Черная кровь. Черный смерч

Где-то должно было быть второе загонное копьё – зря, что ли, всю дорогу тащил на плече две жердины, но оно никак не попадалось под руку. Тейко безоружный метался, стремясь лишь уклониться от катящейся сверху птичьей лавы.

– Копья упира-ай!.. – натужно ревел чей-то голос, и, словно послушавшись команды, отыскалось копьё, сам же положил на склон так, чтобы удобно было схватить.

Что творилось по сторонам, Тейко не очень видел, слышал лишь радостный посвист стрел – значит, целы лучники, засевшие под каменным обрывом, сшибают с птичьих спин мелкую погань.

Вторую птицу взяли разом на два копья – кто пособил, Тейко и заметить не успел, гадина задергалась, отшвырнув Тейко в сторону. Приложило к камням крепко, но и то к добру, потому что в ту же секунду кувырнулось через бьющуюся тварь третье чудовище, и в той каше уже никто бы не уцелел.

Тейко с трудом приподнялся, ухватил топор, оброненный кем-то из старших охотников. Он уже видел, что лапы птицам так просто не перерубишь, но, когда мозолистая нога ступила совсем рядом, что было сил рубанул диатриме топором по голени. Всю силу вложил в этот удар – а только и успел, что просечь толстенную бугристую кожу. Оно и понятно – если так бегать, то неизбежно ноги набьёшь. Да и кости птичьи упруги: нечеловеческая сила нужна, чтобы их сломать. И всё-таки раненая диатрима заорала дурным голосом, слепо ударяя клювом, скакнула, и Тейко, очутившийся сзади, саданул по той же лапе второй раз. Эх, кабы всегда можно было диатриму со спины бить! Острый рабочий топор, пересаженный на тяжёлое топорище, пересек-таки сухожилие, лапа конвульсивно подогнулась, когтистые пальцы сжались, громадина запрыгала вниз на одной ноге, не умея ни остановиться, ни стать на больную ногу.

Рядом с Тейко уже почти никого не было. Люди вовремя сообразили, что грудью в грудь напор диатрим не остановишь. Отбегали, выпуская стрелы, норовя зайти сбоку, чтобы кремневый оголовок не скользил по плотным перьям. Диатримы, оступаясь на крутом склоне, скатывались к руслу; большинство повернуло не через Истрец, а через Великую, где ила оказалось куда меньше, да и противоположный берег был гол, точно камень-окатыш. Те же из диатрим, что рванули через старицу, получили полной мерой. Сухая корка проломилась; первые беглецы забились, пытаясь выбраться из зыбучей грязи. Людям там тоже пришлось несладко – но вывернулись как-то, исхитрились; били скатившихся на землю карликов, пронзали копьями, разбивали черепа дубинами, втаптывали в ил ногами.

С той стороны, где расстилалось мёртвое русло Великой, победа далась не так просто, но и там, пользуясь темнотой и неприятными противнику каменными россыпами, люди одолевали.

Тейко мало что не обеспамятовал от льющейся крови. В его руках снова было копьё – то же самое, или новое где подобрал? Наконечник с копья давно слетел, оставшись в брюхе одного из несущихся с горы чудовищ, и Тейко орудовал ратовищем словно дубиной. Оказалось, что ими всего удобнее действовать: ежели приложить длинной жердью по слабому птичьему месту – основанию шеи. Жаль, что редко поворачивается бегунья спиной к врагу. Но уж тем пернатым, что, потеряв хозяев, пытались не биться, а бежать, немедленно доставался удар в спину: под перо, по сухожилиям, а потом находилась пара здоровяков с бревнами на замахе и в кашу разбивали шею бьющейся птице.

Но уж пока седок был там, на верхотуре, к диатриме было не подступить. Она даже словно видеть начинала лучше, а может, и впрямь, глядела чужими глазами.

Визг карликов, горловые звуки птиц, крики людей слились в один бесконечный вопль. Круживший голову и вселявший безоглядную храбрость в сердца всех, кто оказался в этот миг поблизости. Среди всеобщего ада невозможно помнить о себе. И всё-таки в какое-то мгновение Тейко краем глаза заметил согнутую фигуру, которая кубарем скатилась с откоса и зачавкала по грязи, стремясь уйти от схватки.

Кто-то пытается бежать! Тейко вдруг ожгла дикая догадка – это Таши струсил, не выдержал настоящего боя и уползает в темноту!

– Тр-рус! – рявкнул Тейко.

Швырнув ратовище, он выдернул из-за кушака так и не пригодившийся покуда боевой топор, невероятным прыжком рванулся вслед за беглецом, разбрызгивая жидкую грязь, в три скачка догнал его. В призрачном свете пляшущего над обрывом огня блеснули круглые глаза и хищно изогнутая спина готового к броску карлика. Тейко играючи отбил в сторону тонкое костяное копьецо; и, окончательно потеряв голову, отчего-то не стал добивать врага топором, как положено, а рванулся врукопашную. Так хотелось ощутить под пальцами мерзкое горло, сдавить его, поймать последний предсмертный хрип! Тейко и диатрит вдвоём опрокинулись в грязь; озверев, парень одной рукой вдавил чужинца в ил, со всего размаху приложил кулаком и раз, и два, и три; в настоящем бою такого себе не позволишь, но тут Тейко словно бы ума лишился. Не диатрита бил, а Таши, проклятого мангаса, обманным своим колдовством уведшего Унику…

Лицо карлика скрылось под слоем грязи. Бестолково задергались руки, судорожно засучили кривые ножонки; а Тейко, упоённый победой, всё давил и давил, пока враг не замер окончательно. И лишь потом, подняв голову, увидел, что сверху валят новые и новые диатримы, и, если бы не другие охотники, не сносить бы ему головы.

Словно в тяжком сне, наблюдал Тейко, как движутся из темноты громадные тени, как встал на их пути Дир – воин из Бараговой семьи, встретил копьем первую птицу и тут же упал под ноги следующим – некому оказалось прикрыть охотника сбоку. И Тейко вдруг вспомнил: это с Диром они останавливали птицу в два копья!

Тейко вскочил, страшным усилием вырвал тяжёлое копьё из туши убитой птицы и успел к обрыву, над которым уже вздымались новые тени бегущих птиц. Там, на высоте, в битве произошёл перелом. Диатриты больше не пытались прорываться сквозь две сотни Бойши и полыхающую степь. Темнота показалась им не столь опасной, как огонь. И они угодили в расставленную Бойшей ловушку. Вот только тем людям, что ждали врага под обрывом, вторая волна беглецов доставила много трудов и крови.

Тейко не знал, что это побежали те остатки пришельцев, что пытались было уйти через огонь, не знал, что победа уже в руках людей. Неведомо ему было, что творилось наверху. Видел лишь, что прут злодеи нахрапом, и попытался загородить им дорогу, хоть и понимал, что бегущие с потерями считаться не станут.

Даже если диатрима и разглядела нацеленный кремень, она не могла ни остановиться, ни хотя бы замедлить бег. Удар был так страшен, что проломилась прочная грудная кость, на ползвуке оборвалось курлыканье, диатрима кувырнулась, всем весом грянув оземь. Тейко в это мгновение показалось, что само небо обрушилось сверху, погасив огни, и шум сражения, и весь мир…

Отогнанные кострами карлики вязли на своих птицах в топком иле. Мечта Таши почти исполнилась – люди разили врага в самом для врага неудобном месте. Не помогла диатритам их хитрость, обманул их, казалось бы, прочный слой ила, и хотя огонь на них как следует пустить не удалось, но потрепало их изрядно.

Нет, дрались чужаки отчаянно и отступать не собирались. Некуда им было отступать. Догадывался мудрый Ромар, понимал слепой Матхи, ведал решительный Бойша – не от хорошей жизни явились сюда недомерки. Страшная засуха, поразившая Великую, не могла не согнать с обжитых мест и чужинцев. Так что это был не набег. Это было вторжение, и решалось теперь – кому властвовать в этих местах: людям или карликам.

– Не спать! Чужаки через воду пошли! – пронеслось по цепи. Таши повернул и одним из первых бросился к откосу, что падал в сторону Истреца. Там в полутьме, которую не могли рассеять отблески степного пожара, шла отчаянная битва. Казалось, ожил весь склон. Масса диатритов катилась вниз. Ещё немного – и застывшая река вновь потечёт – только вместо воды будет бурлить алая руда: птичья, человеческая и чужинская.

Диатримы не умели сражаться на склонах. Их уделом были привольные, ровные пространства. На крутизне, среди обрывов и камней, они едва могли ступать. Да ещё и темнота. И всё равно врагами они были страшными. То и дело с предсмертным хрипом – или молча – падали воины Бойши. Отступавшие птицы бились чуть не по брюхо в иле; людям было легче, но и они проваливались. Грязные, страшные, они уже почти ничем не отличались от чужинцев, что по-прежнему пытались вырваться из цепкой западни. Кое-кому это удавалось, правда не здесь, а у другого склона, где некогда могучее течение Великой сметало донный ил, унося его в море.

Одолев речное дно Великой, чужинцы мало-помалу выбирались на другой берег, исчезая в темноте. А вот тем беглецам, что стремились на левый берег старой протоки, удачи не было – дети Лара рубили и кололи, избивая вязнущих в грязи диатрим. Правда, и сами теряли многих. Страшные клювы били почти вслепую, но мощи у них не поубавилось, и немало охотников расстались с жизнями. В зыбучем иле бой шёл почти равный, меняли одного за одного.

Таши не боялся. Смерть ходила слишком близко, чтобы теперь кланяться ей и просить чуточку погодить. Внизу, под откосом, упрямо держались остатки высланной туда сотни; ей на подмогу Бойша спешно вёл остальных ополченцев.

Ударили дружно, сверху, метя в спины уходящим, норовя успеть, пока диатриты не сообразили, что степной пожар быстр, легко вспыхивает, но, не находя достаточно пищи, так же быстро и гаснет. Сейчас наверху горели лишь остатки принесённых вязанок.

Глядя сверху, Бойша первым разобрался, что к чему.

– Низовые, раздайсь! – во весь голос гаркнул он. – Пусть в вязле тонут! Отходи, мы их сверху приложим!

И приложили. Приложили так, что по склону потекли кровавые ручьи.

– Карликов бейте, чтоб ни один недомерок не утёк! – орал Бойша, сам ринувшись в свалку. – С птицами и так совладаем!

И били. Но – переусердствовали, хотя, казалось бы, как можно переусердствовать в бою? Но на сей раз так и вышло. Чуя неминуемую гибель, карлики перестали искать спасения в бегстве. Повернули назад, упёрлись, посылая птиц на атакующих. И оказалось, что пробить живую стену, из которой с быстротой молнии разят смертоносные клювы, вовсе не так просто, как хотелось бы. Налетели и откатились, оставив не меньше десятка своих.

Таши, спрыгнувший с обрыва в сторону Истреца, оказался в стороне от главной схватки. Зато отсюда, сбоку, всего удобнее было сбивать засевших на птичьих спинах малюток. Таши вскинул лук, но тут из темноты вынырнул спешенный, перемазанный грязью карлик. Острая пика ткнула в бок, вспоров кожан. Боли Таши не почувствовал и даже головы не потерял, вырвал у противника копьецо и хлобыстнул, как учили, на развороте тупым концом древка чужинцу по ногам. Точнее, хотел по ногам. Поставленный на человека, удар пришёлся карлику в локоть; левая рука его обвисла, вторым ударом Таши сбил его с ног, а потом ударил копьем вниз, словно колючего судака на острогу насаживал.

Проверять, хорошо ли пришёлся удар, было некогда. И без того ясно, что хорошо: не оправится злыдень… Таши нащупал обронённый лук, выдернул из колчана стрелу…

– Стрелами их, стрелами! – орал Бойша, понимая, что ещё немного, и диатриты рванутся обратно.

Послушались. Слитно, радуя сердце мастеров, загудели десятки тетив. Колючий дождь прошёлся по рядам чужинцев. Стрелы летели со всех сторон, и коротышки, привыкшие ничего не бояться под прикрытием мощной птичьей шеи, теперь не могли укрыться от свистящей смерти.

– Бей, не жалей! – кричал вождь, сам выпуская стрелу за стрелой.

Диатримы первого ряда теряли вожатых и начинали метаться из стороны в сторону, расталкивая своих же. Снизу тоже поднажали; и наконец чужинцы не выдержали. Толпой ринулись к Великой, не считаясь с потерями, стоптали тех, кто пытался их остановить, и пошли наутёк.

Самые жадные до драки кинулись было вдогон, на топких местах взяли ещё с пяток птичьих жизней, пока Бойша, надседая от крика, не завернул-таки воинов обратно к берегу.

Ночной бой кончился.

Но и тогда мудрый Бойша не дал передыха усталой рати, погнал собирать раненых и мёртвых родичей. Никого диатримам оставлять нельзя. Кто-то, быть может, доживёт до целителей. Старухи выходят, Матхи поможет, да и Ромар тоже.

Ходили, выкликивали. Подбирали. Раненых, правда, оказалось мало – клювы диатрим разили насмерть, и кто выжил после первого удара, тот отошёл к предкам, лишившись крови или затоптанный в суматохе боя. Когтистая птичья нога тяжела – не хуже клюва будет. Несколько человек принялись ладить носилки. Унести с поля надо не только раненых, но и убитых. Пусть больше нет храбреца в живых, но среди родичей он пребудет навек.

Найденного Тейко выволокли из-под убитой диатримы, привели в чувство. Теперь он сидел, смутно глядя на окружающее, и с трудом вспоминал прошедшие события. Ну и дуралей же он был! Диатриму мечтал завалить, с клювом вернуться… Сейчас этих клювов кругом – сотни. И диатрим он завалил никак три, а может, и четыре штуки. Вон та, которой он ногу подрезал, – до сих пор жива, ворочается в грязи, тянет перемазанную шею, а встать не может. И люди на неё внимания не обращают, берегут стрелы. Эта зверюга всё равно уже, считай, сдохла.

Тейко поднялся, нашёл топор, деловито поплевал на ладони и принялся вырубать из тела убитой птицы засевшее в кости копьё. На клюв, так недавно грозивший ему смертью, он и внимания не обращал.

– Поторапливайтесь! Живей! – покрикивал на суетящихся людей Бойша.

Никак нельзя терять времени: хоть и длинна осенняя ночь, а и рассвет недалёк. Как потом возвращаться посветлу? Никто, кроме Бойши, не думал в тот момент, что бежавшие диатриты могут повернуть вспять и обрушиться на недавних победителей, доказав, что днём да на ровном месте одна диатрима стоит десятка людей. А вот Бойша думал – и потому торопил своих, не давая ни отдыху ни сроку.

Считали мёртвых. Выходило, что из трёх сотен на собственных ногах вернутся домой только две с тремя десятками. Правда, и врагов положили достаточно. Отыскалось без малого три сотни побитых чужинцев да почти две – птиц. Этих, кого смогли, стаскали в Истриц, притопили в грязи; прочих оставили лежать – пусть гниют, пожива для пожирателей падали. Потом, когда жизнь наладится, надо будет сюда вернуться, собрать разбросанные кости, насыпать над ними курганчик, а сверху идолов поставить: Пура – духа могил, Хурака, чтобы не смели зарытые носа наружу показать, а главным над всеми – Хавара. Но и после того долго будет слыть недобрым местом узкая коса меж двух рек.

До рассвета было еще порядочно, когда ополчение двинулось в обратный путь.

Шли бодро, часто переменяя людей, тащивших носилки с ранеными и убитыми. Только Свиоловы сыновья – Машок и Курош – ни разу не попросили смены. Шагали, пугая людей неживыми лицами, никому не доверяя составленных из двух копий носилок, на которых лежало мёртвое тело Лутки. Сумела-таки проклятая птица достать старшего брата, и нет больше в роду троих неразлучников – всего двое осталось.

Но у большинства настроение было доброе, и если бы не строгий запрет Бойши – кто-нибудь затянул бы песню. Догадываясь о таком, вождь строго-настрого велел молчать. Не хватало только поутру на диатритов наткнуться.

И все-таки люди уверовали в победу. Как же, одолели непобедимых чужинцев, хоть и великой кровью, но переломили хребет вторжению; теперь дело за малым. Добить уцелевших, и всё снова будет хорошо. Глядишь, и Великая в своё русло вернется…

Под утро несколько раз замечали диатрим, но птицы, по счастью, были без всадников – верно, из тех, что прорвались сквозь огненное кольцо, потеряв хозяев. Пернатые бестии носились туда-сюда, верно, так и не опомнившись после ночного боя. Наученные, люди тотчас ощетинивались копьями – не зря, значит, тащили назад толстые, неудобные жерди, каких возле дома за час можно десяток настругать. А без них диатриму не остановишь. Но – пособили предки, не выдал своих детей Великий Лар, – и ночной переход не стоил Бойше ни одного воина.

Утром залегли, правда, место оказалось неудачным – крошечная роща в балочке, что встретилась поперёк дороги, протянувшись от холмов к Великой. Однако выбирать не приходилось. И как ни старался Бойша, а полной тишины так и не добился. Попробуй удержать в себе слова, что так и рвутся из груди! Мы ведь победили! Победили, сломили чужинскую силу! Больше, небось, не сунутся…

Бойша укрывался вместе со всеми; однако он не был бы вождём, не вышли во все стороны дозорных. И вновь Таши выпало караулить; правда, дело досталось самое скучное – лежи себе, глазей на Великую; да только что там теперь углядишь? Чужинцев проредили изрядно, от такой взбучки они не скоро оправятся.

Лежал, глаза проглядывал. Пуст луговой берег, нет там никого, да и быть не может; те карлики, что ночью туда ушли, теперь трижды подумают, прежде чем вновь через русло поволокутся… Но – приказ Бойши! Вождь ночным походом славу себе снискал почти как Умгар, великий вождь, или как Карн, что загнал в леса пожирателей падали. Бойшу и так-то слушали не прекословя, а теперь и вовсе – одному взгляду повиновались.

Таши лежал на животе, от нечего делать всматриваясь в противоположный берег. Мёртво было вдали, лишь не по-осеннему поздний суховей гонит клубок перекати-поля. А больше ничего не двинется, не шелохнётся. Так и должно быть. Когда в степи ничего не шевелится, нам на правом берегу от этого только лучше.

А потом… Таши не мог понять – из-под земли они вынырнули, что ли? – на низкий берег внезапно вынеслась диатрима с карликом на спине. За ней – вторая, третья, четвёртая…

Из пересохшей заречной степи подходил новый отряд чужинцев.

Таши зажал рот ладонью, давя крик, словно девчонка. И было отчего… Диатричья сила, лавиной двинувшаяся вниз, казалась ничуть не меньше той, что разбили на Истреце.

Вспугнутым зайцем Таши метнулся назад. Не пропала наука даром, не заметили окаянные; неспешно брели себе вниз, вереща и взвизгивая на десятки голосов. Голова диатричьего воинства достигла берега, а конца ещё и видно не было. Никак не меньше пяти сотен чужинцев вновь шли на закатный берег Великой.

Бойша потемнел лицом, когда выслушал Таши. Шутка ли! До селения ещё идти и идти, а тут, как назло, чужинцы!

– Лежать всем! – приказал вождь. – Может, не заметят… но копья держать крепко!

Ох как жалели теперь те, кто поленился собрать после битвы настоящие длинные ратовища! Чем теперь останавливать птиц?.. А что тяжелые они – так, жить захочешь, и не такое ещё потянешь.

Чужинский поток выплеснулся на истерзанный берег. Постояли, вереща по-своему да по-птичьи; а потом – раз-раз – и потянулись на север. Бойша только выругался в сердцах. Ох, восплачут же оставшиеся в селении, ох, возрыдают!.. Наверняка решат, что чужинцы всех воинов положили, а теперь и к селению подались…

Несмотря ни на что, выдержал вождь, никому не дал сдвинуться с места раньше срока; и лишь когда свечерело, поднял войско. Одно только плохо: на север диатриты пронеслись, а обратно их так и не дождались. Неужто решили-таки у самой городьбы остаться? Кто ж их, проклятущих, знает… Ничего не поделаешь, к дому идти всё равно надо.

Ночная дорога оказалась не из приятных. Завывал где-то невдалеке бездомный дух; мелькали в кустах недобрые зелёные огоньки – светятся парами, а ясно, что не звериные это глаза. Воины шептали про себя тайные заговоры, кто имел – хватались за талисманы и амулеты. Добрый оберег при всякой невзгоде помогает… хотя, вот ведь, никакие святыни не помогли против чужинской напасти; зря молили предков, напрасно прикармливали степных божков.

Однако до самого утра ничего дурного не случилось. За ночь подошли к посёлку, так что уже городьбу видать стало. Таши все глаза проглядел, шею искрутил, высматривая диатритов – нет нигде, проклятых. Как сквозь землю провалились – хоть бы и впрямь Великая Мать поглотила нечисть уродскую, схоронила в сыпучих песках под серым камнем!

Войско устало. Ночь туда шли – не спали; день прокемарили вполглаза. И то подумать, какой сон, когда глаза закроешь – и карликов перед собой тотчас же видишь? Следующую ночь бились; потом мёртвых разбирали; а там снова поход; днём приладились было на отдых – так вновь диатриты возникли. Такого никакой богатырь не сдюжит, поневоле глаза слипаться начнут. Многие на ходу засыпали, даже те, что под грузом: идёт человек скорым походным шагом, оружие наготове держит, а глаза закрыты, и снится воину сон, будто шагает он по ночной степи громить лагерь пришлых чужинцев, а усталости нет и в помине; руки сильны, глаза зорки – несдобровать этой ночью вражинам!

Рассвет застал воинов на ближних подступах к родному селению. Вот уже и поля, и тропки натоптанные, а вон уже и частокол зачернел… И тут вождь велел остановиться и залечь в тех самых кустах, на которых ещё висела необобранная калина.

– Коли нет ничего, так ничего с вами и не случится, – отрезал он на робкие возражения. – Много вас тут – горячих голов. А поляжете у самой городьбы – что тогда? Сказано – как рассветлелось, так и лежать! – Помолчал и добавил: – Вроде бы крик почудился, когда низинкой шли.

Крик слышался многим, но мало ли кто мог кричать среди ночи? Стонущих духов в округе нет, а по нынешним временам им покоя не найти, вот и пошумливают в темноте. Но вождь встревожился – и лежи носом в землю у самого, можно сказать дома. Вон она, городьба, духом домчать можно, и вроде бы свет сочится сквозь неплотно уложенные прясла – там ночная стража бережёт покой спящих. Обычно ночью дежурило по пять человек, а сейчас велено, чтобы полтора десятка – не меньше.

Кто-то уже ворчать начал, и тут над городьбой появилась фигура со смоляным факелом в руках, замахала над головой огнём, и зычный крик разнёсся далеко окрест:

– Засада!.. Засада у стен! Побереги-ись!..

Первая ночь после ухода на юг большого отряда прошла в хлопотах: селение готовилось к будущей осаде. Задолго до света все родичи убрались с открытых мест, и вход накрепко заложили дубовыми пряслами. Карлики явились около полудня. Покружили возле городьбы, близко не подходя, чтобы не попасть под шальную стрелу, и, ничем не поживившись, сгинули куда-то, оставив на дальних подступах с полсотни всадников.

Так и провели день: люди в крепости тряслись, а коротышки, оставив пяток караульных, занимались своими делами – ловили ящериц, словно трупоеды собирали на обсохшем берегу раковины беззубок и объедали с колючих кустов ягоды терновника.

– Как они могут? На них смотреть – оскомина замучает, – сказал Ромар, уходя со стены, откуда наблюдал за пришельцами.

На вторую ночь в селении спали разве что грудные дети. Большая часть дел была переделана, вот только мужики, кто поздоровее, за дровами пошли. Но и остальные в постели не ложились. Какой сон, если все мысли там, где близкие тебе люди сшиблись с чужинцами и, может быть, в эту минуту решается – кто кого?

Матхи кружил вокруг Столпа предков, завывал, старался помочь. Ромар сидел рядом с потемневшим лицом, шептал тайные слова, дул на восемь сторон света. Колдунов ни о чём не спрашивали, в такую минуту неловкий вопрос может все чары разрушить, вот и терпели, маялись неизвестностью.

А днём, в урочное время, ну, может, на час позже, к городьбе подвалила орда. На рысях подошли, с визгом, и, кажется, изрядно удивились, встретив заложенный вход и увидев над частоколом суровые лица лучников.

Народ в посёлке ужаснулся. Сначала решили было, что не удалось Бойше достать диатритов, а то и попросту вся ушедшая рать побита и теперь птичий народец явился к осиротевшему селению сводить счёты. Потом Ромар объявил, что не те это карлики, что были вчера, а какой-то другой отряд. Кто подурнее – тот сразу успокоился, а остальным от такой новости ещё гаже стало. Если диатриты вот так, по полутысяче всадников, раз в пять дней подходить будут, то легче сразу умереть и не мучиться.

День оголодавшие карлики рыскали по округе, но осады с обложенного селения не снимали. Перед закатом, как и полагается, собрались, повопили, грозя защитникам копьями, и пропали за ближайшим холмом. Народ начал было привычно готовиться к ночным работам, но тут Матхи и Ромар объявили, что за ограду выходить нельзя. Никуда чужинцы не делись, скрылись из глаз и тут же оставили птиц и засели поблизости.

– Так ведь стемнеет скоро! – проскрежетал Парат, так и не нашедший себе покоя из-за того, что не смог до конца идти с войском. – Оружные люди в селе остались – выйти и перерезать поганцев!

– Верно! – поддержал воина Свиол. – Пусть люди готовятся, я их сам поведу!

Давно ждал Свиол этого часа. Всю жизнь он уступал, каждый раз оказывался обойдённым. Мог вождём стать, а не стал, назвали люди вождем Бойшу, хоть тот и моложе на шесть лет. А Свиол – старейшина, но даже не старшина. У Барага семья – всего ничего, а он царит на Белоструйной – разом и старейшина и старшина. Туран на юге владычит, а Свиолу и этого не досталось. Смешно сказать: из пяти старейшин – трое в большом посёлке живут, а в верхнем селении – ни одного. Делами там заправляет Сават, мужик вовсе не старый. Между прочим, из его, Свиоловой, семьи, а ходит в старшинах.

И тут опять встал поперёк судьбы Ромар.

– Никто никуда не пойдёт! – сказал он тихо, но так твёрдо, что сразу стало ясно – не Свиол главный в эту минуту, а безрукий колдун. – Где ты их искать будешь? Сейчас не дожинки, чтобы по лесу ночью бегать. Птиц они схоронили, да и сил у нас таких нет, чтоб птиц брать. А карлика ты ночью в кустах не сыщешь – он тебя видит, ты его нет.

– С факелами пойдём! – не сдавался Свиол.

– С факелом ты на корм диатримам пойдёшь.

– Правильно Ромар говорит, – произнес вдруг немощный Лат. – Нельзя такое делать. Вождь перед уходом сказал, чтоб за городьбу не выходили, боя не принимали.

Вызванный кем-то, пришел Муха, поднялся на приступок, оглядел поверх острых брёвен темнеющую степь и веско сказал:

– Дык ясно же – нельзя туда идти. Карликов втрое больше, чем нас. В песнях недаром поётся, что большеглазого ночью не взять. А это, считай, та же погань. Даже если порежем мы их, всё одно без потерь не управимся. А там и еще подойдут враги. Река пересохла, мы тепереча перед левым берегом нагишом стоим, нас без реки всякий обидеть может.

Свиол только плюнул в сердцах. За Стакном даже и посылать не стал, и без того ясно, чью сторону примет осторожный мастер. Однако не утерпел, сказал:

– Как к утру наши подойдут и прямо чужинцам на завтрак достанутся, что вы тогда говорить будете?

– А вот это правильно рассудил, – похвалил Ромар. – Вели страже у ворот кричать время от времени. Тогда наши заранее услышат, что враг под стенами, и в ловушку не попадут.

– Карлики тоже услышат.

– Пусть себе слушают. Они всё равно нашего языка не понимают. А кому и зачем мы кричим, и вовсе не знают. Может, это мы так духов ночи заклинаем.

Под заунывные крики сторожей ночь плавно катилась к рассвету. Однако в самый тёмный час случился ещё один переполох. На этот раз тревогу подняли собаки.

Рядом с людьми во все времена жили псы. Вместе с людьми ходили на промысел – и дело знали, никогда не поднимали дичь прежде времени, а в загонной охоте и вовсе без собак было бы не обойтись. Помогали и пастухам, а овец и коз берегли, за добычу не считая. Различали псы и людей: чужого человека могли и порвать, а своего, даже самого малого младенца, оставленного матерью на краю поля, охраняли и берегли. За такую службу собакам было позволено безвозбранно рыться в помойках, а в дни охот получали они вдоволь требухи, которой люди брезговали. В голод, когда и люди бедствовали, собаки уходили в леса, жили там сами по себе, а потом возвращались тоже своей охотой, никем не принуждаемые.

Когда на селение обрушились диатриты, собачьему племени тоже пришлось несладко. Часть псов погибли, большинство – разбежались по кустам и окрестным рощицам, где громоздким птицам было не так-то просто достать их, а несколько собак укрылись вместе с людьми за городьбой. Обычно им не дозволялось заходить в селение, псы жили за оградой возле помоек, но сейчас ни у кого не поднялась рука выгнать четвероногих союзников на верную смерть. И спасённые собаки заплатили за добро добром.