Помоги проекту - поделись книгой:
Я опоздал. Целый день мне было не по себе, я никак не мог дождаться уговоренного часа, и не дождался, ноги сами принесли меня к знакомому забору, знакомой калитке — и все же я опоздал.
Позднее я часто размышлял над тем, что могло бы случиться, приди я вовремя. Возможно, Пауки изловчились бы уволочь спеленутого Марцелла куда положено. Возможно, я сумел бы пробиться и ушел бы в бега, так и не столкнувшись с Пустотником Даймоном лицом к лицу. Или мы встретились бы с ним посреди улочки, где пыль к тому времени успела бы скататься в кровавые шарики, — и то, что произошло потом, на арене, состоялось бы сразу, а конец мог бы оказаться совсем иным…
Видимо, сказалась общая безалаберность судьбы, которая, как известно, слепа и способна на самые нелепые поступки. Я, наверное, пользовался особым расположением Ее Капризности, пользовался в течение всей своей жизни — если даже иметь в виду не только бесовскую ее часть, нудную и бесконечную, но и те, остальные жизни, кричащие во мне незнакомыми словами, захлебывающиеся в сухом змеином шорохе Зала. Их лица пока прятались под раскрашенными масками, и я не мог, хотел и не мог крикнуть: «Маска, я вас знаю!»
Я их не знал. И расшалившаяся судьба тасовала колоду.
…Сначала я увидел калитку, сорванную с петель. Вокруг было обилие следов, словно множество людей долго топталось на одном месте, не решаясь войти… А у порога валялся обрывок толстой веревки с узлом на конце. Таких узлов я никогда не встречал, и тем более не вязал.
Узел мне не понравился.
Сад оказался на удивление нетронутым, хотя я ожидал совсем иного. И сад, и дом, и убранство комнат — я внимательно осматривал все, крадучись вдоль стены и заглядывая в окна, но дом был пуст, спокоен и невозмутим, от мрамора лестницы до перламутровой плитки знакомого зала, где стояли упакованные вещи, у зеркала лежал забытый в спешке черепаховый гребень с инкрустацией, а на полу блестел обнаженный кинжал Зу Акилы.
Маленький изящный кинжал, с волнистым лезвием, с чеканкой по клинку… и лезвие слегка отсвечивало красным. Все остальное было в полном порядке.
— Эй, приятель! — окликнули меня от калитки.
Я обернулся и сквозь розовые кусты разглядел худого невысокого человека в синем плаще, усыпанном блестками. В руке он держал обломок толстой палки, видимо, только что подобранный.
Я направился к нему, и после первого шага сразу понял, что это — Пустотник. Не мог не понять. Как и он не мог не чувствовать, что перед ним — бес. Я сделал еще один шаг. И еще один.
— Грабить пришел? — спросил Пустотник, доставая из-за пазухи деревянную флягу. — Выпить хочешь? Угощаю…
Он явно делал вид, что ничего не произошло. Шел себе человек, увидел открытую дверь в сад, а там уже другой человек околачивается, и никак не похожий на хозяина — отчего бы не похмелиться двум хорошим человекам? Глядишь, чего и обломится…
Я принял предложенную игру. Пусть от нее за стадию разило фальшью и притворством — я подошел к нему и отхлебнул из протянутой фляги. Молча. Я не знал, что говорить. И то, что плескалось во фляге, не было вином.
— Пей, пей, — заявил неправильный Пустотник, усаживаясь на приступочку и вертя в пальцах свою дурацкую палку. Я никак не мог понять — издевается он надо мной или преследует какую-то одному ему известную цель. Приходилось ждать. — Пей, приятель… Тут до тебя уже успели. Пауки, знаешь ли, ребята жареные… Палку видишь? Так она подлиннее была, а к концу железяка прикручена — плоская, вроде листа с того дерева… Здоровенная, острая, зараза… как называется-то? И не выговоришь…
— Ассегай. Варварский дротик.
Это были первые слова, произнесенные мной, и прозвучали они до того равнодушно и спокойно, что я подивился сам себе. Во рту остывал терпкий травяной привкус, жидкость во фляге можно было бы назвать чаем, не будь она зеленой и с сильным запахом незнакомых растений… Я расслабленно привалился к забору, а за спиной у меня молчал чистый убранный дом, с гребнем у зеркала и кинжалом на полу. Зеленый чай, окровавленный клинок и неторопливая беседа двух притворяющихся нелюдей.
— Ишь ты… Знаток, по всему видно… Вот черный-то и отмахивался этой штукой, пока мог, а мог он долго. Одного запырял до полной Реализации, остальные с ним застряли, да тройка матерых с той стороны зашла — и в дом. Как девку выволокли, так чернокожий заскулил, палку свою сломал и деру дал. Бежит по улице, а сам все озирается — и слезы по щекам… Дикий совсем. Чуть меня с ног не сшиб. Так и удрал. И пол-палки с наконечником утащил. А баба та, что у аристократочки в прислуге была…
Тут он расхохотался так искренне, что я на миг засомневался… но всего лишь на миг.
— Ой, не могу! — ржал Пустотник, захлебываясь и разевая непомерно большой рот. — Ой, кончусь сейчас!… Мегера та Пауку главному… центуриону… пол-уха отрубила! Он ее по морде, по морде — а кровищи!… Так и хлещет… младшие Паучки еле позатирали…
Мне захотелось его убить. И в ту же секунду он прекратил веселиться и искоса глянул на меня. Хмуро поглядел, настороженно, и я понял, почему бой с Пустотником доводил бесов до безумия. Я понял — и все равно я хотел его убить.
— Ты пей, пей, — холодно протянул он, опуская палку к ногам, — чего зря стынуть, чайку-то… Пивал где такой? Зелененький?
Очень важно ему было получить ответ. Это я чувствовал. Предельно важно.
— Не пивал, — буркнул я, неожиданно ощутив, что вру. И щупальца чужого, чуждого восприятия сразу отпрянули, втянулись, скрылись…
— Ну и ладно, — засуетился вдруг Пустотник, — ну и ладненько, давай сюда фляжечку, и уходим… Мало ли кого власти стребуют, а мы ни при чем… Одно только странно: почему Паучки, а не блюстители? По всему видать — беса ждали, да не дождались. А теперь и вовсе не дождутся — бес, небось, в бега уйдет, ищи луну в пруду… Верно я говорю?
— Верно, — кивнул я и про себя подумал: «Сволочь ты… ящерица противная, скользкая…»
— Вот и я толкую, что верно… Только хорошо бы, чтоб нашелся добрый человек и передал тому бесу — пусть не уходит далеко. Игры скоро, а на Играх всякое может случиться… А то не пришлось бы потом локти кусать, что не успел вернуться вовремя. Хорошо бы — но мало добрых людей на этом свете, ой как мало… почти совсем нету. Добрых мало — свободных много, реализуют Право и уйдут. Ищи — свищи… Одни бесики живут себе, живут, режут друг дружку, зубами грызут на потеху гражданам, или кайлом помахивают, да только…
Он резко встал, и я вздрогнул, увидя стеклянный немигающий взгляд у самого своего лица. Дверь внутри него чуточку приоткрылась, и оттуда, из невозможной, невероятной глубины донесся острый, душный смрад просыпающегося зверя — и не зверя даже, но просыпающегося…
— Да только говорят знающие люди, — он сделал отчетливый акцент на слове «люди», — что есть на земле такие места, где и всякому отребью Право на смерть дадено… Придет, скажем, такой бесик в Зал Ржавой подписи, глядишь, и…
Знакомый шорох плеснул у меня в мозгу, тень, предчувствие, намек — и отступил, растворился… Пустотник уходил по улице, чуть приволакивая ноги, он скрывался за поворотом, а я смотрел ему вслед, и последние слова Пустотника еще звучали во внезапно сгустившемся воздухе…
На что ты надеешься, глупый, измученный, припадочный бес… кем ты проклят — и за что?!
…Когда Пустотник свернул за угол, рядом с ним тут же объявился центурион Анхиз — возник из ниоткуда и зашагал вперевалочку, поправляя бронзовый шлем, все норовивший краем проехаться по окровавленной повязке вокруг головы.
— Ну что? — безразлично поинтересовался Анхиз. — Брать будем или как? Он там пока торчит, не ушел еще… Ох, загубишь ты мне ребят, Даймон, как пить дать…
— Нет, — в раздумье замедлил шаг Пустотник, и голос его был сух и колюч, без малейших признаков исчезнувшего веселья. — Погодим пока. Не уверен я, понимаешь! Не до конца… Вот явится он на Игры, там и проверю. Да и людей твоих жалко. Если это тот, которого ищу — положит он людей твоих, даже вместе с тобой положит… А мне его держать — время не пришло. Но придет. Скоро придет. Вот тогда и ответим на многие вопросы.
— Не явится он на Игры, — бросил центурион, проглатывая обиду. — Не похож на тронутого.
— Ты так думаешь? — загадочно усмехнулся Пустотник Даймон.
— На девку приманить мыслишь?
— Грубый ты все-таки человек, центурион. Или прикидываешься… Девку… Ты полагаешь, мне эта Леда нужна очень — хоть и нельзя, чтоб люди думали так же, как она! Ну, не Реализовала бы она Право на открытии, так другая какая жрица, из младших, за честь бы почла, конкурс бы устраивать пришлось!… А народу без разницы — та или не та!… Нянька ее мне поперек горла… Не туда она крошку свою везти задумала. Не надо, чтоб в Мелхском оазисе лишние люди появлялись, не любит Зал посторонних… А то приедет Марцелл, бес шальной, с женщинами в Мелх, а мне голову ломать — то ли случайно, то ли Зал его притянул, то ли еще что…
Много Пустотников встречал центурион Анхиз за годы своей нелегкой Паучьей карьеры, привык к ним, сжился, можно сказать — но ни один из них не разговаривал с Анхизом так доверительно; и Анхиз почувствовал острое желание поверить, поверить и помочь этому человеку… да, человеку.
Старею, подумал центурион. Пора уходить. Совсем.
— Боюсь я, — продолжал меж тем Пустотник. — Боюсь, что не то его тянет. Вот проверю — тогда сам повезу. А с Ледой… Ни любви, ни интереса тут нет, а на порядочность может и клюнуть. Так что пусть посидит пока девочка с кормилицей своей заодно, а мы уж расстараемся. Побегай, мальчик мой, побегай, Марцеллушка, пошустри — придешь на Игры, никуда не денешься… Большую карту разыгрывать буду. Такую большую, что могу и не разыграть. А там и поговорим…
Пустотник внезапно остановился и внимательно посмотрел на примолкшего Анхиза.
— Скажи, Паук, — строго и серьезно спросил Даймон, — скажи, но правду… Ты давно знаешь нас. То есть меня-то как раз недавно, но каждый новый окружной Пустотник сначала идет знакомиться к центуриону Пауков, а уж потом сообщает пяти Порченым. Свои у нас отношения… Вот скажу сейчас тебе: Анхиз, Совет встал над жизнью и забыл о Кодексе Веры, пошли менять власть, Анхиз… Пойдешь или нет?
— Не пойду, — честно ответил центурион, морща лоб. — Извини, Даймон. Не поверю в таком деле ничьему чужому слову, и твоему не поверю. Но одно добавлю: приди ко мне Совет и скажи — Анхиз, Пустотники перешли черту положенного, нарушено равновесие, Анхиз…
— Ну? — тихо и требовательно шепнул Пустотник.
— Тоже не пойду.
— Спасибо, центурион. Это и хотел услышать от тебя. Значит, не зря мы вкладывали в этот мир все, что могли!…
— Что вкладывали, Даймон? Душу? Как меч в ножны? Как деньги в дело? И было ли что вкладывать…
Пустотник не ответил.
В «Огурце» не оказалось ни одного посетителя. Даже хозяин куда-то исчез из-за своей стойки, и лишь в углу тихо тренькал заезжий кифаред, невидяще пялясь перед собой. Перед ним стояла кружка вина и миска с полуостывшим рагу. Впрочем, отсутствие клиентуры не удивило меня — вечерняя разгульная публика предпочитала более шумные заведения, с девочками и крысиными боями… А хозяин «Огурца» делал вид, что все и так идет нормально. Вот оно и шло.
В голове занозой зудел недавний разговор с притворой-Пустотником. Это что же, братцы, получается — пожалел он меня, что ли?! Побегай, мол маленький, только не отбегай далеко от песочницы, а то мама позовет — не услышишь… Так не мама ты мне, паскуда склизкая, и не верю я в жалость твою дешевую!… Ты думаешь, куда я после беседы с тобой кинулся? К воротам Медным, к месту обозначенному — и ни одной заразы там не нашел! Ни погонщика, коему плачено было с лихвой, ни наров его горбатых, ни даже следов от копыт их… Лишь плевок под кустом валялся, зеленый комок жевательного наса, что Блюстители жевать любят. Так что знал ты все наперед, и не тобой ли была назначена та встреча первая, где впервые колыхнулось перед наивным бесом платье лар Леды — женщины, которая не хотела умирать?!
Злость кричала во мне, злость и обида, и когда откричались они, отвизжали, то понял я: чушь несу, злую сопливую чушь, и не о том сейчас речь. Ладно, Пустотник, договорились — не уйду далеко! Близко буду, совсем близко… Вот только где?…
— Сдается комната. Вниз по коридору, через погреб, отодвинуть третью справа бочку и потянуть за кольцо над плинтусом. Хорошая комната, недорогая… темновато там для привередливых постояльцев…
Рядом со мной стоял хозяин. Толстенький, лысенький, розовощекий и пухлый. Он вытирал руки об клеенчатый передник и рассеянно поглядывал на приоткрытую дверь таверны. Он был похож на младенца, и стоял на широко расставленных ногах, с детской неуклюжестью.
— Я монстр, — сказал я. — Я преступник и маньяк. Жу-уткий. И вообще… Вот.
Он улыбнулся.
— Монстр, который любит малосольные огурцы… — протянул хозяин. — А меня зовут Фрасимед. Фрасимед Малахольный. Философ. Очень приятно познакомиться.
— В чем же заключается твоя философия, Фрасимед с неблагозвучным прозвищем?
Хозяин облокотился о стол и на секунду задумался… а я на секунду прислушался. Не было в нем лжи, и интереса лишнего не было. Тихо было и спокойно.
— Когда-то я был молод и много учился. От моих учителей и из книг я узнал о том, что море — это море, а глоток пива — это глоток пива. Потом я стал сомневаться. Я стал задавать вопросы, стал мучиться неразрешимым, и понял, что море — далеко не всегда море, а глоток пива — отнюдь не обязательно глоток пива. Именно тогда я облысел и обрюзг. А теперь…
Он помолчал, прислушиваясь к бряцанью сонного слепого кифареда.
— Теперь я твердо знаю, что море — это все-таки море, а вкус глотка пива не меняется от моих рассуждений. Кроме того, я знаю, что задающий дурацкие вопросы неизбежно получает дурацкие ответы. Теперь я спокоен. Я знаю все, что мне нужно.
Я поднялся из-за стола. Я думал спросить, почему он решился вмешаться в судьбу опального беса, но мне так хотелось промолчать и поплыть по течению…
— У меня был сын, — задумчиво сказал Фрасимед Малахольный, глядя на меня снизу вверх. — Он был неизлечимо болен и ему разрешили Реализовать Право до двадцати одного года… Что он и сделал. Ты совершенно непохож на него. Если не считать возраста. И того, что ты тоже болен. Неизлечимо.
— Я уже много лет живу… в этом возрасте, — сказал я. — Очень много лет.
— А разве в этом дело?… Неужели ты хоть чуть-чуть изменился за предыдущие годы? И если нет — имеют ли смысл прожитые дни и века?…
— Наверное, ты прав, — кивнул я. — Мы не меняемся. Пошли в твою комнату.
…Ночью я выскользнул из своей новоприобретенной комнаты — второй выход позволял проскочить через узкий лаз на городскую кожевенную свалку — и, зажимая нос от вони намокших бракованных шкур, поспешил к казармам. У забора, с тыльной стороны жилого корпуса, находился тайник — если можно назвать тайником углубление в земле, прикрытое неподъемной с виду плитой. С помощью его бесы обходили разные мелкие ограничения на спиртное и цивильную одежду. Я подозревал, что найду там кое-что для себя — и не ошибся.
В тайнике лежал небольшой узел с моими вещами. Поверх узла был привязан трезубец ланисты Лисиппа с аккуратно зачехленными лезвиями, отчего боевой трезубец стал похож на невинный штандарт, или, скорее, на экзотическую швабру. Теперь я знал, кому я обязан оставленными вещами, и даже записка без подписи не смутила меня. Я знал автора. Спасибо, Харон… Я с удовольствием Реализовал бы твое Право на завтрашних Играх, но — не судьба… Извини, друг, сын друга… Извини…
Без помех мне удалось оттащить найденное имущество в погреб «Огурца», и легкость эта даже слегка разочаровала меня. Похоже, всем плевать на беглого беса Марцелла, и встреченные патрули Блюстителей выглядели, как обычно, беспечными и в стельку пьяными. Так что вернулся я, плюхнулся на жесткую лежанку, и в колеблющемся свете одной-единственной свечи развернул послание Харона.
«Они разогнали мой новый каркас. То есть не то чтобы разогнали, а предупредили, что ты в бегах, а остальные во время Игр могут отказаться работать со мной, и им ничего за это не будет, потому что при открытии объявят какие-то новые обстоятельства. Кастор сказал, что …л он все обстоятельства, и новые, и старые. Остальные молчат. Беги. Беги и не возвращайся. Все».
Я хотел бежать. Хотел — и не мог.
…Рассвет. Беги. Беги и не возвращайся. Возможно, я безумна; возможно, я — выродок, но я не хочу умирать. Эль-Зеббия, бегущий по пыльной улице со сломанным ассегаем. Ухмылка, широкая до неправдоподобия.
…Полдень. Беги. Они разогнали мой каркас. Остальные молчат. Придет, скажем, такой бесик в Зал Ржавой подписи, глядишь, и… Беги. И не возвращайся.
…Вечер. Закончилось открытие Игр Равноденствия. Публика визжит на трибунах. Харон, Леда, Право и новые обстоятельства… Беги. Путь, ведущий к пропасти — от края до рая…
…Ночь. Зашел Фрасимед. Занес поесть. Я вяло жевал, не чувствуя вкуса, и вполуха слушал нескончаемый монолог хозяина.
— Когда мне стукнуло девятнадцать лет, меня бросила любимая девушка. Жизнь потеряла смысл, и я пошел в канцелярию Порченых за разрешением на досрочную Реализацию. В канцелярии сидели двое. Один пожилой такой, рыхлый; другой — помоложе, с пышными рыжими усами. Они просмотрели мое заявление, и пожилой спросил: «Ты пишешь, что ты философ. Что это означает?»
«Это означает, — сказал я, — что я всем даю советы, как надо жить, но никто не хочет меня слушать».
Они посмеялись и отказали мне в разрешении, а усатый добавил, что на месте моей девушки он бросил бы меня гораздо раньше.
В тридцать пять лет я узнал, что мой сын неизлечим. Дети не должны умирать раньше своих родителей, и я снова понес в канцелярию заявление на Реализацию. Там сидел один усатый. Он постарел, и усы его стали пегими. «Я узнал тебя, Фрасимед-философ, — сказал он. — Ну и что ты делаешь сейчас?»
«Сейчас я никому не даю советов, как надо жить, — сказал я, — но люди от этого не стали жить лучше».
Он подумал и сказал: «Если ты нарушишь свое правило и дашь мне совет, как надо жить — я немедленно выпишу тебе разрешение».
«Вылечи моего сына», — сказал я.
Он возмутился. «Я не могу! И потом, это твой сын, а не мой — почему я должен его лечить?!»
«Это твоя жизнь, а не моя, — ответил я. — Почему я должен давать тебе советы?!»
На следующий день нарочный принес мне разрешение. В нем не стояло ни имени, ни даты Реализации. Чистый подписанный бланк. Через семь лет я отдал его своему сыну.
…Уже уходя, Фрасимед задержался на пороге и равнодушно сообщил:
— Игры сегодня смотрел. Сколько лет не ходил, а сегодня надумал. Странные времена пошли, непонятные… На открытии вместо положенной жрицы из Архонтова семейства провинциалку какую-то пустили, из дебютанток; да и уходила серо — яду, что ли, выпила — я отвлекся и рассмотреть не успел… Народ зароптал, так объявили что в первом каркасе, где ланиста из Западных казарм выходить собирался, изменения будут. Дескать, впервые за историю Игр один из Пустотников заявку на участие подал. Бесы каркасные переглянулись и выступать отказались. Один промолчал, сам здоровый такой, бородатый, а глаза дряхлые-дряхлые… Да и он все больше у барьера отирался, а Пустотник хилый совсем оказался, тощий, вроде ящерицы — только бил он ланисту так, что до галерки слышно было. Тот уже и так, и этак, только все мимо да мимо, один воздух рубит, а Пустотник ухмыляется и ладонью его по морде, по морде, наотмашь… Бес от барьера кинулся — не выдержал чужого позора — так Пустотник даже не обернулся. Махнул сплеча, и вынесли беднягу. Сознание, что ли, потерял?… Власти потом прервали стыд этот и объявили, что завтра продолжат. А после уж обычные бои пошли. Народу понравилось…
Поделиться книгой: