицмейстеров и генерал-губернаторов, – задача для нее непосильная и вовсе ей не соответствующая» [121] .
Своими действиями князь Ф.Ф. Юсупов-старший на новой должности (арестами, высылкой лиц с «подозрительными фамилиями», запретами полиции разгонять «патриотические демонстрации») весьма способствовал росту шовинистических настроений. По его приказу был арестован даже председатель Общества фабрикантов и заводчиков Московского района Ю.П. Гужон – французский подданный. Однако вскоре случившийся немецкий погром, а заодно разорение и других иностранных предпринимателей в Москве, заставили князя Ф.Ф. Юсупова-старшего через некоторое время подать в отставку.
Начальник Московского охранного отделения полковник А.П. Мартынов (1875–1951) позднее делился воспоминаниями о службе при князе Ф.Ф. Юсупове-старшем:
«Не прошло и дня, как градоначальник передал мне приказание главноначальствующего явиться к нему. Я поехал и снова присутствовал при разборе князем почты. На другое утро я опять был вызван к князю – на этот раз по каким-то делам градоначальства.
Каждый вызов к главноначальствующему, естественно, отнимал у меня много времени. Самая забавная в наших “деловых” встречах с князем история, почти анекдот, приключилась в мой четвертый или пятый приезд к нему. Я сидел у него в кабинете, и князь, разбирая бумаги, вдруг устремил на меня недоуменный взгляд и спросил: “А скажите, пожалуйста, полковник, какую вы, собственно говоря, занимаете должность?”
Я опешил от этого вопроса, но, насколько возможно, в удобопонятной для мальчика среднего возраста форме объяснил, в чем заключается моя должность.
В комнату вошел лакей и доложил о завтраке. Князь пригласил меня к столу.
Завтраки у князя Юсупова подавались в разных комнатах: стол был сервирован то в “угловой” гостиной, то в “желтой”, редко в одной и той же комнате. За завтраком на этот раз собралась небольшая группа приглашенных, близких к князю по должности. Очень красивая и очень моложавая княгиня завтракала с нами. За стулом каждого присутствовавшего стоял ливрейный лакей. Князь был очень в духе и рассказывал, изящно грассируя, как ему пришлось утром присутствовать на длинной церковной службе по случаю похорон какого-то видного чиновника. <…>
Разговор перешел на политику. Княгиня стала задавать мне вопросы и искренно удивилась, отчего мы не можем переарестовать всех смутьянов и революционеров. Казалось, что княгиня насчитывает их сотню, другую…» [122]
Во время немецкого погрома в Москве распространялись слухи об «измене» некоторых членов Императорской фамилии. По воспоминаниям генерал-квартирмейстера Ставки (в Барановичах) Ю.Н. Данилова: «Особенно доставалось императрице Александре Федоровне, от которой требовалось устранение в монастырь по примеру ее сестры, вдовы великого князя Сергея Александровича… Беспорядки разрослись столь широко, что, в конце концов, войска вынуждены были пустить в ход оружие. Только этим крайним средством удалось через несколько дней восстановить полный порядок в первопрестольной» [123] . Однако стране был нанесен большой моральный и хозяйственный ущерб. Расследование этих скандальных московских событий проводил В.Ф. Джунковский. Как позднее было установлено, Москва в течение 3 дней была во власти разбушевавшейся толпы, пострадало 475 коммерческих предприятий, 207 частных квартир и домов, 113 подданных Австро-Венгрии и Германии, 489 русских подданных с иностранными фамилиями и именами и граждан союзных государств, и, кроме того, 90 русских подданных с русскими же именами и фамилиями. Карьера князя Ф.Ф. Юсупова-старшего, как многим казалось, на данном этапе потерпела фиаско.
Император Николай II отправился на фронт и 5 мая прибыл в Ставку (Барановичи), где встретился с великим князем Николаем Николаевичем. Через три дня после приезда Государя в Ставку, туда же прибыл князь Ф.Ф. Юсупов-старший для Всеподданнейшего доклада по упомянутым скандальным событиям в Москве. Главной причиной погрома называлась малочисленность и неудовлетворительное качество московской городской полиции, однако у присутствующих осталось впечатление, что «корень этих беспорядков в его (
Вскоре, по докладу В.Ф. Джунковского от 1 июня 1915 г. императору Николаю II, были выяснены многие допущенные в Москве недостатки. Прежде всего, что сам князь Ф.Ф. Юсупов-старший и как военный, и как администратор проявил себя далеко не с самой лучшей стороны. Государь 1 июня записал в дневнике: «В 10 час. принял Джунковского по возвращении его из командировки в Москву по случаю беспорядков и погромов» [125] . По воспоминаниям В.Ф. Джунковского этот его доклад носил нелицеприятный для Юсупова характер. Тем не менее, лично для самого князя Ф.Ф. Юсупова-старшего на первых порах ничем особенным не кончилось. Аналогичные подобные происшествия случались в это время против немцев и в Лондоне.
14 июня 1915 г. Государь Николай II, находившийся в Ставке в Барановичах, сделал следующую запись в дневнике: «В 2 часа началось заседание с министрами, Николашей, Янушкевичем и Юсуповым. После обсуждения вопроса об иностранных подданных и об отношении к ним – Юсуп[ов] ушел. Долго говорили о призыве ратников 2-го разряда и, наконец, о форме и о содержании моего обращения в нынешнюю минуту на имя Горемыкина» [126] . Доклад Юсупова послужил основанием для обсуждения внутреннего положения России. Император Николай II в письме к супруге от 16 июня 1915 г. делился впечатлениями об этом заседании: «Юсупов, за которым я послал, присутствовал на совете по первому вопросу; мы немножко охладили его пыл и дали ему несколько ясных инструкций. Забавные были моменты, когда он читал свой доклад о московском бунте – он пришел в возбуждение, потрясал кулаками и колотил ими по столу» [127] .
Очевидно, последовавшие события в связи с переводом великого князя Николая Николаевича на Кавказ и вынужденной отставкой князя Ф.Ф. Юсупова-старшего с занимаемых должностей в Москве, добавило негатива в критике действий царской четы. Так, например, княгиня З.Н. Юсупова в письме к сыну от 2 октября 1915 г. с раздражением отмечала: «Сейчас была у меня К[сения] А[лександровна], которая уезжает сегодня к Вам. Какая она счастливая и как мне хотелось быть на ее месте! <…> Не знаешь ли ты, почему К[сения] А[лександровна] поехала вдруг в Крым и на неопределенное время? Тут, безусловно, есть какая-нибудь задняя мысль. Относительно Поливанова с ней ужасно трудно договориться. Я очень жалею, что не могу вмешаться открыто в это дело и выяснить (
Я должна сказать, что то, что происходит в Ц[арском] С[еле], меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко, далеко и никогда больше не вернуться! Гр[игорий] (
Не забудь, что пятого (
Феликс-младший, как и его мать, являлся меценатом и финансировал организацию дома для чахоточных женщин при Марфо-Мариинской обители. Владел доходными домами в столице (Литейный пр., д. 42; Бассейная ул., д. 3/5). Сам он постоянно проживал в Петрограде во дворце на набережной р. Мойки, д. 94.
Семейство Юсуповых поддерживали хорошие отношения с английским послом в России Джорджем Бьюкененом (1854–1924). В начале апреля 1916 г. (по новому стилю) английский посол отправился на короткий отдых в Крым, где имел несколько важных визитов и свиданий. В частности, Дж. Бьюкенен позднее писал в мемуарах о тех встречах: «По дороге обратно в Ялту мы проехали мимо Ай-Петри в Коккос, татарскую деревушку, где завтракали у князя Юсупова на его прекрасной вилле, построенной в татарском стиле. По приезде нас встретили крестьяне-татары, поднесшие нам хлеб-соль, а староста произнес длинную речь, переведенную нам князем, в которой он выражал свое восхищение Англией и призывал благословение Божие на ее короля. Продолжая наш путь, мы вечером приехали в Бахчисарай, прежнюю столицу крымских ханов, рядом с которой развалины города, покинутого сто лет назад его жителями-караимами, древней еврейской сектой, пользовавшейся в России большими правами, чем обычные евреи. В 1916 г. их потомками еще совершались службы в синагоге, единственном уцелевшем здании, и там была совершена особая служба в нашу честь с молитвой за короля и королеву» [129] .
Своими заботами жила великая княгиня Ксения Александровна. Она 5 октября 1916 г. в письме из Ай-Тодора своему старшему брату Николаю II сообщала:
«Мой дорогой Ники,
Я была крайне обрадована и тронута Твоим милым письмом и от всей души благодарю Тебя. Никак не ожидала, что Ты найдешь времени мне написать, зная, как Ты занят, и Тебе не до писем, и это тем более меня глубоко трогает!
Сегодня именины Алексея и я еще раз поздравляю вас и шлю лучшие пожелания. Понимаю, как Тебе должно быть отрадно, иметь его около себя. Но сейчас Аликс и все дети с Тобой. Последний раз мы с Тобой виделись в Царском [Селе] 23 апреля. С тех пор, за исключением 3-х недель проведенных в Киеве, я сижу здесь. На днях, жду приезда Андрюши и Ростислава. Не могу привыкнуть к мысли, что он уже офицер! С одной стороны – лестно, но с другой, скажу откровенно, новые беспокойства и страхи! Но Бог милостив! <…> За Тебя я так рада, что Алексей еще маленький и что остальные Твои дети – все дочери! <…> – Я рада, что у Сандро начинает налаживаться работа, по-моему очень трудно и мало кто знает, сколько у него неприятностей и с какими препятствиями ему приходится встречаться на каждом шагу. Ведь авиация не существовала у нас до войны, в нее не верили! Все это пришлось создавать в эти два года, а ему теперь ставят в вину или в упрек, что у нас нет того, нет другого, как будто он в этом виновен. А Родзянко ему просто советует убраться! Вот, пускай его назначают на это место!
Да действительно, мы все были против того, чтобы Ты брал новую обузу на свои плечи – год тому назад! Момент был такой страшный, но видимо сам Господь Тебя научил и вразумил так поступить и Твой шаг был правильный – теперь все в этом убедились. Да поможет Он Тебе и в дальнейшем, и довести все до славного конца!
Недели через две, надеюсь, Ирина и Феликс приедут. Юсуповы здесь с внучкой. Она меня узнала, что меня крайне удивило и тронуло! Почти 4 месяца не виделись. Она бедненькая была очень больна все лето (инфекция кишечника) и до сих пор еще худа и в особенности бледна.
Сабуровы живут у нас, все семейство. <…> Завтра похороны бедного Думбадзе. Так жалко его! Он сильно страдал последние дни после временного улучшения. <…> Митя (
До свидания (где и когда?). Дай Бог успеха и всего лучшего Тебе дорогой Ники. Целую крепко. Христос с Тобой.
Твоя старая сестрица Ксения» [130] .
Несмотря на спокойное времяпрепровождение в Крыму, все-таки уже чувствовалась политическая напряженность в стране. Держава раскалывалась на лагеря и партии. Так, например, находившийся на излечении в Крыму подполковник Владимир Максимович Догадин, оставил об этом времени интересные рукописные воспоминания:
«Как раз в то время в Государственной Думе шла резкая критика деятельности правительства, и известный депутат П.Н. Милюков произнес свою знаменитую речь под названием “Глупость или измена”. Она была напечатана в газетах с большим количеством пустых мест, как результат работы цензуры. В руках Юсупова находился в этот час доставленный ему полный текст речи без всяких выпусков. Он примыкал к так называемой «русской» партии сторонников царя, в то время как царица относилась к «немецкой» партии – сторонникам мира с немцами, ибо сама была родом из Германии, и среди воюющей против нас армии Вильгельма II было немало ее августейших братьев.
За время моего пребывания старая и молодая княгини (
По воскресеньям великая княгиня Ксения Александровна имела обыкновение приезжать в церковь, находившуюся в деревне Кореиз. Однажды я там был вместе с капитаном Рудневым. Выйдя по окончании службы из церкви, мы остановились в стороне и смотрели, как в боковую дверь из храма вышла Ксения Александровна. Для приветствия ее мы взяли под козырек. Увидев нас, она сама подошла к нам, подала руку и в ожидании автомобиля стала с нами беседовать. А в это время ее младшие сыновья окружили нас и как простые дети стали дергать, кто за руку, а кто за китель. И так продолжалось, пока подъехавший шофер не вышел из машины и не начал перебрасывать в кузов автомобиля всех княжат по очереди.
“Вот смотрите, как они держат себя просто здесь, в Ялте, – сказал капитан Руднев, когда автомобиль отъехал, – а попробуйте подойти к ней же там, в Петербурге, так тебя так шугнут, что долго еще потом будешь помнить”. Капитан Руднев был сыном московского городского головы, служил в гвардейском стрелковом полку и потом вращался среди общества офицеров петербургской гвардии. В санатории мы с ним подружились, и он делился со мною мыслями о том, что видел и что слышал.
К сказанному выше небезынтересно добавить описание некоторых черт быта Юсуповых, этих богатейших людей России, представители которых уже более сорока лет исчезли из нашей страны.
Кроме “Кореиза” Юсуповы владели в Крыму еще имением “Кокозы” у Ай-Петри. В Петрограде имели дворец на Английской набережной, в Москве – другой дворец близ Красных Ворот, а также знаменитое “Архангельское” в Подмосковье, где ныне созданы военный санаторий и музей. Говорят, что в Петербургском дворце при гардеробной имелась комната специально для обуви, в которой хранилось 3 тысячи различных туфель и ботинок, принадлежащих княгине Юсуповой. Если в те времена мало кто имел собственные автомобили, то в “Кореизе” у Юсуповой было несколько легковых машин. При себе они обычно денег никогда не носили, за исключением мелочи серебром для подачи нищим, а если что приобретали в магазинах, то распоряжались доставлять им купленное на дом» [131] .
Семейство князей Юсуповых так же часто проводило летнее и осеннее время отдыха в своих имениях в Крыму. Молодая княгиня Ирина Александровна несколько отличалась от других членов Императорской фамилии, прежде всего независимостью и самостоятельностью своих поступков. Ее мало беспокоило мнение великосветского общества. Так, например, в 1916 г. она посетила в Крыму семью великого князя Павла Александровича (1860–1919), который был женат морганатическим браком на О.В. Пистолькорс и некоторое время находился в опале. Однако Царская семья, в конце концов, признала этот брак и супруга великого князя Ольга Валерьяновна получила 18 августа 1915 г. титул княгини Палей. Ирина написала Феликсу об этом визите: «Я поехала с мама (
Однако прохладное отношение Императорского Двора все-таки семью великого князя Павла Александровича и княгини О.В. Палей тоже не очень смущало. После отдыха в Крыму они были 26 ноября 1916 г. на дне рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны в Киеве. Там их к себе в гости и для делового разговора пригласил великий князь Александр Михайлович. Княгиня О.В. Палей так описала в воспоминаниях это свидание: «На другой день мы с мужем и сыном поехали обедать к великому князю Александру. В Киеве находился он в качестве организатора авиации Русской армии. При нем была свита и штаб, князь Мюра в том числе. Обед прошел весело, но под конец великий князь, сделал нам знак, что хочет поговорить с нами, со мной и мужем, с глазу на глаз. Говорил он долго и ярко, как человек убежденный. Описал опасность, нависшую над монархией и, стало быть, над всей Россией. Перечислил упреки в адрес императора и особенно императрицы. Все беды, по его мнению, коренились в Распутине. Старец в те дни, за месяц до гибели, был всемогущ. Великий князь Александр пересказал нам слухи о его непристойном поведении и сообщил об отставке генерала Джунковского. Шеф жандармов был изгнан за то, что пытался, зная факты, раскрыть Их Величествам глаза. Мало того, был заменен Сазонов на Штюрмера, распутинского протеже. Сама фамилия Штюрмера возмущала, как все немецкое. Национальный шовинизм в те дни распирал Россию. Великий князь Александр не сказал великому князю Павлу ничего нового. Павел внимательно выслушал и спросил, к чему весь этот разговор. К тому, отвечал Александр, что семья рассчитывает на Павла. Императору он самый близкий из родни и самый любимый, притом единственный живой, из дядьев.
– И ты, – заключил он, – как только приедешь в Петербург, должен повидаться с ними и высказаться начистоту. Мой брат Николай Михайлович переговорит с тобой обо всем на месте. Соберите семейный совет с нами и с тремя Владимировичами (сыновья покойного великого князя Владимира). Время не ждет. Начнется заварушка, и все полетит в тартарары.
Разговор с великим князем Александром длился на самом деле гораздо дольше и донельзя взволновал нас. Да, опасность близилась семимильными шагами. Мы и сами давно это знали, хоть и не смели в том признаться. Но признаки близкой катастрофы были налицо. Война множила горе и недовольство. Смерть разбивала сердца и рушила семьи. Цены росли не по дням, а по часам. Армия была обескровлена: лучшие воинские части, отборные и преданные царю, погибли в 1914-м в Восточной Пруссии, в 1915-м – в Карпатах и в 1916-м – в Волыни, а в новых войсках сеяли революционную заразу кадеты. Господа Милюков, Керенский и Гучков со товарищи только и делали, что расшатывали основы империи. Гучков сказал: “Черт с ней, с победой, лишь бы скинуть царя!” И то, что Распутин якобы верховодит при дворе, было господчикам этим как нельзя на руку. Какие только гадости не говорили, какие небылицы не плели про Государыню! А она, бедная, ничему не хотела верить! Распутин так и остался в ее глазах святым, страстотерпцем, оклеветанным и гонимым, как первые христиане-мученики» [132] .
Великий князь Павел Александрович вместе с супругой 16 ноября выехали из Киева в Царскую Ставку (Могилев). Далее княгиня О.В. Палей делилась воспоминаниями:
«Пока мы были в Могилеве, великий князь Дмитрий, неся службу при императоре, чуть не всякий день обедал у нас и ужинал. Вечно в курсе всех военных и штабных дел, вообще большой умница, схватывал на лету, умел наблюдать, видеть суть и делать выводы. В свои двадцать пять не мальчик, но муж. Он тоже предвидел российскую катастрофу и не раз говорил о том и с Государем, и с отцом. Помню, однажды в Могилеве, когда мы пили чай, он вздохнул:
– Ох, мамочка, если бы вы знали, что будет!
Я не знала, что именно будет, и спросила, но ответа не получила. А спустя три недели узнали сами. <…>
Муж не забыл обещания, данного великому князю Александру. Семейный совет состоялся у великого князя Андрея Владимировича во дворце на Английской набережной. Всем собранием постановили, что великий князь Павел, как старший в семье и самый любимый Государев родич, примет огонь на себя. Поговорит с Государем от имени всех. Но я видела, как Павлу не по себе. Он прекрасно понимал, что дело это тяжкое и неблагодарное, а надежды убедить Государя – ни малейшей. И все-таки 3 декабря, как только Царская семья вернулась из Могилева, он попросил аудиенции и был принят в тот же день, за чаем.
Я ждала с замиранием сердца два долгих часа. Наконец, к семи вечера муж появился, бледный, разбитый, потный.
– На мне сухого места нет, – признался он, – а после всего еще и голос пропал.
В самом деле, говорил Павел шепотом. Мне, конечно, не терпелось выспросить, как и что, но я умолила его отложить рассказ и пойти отдохнуть. Всем семейством, с девочками и гувернанткой, сели за стол, ужинали. И только потом великий князь дал отчет нам, мне и Володе, обо всем, что было говорено с Государем.
Во дворце, сразу после чая, Павел стал описывать венценосному племяннику и его супруге-императрице весь ужас нынешней ситуации. Рассказал он о немецкой пропаганде: немцы наглеют день ото дня, их стараниями наша армия разлагается, и в войсках, что ни день, выявляют саботажников и бунтовщиков, порой из офицеров. Описал брожение умов в Петрограде и Москве: крики все громче и ругань все злей. Упомянул о неудовольствии народа: уже многие месяцы за хлебом очереди, цены на него выросли втрое. Наконец, великий князь заговорил о самом щекотливом и больном. Больном потому, что Павел, подлинный патриот, ради блага отчизны должен был в данном случае поступиться личными принципами и убеждениями. И сказал он, что от имени всей семьи имеет честь просить Государя дать стране конституцию, “пока не поздно”! Вот, мол, случай доказать, что Государь живет душа в душу с народом.
– Да, – повторил великий князь, загораясь, – именно случай. Через три дня – шестое декабря, твои именины. Объяви, что конституция дана и что Штюрмер с Протопоповым в отставке. Увидишь, как народ будет ликовать и благодарить тебя.
Государь задумался. Устало стряхнул пепел с папиросы. Но вот Государыня недовольно покачала головой, и он сказал:
– То, о чем ты просишь, невозможно. В день коронации я присягал самодержавию. И присягу должен, не нарушив, передать сыну.
Вопрос закрыт. Продолжать уговоры бесполезно. Великий князь заговорил о другом.
– Хорошо. Не можешь дать конституцию, дай на худой конец министерство доверия, потому что, повторяю, Протопопова и Штюрмера ненавидят все.
Собравшись с духом, великий князь объяснял, что ненавистны всем эти деятели еще и как распутинские протеже. И тут же сказал, что, по общему мнению, все зло – от старца. Государь молча курил, не отвечая. Ответила императрица. Говорила она с волнением и то и дело хваталась за сердце как сердечница. Распутина, сказала она, оболгали. Распутину завидуют. Кое-кто очень хочет быть на его месте. А старец – наш лучший друг и молится за нас и детей. А Протопоповым и Штюрмером мы довольны. И жертвовать ими в угоду двум-трем недовольным даже и не подумаем. В общем, великий князь был разбит на всех фронтах. На все, о чем просил, получил отказ. И я молила Бога, чтобы впредь подобных разговоров с Государем не было. У великого князя не хватало бы на них ни здоровья, ни нервов» [133] .
В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. князь Феликс Юсупов в своем особняке (вместе с сообщниками) убил Григория Распутина, которого считал виновником всех бед, обрушившихся на Россию. Началось уголовное следствие, которое вскоре по распоряжению императора было остановлено, т. к. в убийстве «святого старца» оказались замешаны члены Императорской фамилии.
Князь императорской крови Гавриил Константинович позднее писал в эмигрантских воспоминаниях по этому поводу:
«Великий князь Дмитрий Павлович жил в своем дворце на Невском проспекте у Аничкова моста. Дворец этот перешел к нему от великой княгини Елизаветы Федоровны, которая уступила его ему, когда стала диаконисой.
Дмитрий устроил себе во дворце прекрасную квартиру, но он боялся в нее переезжать из своей старой квартиры, бывшей в том же дворце, потому что ему казалось, что если он переедет во время войны, то с ним обязательно случится какое-нибудь несчастье. К тому же, когда квартира устраивалась, один из рабочих был убит свалившейся балкой. Обе его квартиры – и старая, и новая, – были на первом этаже, а во втором, в парадных комнатах, помещался английский лазарет для раненых.
Когда же, наконец, Дмитрий решился переехать на новую квартиру, то в день переезда заказал молебен, на котором присутствовали великие княгини Мария Павловна и Виктория Федоровна, управляющий его делами ген. Лайминг с женой, адъютант Дмитрия ротмистр Шагубатов и я. Но молебен как-то не клеился: что-то случилось с кадилом и диакон напутал, произнося ектенью.
Приблизительно за неделю до убийства Распутина Дмитрий обедал у А.Р. (
Считают, что, получив сообщения об исчезновении Григория Распутина, император Николай II спешно покинул Ставку и направился в Царское Село. Это неточно. Возвращение Государя в Царское Село было запланировано заранее и связывалось с Рождеством и Новым годом. Убийство Распутина только немного ускорило выезд из Могилева Николая II и то после настойчивых просьб императрицы Александры Федоровны. Уже в пути следования 19 декабря в царском поезде Государем была получена телеграмма от министра внутренних дел А.В. Протопопова: «…Сообщаю, вчера днем [на] Большом Петровском мосту внизу устья была найдена калоша, которую признали принадлежащею Григорию. На перилах моста усмотрены следы крови. Показаниям прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым, хотя к этому показанию отношусь недоверчиво» [135] . Найденная калоша выдала труп мертвого Распутина. Император Николай II получил окончательное подтверждение о конце «старца» уже в Царском Селе.
По свидетельству Анны Вырубовой он повторял: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика». И почти 50 лет спустя младшая сестра царя великая княгиня Ольга Александровна все еще испытывала презрение и стыд за такой поступок своих близких родных: «В убийстве Распутина не было ничего героического… Это было заранее обдуманное и невероятно подлое убийство. Вспомните два имени, какие и по сей день связывают с этим злодеянием. Один был великий князь, внук Царя-Освободителя, второй – потомок знаменитого рода, жена которого приходилась дочерью другому великому князю. Это ли не свидетельство, как низко мы пали!» [136]
Английский посол в России Дж. Бьюкенен (судя по его воспоминаниям) знал об этом предстоящем акте за неделю до ликвидации «святого старца», но не предупредил местные власти. Он, в частности, упоминает о подозрении императора Николая II в причастности англичан к убийству «друга» Царской семьи, о чем зафиксировал в своих мемуарах: «Я больше ничего не сказал (
Однако уже в наши времена неожиданно выясняется, что подозрения императора Николая II не были беспочвенны. Это сенсационно подтверждают секретные английские архивные документы и другие источники, в том числе книга Джеймса Кука «Как убить Распутина», которая вышла в Лондоне в 2006 году. В настоящее время эти сведения появились и в российской печати, а также в сюжетах документальных фильмов:
«…Двое британских исследователей – кстати, не без помощи российских коллег, – проведя собственное расследование, пришли к сенсационному выводу: к убийству Григория Распутина был причастен британский подданный Освальд Рейнер. “Джеймс Бонд” образца 1916 года якобы работал под легальным прикрытием прямо в Зимнем дворце. Он-то и убрал – или, по крайней мере, добил – “старца” на квартире своего оксфордского однокашника Феликса Юсупова. Тому в этой истории отводится лишь роль подельника. Зачем это было нужно британским спецслужбам? В дело, как заверили меня авторы этого сенсационного открытия, вмешалась очень большая политика.
…Официальная версия убийства считалась вполне убедительной: наперсника императрицы Александры Федоровны и императора Николая II порешили российские аристократы во главе с князем Феликсом Юсуповым, недовольные влиянием “святого старца” на семью монарха. Убийцы сумели избежать наказания и впоследствии даже опубликовали мемуары, где детально и со знанием дела описали процесс отправки Распутина к праотцам.
1 октября [2004 года] британский телеканал ВВС 2 в программе Timewatch показал документальный фильм о новом расследовании смерти придворного “старца”. Его провели отставной следователь Скотленд-Ярда Ричард Каллен и историк Эндрю Кук. Они установили, что Григорий Распутин был убит агентом британского Секретного разведывательного бюро – так тогда называлось ведомство, известное сейчас как Секретная разведывательная служба, или МИ-6…
Британия опасалась, что Распутин, пользуясь своим влиянием на Николая II и его супругу, склонит Государя заключить сепаратный мир с Германией. Если бы это случилось, 350 тысяч германских солдат в одночасье перебросили бы на западный фронт, чего европейские союзники, конечно же, допустить не могли. Далее в дело якобы и вступил агент Секретного разведбюро.
Освальд Рейнер, проживавший тогда в столице Российской империи, был давним университетским приятелем князя Феликса Юсупова. В княжеском дворце и было решено осуществить спецзадание.
Британско-российская группа, работавшая над фильмом, осуществила кинематографическую реконструкцию событий той ночи с 16 на 17 декабря (по старому стилю) 1916 г., когда и был убит Распутин…
В своих мемуарах Феликс Юсупов писал, что на следующий день после убийства он обедал с Рейнером, который “знал о заговоре и пришел узнать новости”. Это, подчеркнем, версия Юсупова. Однако теперь британские исследователи утверждают, что Рейнер не просто знал о заговоре, а играл ключевую роль в его осуществлении.
Ричард Каллен ранее расследовал несколько громких убийств в Великобритании, а в последнее время сотрудничал с петербургскими правоохранительными органами в рамках обменов между министерствами внутренних дел двух стран. В начале этого года он вместе с Эндрю Куком провел несколько недель в северной столице России с целью изучения обстоятельств убийства фаворита семьи Романовых. Мне удалось связаться с Куком, который живет в графстве Бедфордшир, и подробнее расспросить его о деталях расследования.
По словам Эндрю Кука, “Каллен сосредоточился на официальных медицинских документах о смерти Распутина, посмертных фотографиях его тела и места преступления. В этом ему помогал известный санкт-петербургский судмедэксперт Владимир Жаров, который десять лет назад предпринял собственное расследование преступления, но его результаты так и не были опубликованы”.
Теперь же внимание исследователей привлекло пулевое отверстие в центре лба, которое хорошо видно на посмертных фотографиях “старца”. Точный прицел этого ставшего смертным для 51-летнего (
На фотографиях того времени, сделанных из окон дворца Юсупова, видно, что через двор тянется длинная кровавая полоса, оканчивающая лужей у того места, где был припаркован автомобиль. По предположению Каллена, именно здесь Распутину, все еще подававшему признаки жизни, когда его тащили к машине, и был сделан смертельный выстрел.
“Есть весомые доказательства того, что это был именно Рейнер. Прежние версии были сфабрикованы”, – говорит Ричард Каллен. Почему? Участие Рейнера в убийстве Распутина на протяжении последних лет замалчивалось…
Новая версия смерти Григория Распутина подтверждается и секретной запиской, вышедшей из-под пера начальников Рейнера – Джона Скейла и Стивена Эллея. Они, будучи резидентами британской разведки в Петрограде, в момент убийства в городе отсутствовали. Текст документа гласил: “Хотя дела шли не совсем по намеченному плану, наша цель определенно была достигнута…Рейнер, который сейчас отдыхает, несомненно, проинформирует вас обо всем по вашем возвращении”.
Рассказывает Эндрю Кук: “Весной 2003 года я делал интервью с 91-летней дочерью Скейла, которая живет в Шотландии. Она показала мне множество документов, которые свидетельствовали о том, что ее отец был не только осведомлен, но и причастен к устранению Распутина. Среди документов находился и список агентов в Петрограде, где фигурировало имя Рейнера. В свою очередь, племянник Рейнера рассказывал нам, что его дядя был во дворце Юсупова в ночь убийства. У него также имелось кольцо, сделанное из пули, которую, по его словам, использовали в ту ночь. Это было еще одним подтверждением участия Рейнера в заговоре. Дочь Скейла и племянник Рейнера жили в разных концах Соединенного Королевства и даже не знали о существовании друг друга. Но когда я разговаривал с ними, их рассказы оказались практически идентичными…”
Рассказывает Эндрю Кук: “Вскоре после убийства Распутина на личную аудиенцию к императору Николаю II был вызван посол Великобритании в Петрограде Джордж Бьюкенен. Ему было заявлено, что у российской стороны есть подозрения, что старый университетский друг Юсупова был вовлечен в операцию по устранению Распутина. Дипломат отрицал это, поскольку просто не знал тогда всех подробностей убийства. Однако высказанное царем подозрение является еще одним важным доказательством нашей версии”.
Сам Рейнер публично никогда не распространялся о своем участии в заговоре. Перед окончанием войны он уехал из России и в 1920 г. работал в качестве корреспондента британской газеты “Дейли телеграф” в Финляндии. К концу жизни бывший шпион сжег все бумаги и унес секрет смерти Распутина с собой в могилу. Последние годы жизни Освальд Рейнер провел в деревне Ботли в графстве Оксфордшир, где помогал собирать деньги для местной церкви вплоть до своей смерти в 1961 г. Его единственный сын, названный, кстати, в честь князя Юсупова – Джон Феликс Рейнер, пережил отца всего на четыре года» [138] .
Что можно сказать?! Весьма интересные версии и откровенные шокирующие признания, хотя и не всегда и во всем складные. На этом фоне совсем по-другому выглядят свидетельства и воспоминания других участников драматического спектакля или тайного «политического убийства», имевшего большие последствия для истории нашей страны.
Английский посол Дж. Бьюкенен, тенденциозно исказив события в своих мемуарах, утверждал:
«После многих безуспешных попыток освободить Россию от человека, которого все считали ее злым гением, положение Распутина казалось непоколебимым. Освобождение пришло случайно с совершенно неожиданной стороны. Утром 30 декабря (
Однако английский посол о многом умалчивает. Между тем, другой оставшийся за кадром соучастник убийства, друг князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, английский начальник английской секретной миссии в Петрограде С. Хор, пытаясь позднее оправдываться, ссылаясь на якобы совершенную заговорщиками досадную ошибку, указывал, тем не менее, четкое место преступления и другие детали. В опубликованном позднее материале в русской эмигрантской газете «Возрождение» он отмечал: «Я глубоко ошибался, полагая, что это убийство уничтожит “темные силы”. Я не понял, какую опасность представляет такой неожиданный удар, нанесенный скрипучим колесам государственного аппарата. Политическое положение приняло такой оборот и общественное мнение достигло такого болезненного возбуждения, что неизбежно такое событие должно было увеличить болезнь страны, вызвать еще большие страсти. Повторялась старая история “ожерелья Королевы” и убийства герцогини де Прален. Когда политический кризис назрел, нет ничего более опасного, как преступление или политический скандал. В тот самый момент, когда надо было усилить авторитет власти, а не ослабить его, произошел взрыв, который поколебал до самых оснований структуру власти» [140] .
Шпион С. Хор явно лукавил. Последствия тайной акции ему были хорошо известны. Свидетельство тому его донесение в Великобританию по каналам разведки, направленное на следующий день после преступления 1 января 1917 г. (по новому стилю): «Ранним утром в субботу, 30 декабря, в Петрограде совершенно одно из тех преступлений, которые из-за своего масштаба пятнают благоограниченные законы этики и из-за своих последствий меняют историю поколения» [141] .
Поделиться книгой: