Людовик XIV. Личная жизнь «короля-солнце»

После подписания мирного соглашения с парламентом и ареста ее мужа и братьев приключения герцогини де Лонгвиль продолжались и были не менее захватывающими, чем в осажденном Париже. Она бежала в Нормандию, провинцию, в которой ее муж был губернатором, где попыталась поднять восстание против короля. Но парламент Руана весьма прохладно отнесся к ее пламенным призывам.

После того как королевская армия вошла в Руан, герцогиня бежала в Гавр, но город не открыл перед нею ворота.

Анна-Женевьева устремилась в Дьепп и укрылась в замке верных ей людей. Но он был осажден. И снова герцогиня пустилась в бегство. На сей раз в приморский городок Пурвиль, где наняла судно.

Надвигалась буря, и матросы не сразу согласились выйти в море, однако герцогиня была настойчива: она гораздо сильнее опасалась гнева Анны Австрийской, чем буйства стихии. Корабль не мог подойти близко к берегу, и один из матросов поднял герцогиню на руки, чтобы отнести на борт. Однако сильная волна сбила его с ног. Анна-Женевьева упала в воду и едва не утонула. К счастью, ее все же успели вытащить на берег. Едва оправившись от потрясения, она хотела предпринять еще одну попытку взойти на борт корабля, но тут уж матросы наотрез отказались ее слушать. Пришлось герцогине путешествовать но суше.

В конце концов прекрасная бунтарка оказалась в Голландии, где эрцгерцог Леопольд не только принял ее, но и пообещал отдать в ее распоряжение свою армию. Почему бы и нет, — раз герцогиня де Лонгвиль собиралась воевать с королем Франции.

Тем временем принц Конде скучал в Венсенском замке.

Не зная, чем бы развлечь себя, он разбил под окнами тюрьмы грядки и выращивал гвоздики, ухаживая за ними с большой любовью и нежностью и радуясь каждому распустившемуся цветку ничуть не меньше, чем победам на поле боя.

Писательница Мадлен де Скюдери, настолько обожавшая принца, что даже написала с него образ Кира Великого, однажды посетила Конде в Венсенне и пришла в крайнее умиление от этой трогательной заботы о цветах.

Позже она написала: «При виде этих гвоздик, которые славный воин поливает своей победоносной (выигравшей столько сражений) рукой, вспомни, что и Аполлон строил стены, и не дивись видеть Марса садоводом».

Пока Марс занимался садоводством, его супруга Клэр-Клеманс организовывала восстание в Бордо.

Узнав об этом, Конде пришел в изумление и воскликнул: «Не чудеса ли! В то время как испытанный воин растит старательно свои гвоздики, жена его ведет ожесточенную политическую войну и выходит из нее победительницей!»

С той поры красная гвоздика стала эмблемой приверженцев Конде и служила выражением преданности не только ему самому, но и всему дому Бурбонов.

Париж ненавидел Конде за недавнюю осаду и грабежи предместий.

Париж простил Конде тотчас же, как только его лишили свободы.

«Освобождения Конде, Конти и герцога де Лонгвиля требуют все, — пишет Ж.-К. Птифис. — Почему их удерживают в заключении? — ведь против них невозможно возбудить процесс в правильной надлежащей форме! В иерархическом обществе того времени принц крови — персона почти сакральная. Узник Конде в глазах общества неожиданно обретает все возможные добродетели, вмиг забыты его неуступчивость, надменность и высокомерие, теперь о нем говорят не иначе, как о жертве «тирании» презренного «итальянца». «Долой Мазарини!» — во весь голос восклицают все».

Гастон Орлеанский тоже вдруг начал ратовать за освобождение принцев. Ему к тому времени надоело быть верным королю и хотелось снова побунтовать, но он никак не мог решиться сделать это открыто и долго метался из стороны в сторону. Эти метания были настолько очевидны, что маленький Людовик однажды не удержался.

— Мой добрый дядя, — сказал он ему, — мне нужно, чтобы вы признались, к чьей же партии — моей или господина принца — вы желаете примкнуть.

И когда ошеломленный Гастон пытался уверить его в своей преданности, продолжил:

— Мой милый дядя, раз вы хотите быть в моей партии, сделайте так, чтобы я не сомневался в этом.

Это почти мольба. Это попытка призвать родного человека вести себя так, чтобы на него можно было опереться. Но наивно ожидать от герцога Орлеанского, что он когда-либо переменится…

В январе 1651 года президент парламента является к королеве и в не самых почтительных выражениях ходатайствует об освобождении принцев. Королева слушает его с застывшей на губах улыбкой. Маленький Людовик шокирован и возмущен.

— Мама! — восклицает он после ухода парламентария. — Если бы я не боялся прогневить вас, я бы трижды велел президенту умолкнуть и выйти!»

Обстановка в Париже снова накалена до предела.

Опасаясь за свою жизнь, Мазарини вынужден бежать. 6 февраля 1651 года, переодевшись кавалеристом, кардинал тайно покинул Пале-Рояль и отправился в Сен-Жермен. Королева и дети должны были присоединиться к нему там, но на сей раз вывезти Людовика из Парижа не удастся. Добрый дядя Гастон и Поль де Гонди перешли на сторону бунтовщиков. И стерегут короля как зеницу ока.

В ночь на 10 февраля Анна Австрийская и дети уже готовы к побегу, но кто-то их предал. Парижане приходят в волнение: пополз слух, что у них снова собираются отнять короля. Говорят даже, что короля уже нет в Пале-Рояле. Тщетно Анна Австрийская пытается убедить толпу, что король спокойно спит в своей постели. Ей не верят. У нее требуют доказательств. И Анна сдается — она решает допустить всех этих кипящих от ярости людей в спальню сына, она понимает, что если будет упорствовать — они попытаются войти сами и начнется резня…

Эта ночь навсегда останется самым ужасным детским воспоминанием Людовика.

Он не забудет никогда, как полностью одетый лежал в своей постели, застыв от страха, и притворялся спящим, когда какие-то люди топтались вокруг его кровати. Их злоба утихла сразу же, когда они увидели маленького Людовика, они снова умилялись тому, как он хорош и как похож на ангелочка. Они не сознавали, как сильно унизили своего короля, заставив его почувствовать в очередной раз свое бессилие и беззащитность.

Анна Австрийская тоже чувствует бессилие и опустошенность.

Теперь и она, и король заложники у фрондеров и у парламента.

Ей не остается ничего иного, как подписать приказ об освобождении принцев.

И Конде с триумфом въезжает в Париж.

«Он намеренно держит себя вызывающе но отношению к Анне Австрийской, — пишет Эрик Дешодт. — 31 июля, проезжая вместе с герцогом де Немуром по Кур-ла-Рен и встретив карету короля, он не останавливается, что является неслыханной дерзостью. Людовик в ту пору не нравится Конде: он считает короля вялым и глупым. Придет день, когда он вынужден будет признать, что заблуждался».

И этот день наступит уже скоро.

Не за горами совершеннолетие короля.

Период регентства заканчивался, Анна Австрийская и Мазарини ждали этого с нетерпением, рассчитывая на то, что смутам наступит конец. Совершеннолетний король уже не нуждается в опеке своих подданных, он может править сам и сам принимать решения, кого он хочет видеть в кругу своих друзей и советников.

Мазарини в изгнании, он вынужден покинуть Францию и уехать в Германию, где живет у архиепископа-курфюрста Кельнского и ведет постоянную переписку с королевой, поддерживая ее, давая советы и утешая в одиночестве.

То, что творилось в те дни в Париже, понять было практически невозможно. Принцы метались, принимая то одну, то другую сторону, заключали тайные коалиции, и тут же разрывали их, чтобы создать новые.

«Мне крупно повезет, если среди этих интриг и предательств я не сойду с ума… Я теряюсь среди бесконечного числа лиц, ведущих переговоры», — писал Мазарини королеве из-за границы.

А принцы во всю развлекались, пока Джулио пытался разобраться в их политических играх, они сочинили указ, где приговорили его к смертной казни:

…за то, что он, прибегая к различным ухищрениям, сорвал заключение Всеобщего мира;

за то, что совершил множество убийств, чему есть достаточно доказательств;

за то, что похитил и вывез за пределы Франции деньги короля;

за то, что открыто продал бенефиции, вакантные со времен регентства;

за то, что хотел уморить голодом город Париж и из-за ненависти решил пожертвовать горожанами;

за то, что тайно собрал хлеб королевства и продал врагам государства;

за то, что чарами и колдовством пагубно влиял на разум королевы;

за то, что нарушил обычаи Франции и преступил все божеские и человеческие законы;

за то, что признан виновником гражданских войн, длившихся два года;

за то, что обложил налогами подданных короля и тиранически выбивал из них огромные суммы денег.

Все это было установлено, доказано и проверено всеми парламентами Франции и квалифицировано как преступление против Его и Ее Величеств. Виновник был приговорен к повешению и удушению руками палача, а поскольку пока не был пойман и задержан, его портрет привязали к виселице и выставили на двадцать четыре часа в общественных местах и на площадях, где казнят преступников, а именно на Гревской площади, у Парижских ворот, у Центрального рынка, на площади Мобер, там, где кончается Новый мост. Настоящий указ был прочитан и развешан в Париже третьего ноября тысяча шестьсот пятидесятого года».

Париж в руках Конде, и он чувствует себя здесь хозяином.

На что он рассчитывает, понять сложно.

Он не собирается устраивать переворот и захватывать власть. Он говорит: «Я Бурбон и никогда не стану расшатывать трон». И между тем он хочет править государством, быть первым министром у Людовика XIV, таким же, как некогда Ришелье был у его отца.

Понимая, что своими силами ему ничего не добиться, Конде обратился к Испании, — к той самой Испании, армию которой он разбил при Рокруа, — за помощью в борьбе с французским королем! Ход странный, непонятный и близкий к идиотизму… Французы ненавидят Мазарини, но еще больше они ненавидят Испанию, это старинная, генетическая ненависть. К тому же Франция и Испания до сих пор в состоянии войны. И если до того к Конде было просто неприязненное отношение (после того, как он получил свободу, парижане перестали его любить), то теперь этот предатель вызывает отвращение.

Дело закончится тем, что Конде покинет Париж, соберет армию и при поддержке испанцев будет захватывать города и разорять провинции, бессмысленно и беспощадно. В один прекрасный момент он будет разбит Тюренном и вынужден будет бежать к своим друзьям. При дворе испанского короля Филиппа IV он проведет несколько лет, страдая, раскаиваясь и желая вернуться на родину, где он справедливо назван изменником и где ему грозит смертная казнь. Филиппу IV, видимо, невозможно печально наблюдать это унылое зрелище, поэтому он всячески будет ратовать за то, чтобы Конде был прощен. Он даже поставит этот пункт в соглашение к договору о Пиренейском мире, который Франция и Испания заключат в 1659 году. Мазарини, слишком счастливый своим политическим триумфом, уговорит Людовика XIV разрешить Конде вернуться. Король вернет Конде его владения. А спустя еще восемь лет он даже снова возьмет его к себе на службу. И Конде совершит еще немало успешных военных операций во славу французской короны. Он действительно будет искренне раскаиваться в ошибках молодости… И король будет уверять его, что простил… Но вряд ли так и было на самом деле.

Глава 9

Герцог де Бофор: король рынков

Описывая события Фронды, совершенно преступно было бы не рассказать чуть подробнее о герцоге Бофоре, ибо он очень деятельно в ней поучаствовал. И был, пожалуй, самым любимым принцем у парижан. Отчаянно храбрый, красавчик, и вместе с тем простой в общении и близкий к простому народу. Как такого не любить?

Франсуа де Вандом, герцог де Бофор, родился 16 января 1616 года и был вторым сыном Сезара де Бурбона, незаконнорожденного и однако же официально признанного сына Генриха IV и Габриэль д'Эстре.

Не получив ни подобающего аристократу воспитания, ни образования, Бофор был груб в манерах и до крайности косноязычен, что тоже безмерно трогало и умиляло парижан.

«Часто в разговоре герцог де Бофор употреблял одно слово вместо другого, созвучного. Так, об одном человеке, получившем контузию, он сказал, что его «сконфузило»; а, встретив однажды г-жу Гриньян в трауре, рассказал об этом в следующих словах: «Я видел сегодня г-жу Гриньян, она имела очень печальный вид», но вместо lugubre (печальный), он сказал lubrique (похотливый). Поэтому и г-жа Гриньян, со своей стороны, описывая одного немецкого вельможу, заметила: «Он очень похож на герцога де Бофора, только лучше его говорит по-французски»», — пишет Александр Дюма в книге «Жизнь Людовика XIV».

Про него даже была сочинена сатирическая песенка:

Гремит он и сверкает в сече, Своим врагам внушая страх; Когда ж его мы слышим речи, У всех усмешка на устах. Гастон к сраженьям непривычен, Зато слова ему легки. Зачем Бофор косноязычен? Зачем Гастон лишен руки?

Эта песенка упоминается в романе «Двадцать лет спустя», в нем Дюма описывает герцога с явной симпатией и даже восхищением. Рассказ о пребывании Бофора в Венсенском замке совершенно великолепен и, главное, — вполне достоверен. Разве что в организации побега его высочества из заточения не принимали участия ни Атос, ни его слуга Гримо.

История его побега действительно чрезвычайно занятна. Неизвестно, произошел бы он или нет, если бы не предсказание некого астролога по имени Гуазель, заявившего, что герцог Бофор покинет Венсенский замок, да еще непременно в Духов день. Грех было не воспользоваться такой возможностью. Тем более, что в заточении Бофор отсидел уже пять лет и тюрьма ему порядком надоела, хотя он и не испытывал никакой нужды или дискомфорта, все же там было порядком скучно.

«Не имея при себе ни одного своего лакея, он обращался то к одному, то к другому стражу тюрьмы с просьбой тайно выпустить его, но как ни были соблазнительны обещания де Бофора, стражи не соглашались. Тогда герцог обратился к лакею самого ла Раме Вогримону. Тот принял предложение, притворился больным, чтобы иметь право отлучиться из тюрьмы и, спрятав в карман записку, написанную герцогом своему управляющему, немедленно отправился к последнему за получением от него суммы, которая была наградой за измену. Управляющий герцога, узнав о намерениях своего господина, уведомил его друзей и просил их быть готовыми подать, в случае нужды, помощь. Подкуплен был также повар замка, который пообещал спрятать в первый же пирог на стол герцога веревочную лестницу и два кинжала.

Вогримон, сообщив все герцогу, взял с него клятву, что тот не только возьмет его с собой при побеге из тюрьмы, но и во всех опасных случаях позволит ему спасаться первому.

Накануне Духова дня к столу де Бофора был подан пирог. Так как за обедом герцог ел мало и к ночи мог проголодаться, то пирог оставили в его комнате. Ночью герцог встал, разрезал пирог и вынул из него не только веревочную лестницу, но и два кинжала, моток крепких веревок и деревянный кляп.

На другой день, то есть в день Сошествия Святого Духа, герцог, не желая вставать с постели, притворился больным и отдал свой кошелек стражам, чтобы они выпили за его здоровье. Стражи испросили позволения ла Раме, который разрешил им пить за здоровье герцога, поскольку при нем он останется сам. Стражи ушли.

Герцог де Бофор, оставшись с ла Раме один на один, встал с кровати, начал одеваться и попросил смотрителя помочь ему. Когда де Бофор оделся и стал расчесывать свои длинные волосы, вошел Вогримон и они обменялись условными знаками. Потом герцог выхватил из-за пояса кинжал, приставил его к горлу смотрителя, грозя убить, если только он пикнет, а лакей всунул в его рот кляп. Затем они связали смотрителю руки и ноги серебряным с золотой вышивкой шарфом герцога, положили его на пол и выбежали из комнаты, крепко заперев за собой дверь. Выйдя на галерею, окна которой находились прямо над рвом, они прикрепили веревочную лестницу к одному из окон и приготовились спускаться. Де Бофор собрался было начать спуск, но Вогримон остановил его, сказав:

— Вы забыли, господин, наш уговор! Вам ничего не будет, если вас поймают, когда вы будете спускаться в ров, — посадят обратно в тюрьму и все! А если поймают меня, то мне плохо придется, пожалуй, и виселицы не миновать. Так что прошу позволить мне спуститься первому, как вы обещали!

— Ты прав! — отвечал герцог. — Ну, ступай же!

Вогримон не заставил просить себя дважды, вылез из окна и стал спускаться по лестнице, но так как он был толст и тяжел, то в пяти или шести туазах от земли лестница порвалась и он упал в ров. Герцог, не теряя времени, тотчас полез вслед за ним и дойдя до разрыва, скатился по валу и таким образом очутился на дне рва здоровым и невредимым, где нашел Вогримона лежащим без памяти от сильного ушиба. В это самое время на другой стороне рва показались пять или шесть приверженцев герцога, которые бросили беглецам веревку. И на этот раз лакей, чтобы быть уверенным в спасении, просил его вытащить из рва первым. Герцог помог ему завязать веревку повыше живота, а его сподвижники вытащили лакея наверх в весьма плохом состоянии, чему причиной было не только падение, но и подъем, поскольку ослабев, он не мог помогать себе руками и ногами и веревка его основательно придушила.

Де Бофор был вытащен вторым и удачно. Вогримона посадили на одну лошадь, герцог сел на другую, и все поскакали к заставе Ножан, шлагбаум которой он приказал немедленно поднять. За заставой стоял отряд в 50 всадников, к которым герцог подскакал вне себя от радости освобождения. Скоро де Бофор был уже далеко от Венсенского замка.

…Известие о бегстве герцога Бофора из тюрьмы произвело при дворе различные впечатления. Королева, казалось, мало обеспокоилась этим, а кардинал даже посмеивался, говоря, что г-н Бофор поступил совершенно правильно, и он сам бы поступил на его месте так же, с той только разницей, что не дожидался бы так долго. И действительно, мог ли кто бояться герцога, когда все при дворе знали об отсутствии у него денег и укрепленных мест».

Александр Дюма «Жизнь Людовика XIV»

Некоторое время после побега герцог Бофор скрывался в своих владениях и потом вернулся в мятежный Париж. Его прибытие было поистине триумфальным. Мужчины кричали: «Да здравствует Бофор!» Женщины бросались целовать ему руки. В торговом квартале герцогу даже пришлось выйти из кареты, чтобы дать возможность выразить людям свою любовь. Одна из торговок в порыве обожания подвела к Бофору свою прелестную семнадцатилетнюю дочь, заявив, что была бы счастлива, если бы тот удостоил ее чести сделать матерью. Что интересно, герцог не отказался. Он пообещал предпринять все, что от него зависит, если вечером девушка придет к нему в отель. Девушка пришла. И как говорили позже, — вернулась домой утром вполне довольная. Правда история умалчивает, удалось ли ей стать матерью правнука Генриха IV.

Собственно, после этого случая герцога Бофора и стали называть «королем рынков».

Если у большинства фрондеров все же были какие-то свои амбиции, выражавшиеся материально, то Бофором руководили исключительно ненависть к Мазарини и жажда народной любви. Ему нравилось обожание черни, готовой последовать за ним куца угодно, по одному мановению руки. На самом деле — с такой силой нельзя было не считаться. Армия нищих, под предводительством герцога, учиняла порой в Париже жутчайшие беспорядки. И Бофор упивался своей властью над толпой.

Есть еще один случай, наглядно демонстрирующий степень любви народа к Бофору.

Однажды ночью карета с гербом герцога, проезжая но одной из улиц города, была остановлена и ограблена и кто-то из его людей был убит. В происшествии этом не было ничего удивительного, подобные бесчинства в те времена творились в Париже беспрестанно. Однако парод поспешил обвинить в нападении мазаринистов, якобы желавших смерти их любимца, и был так возмущен, что на следующий день стены на перекрестках и площадях были разрисованы картинками, изображавшими Мазарини болтающимся на виселице. Бофор был очень доволен.

После окончания Фронды в 1653 году, герцог Бофор — как и другие принцы — раскаялся в своем неповиновении, и король довольно скоро простил его. Он использовал таланты герцога наилучшим образом, поручив ему несколько военных экспедиций, в которых Бофор проявил себя блестяще. В конце концов он был назначен гроссмейстером, шефом и главным суперинтендантом навигации, командовал французским флотом на Средиземном море и успешно сражался с турками.

Кончина герцога Бофора была крайне загадочной.

В 1669 году он был назначен командующим экспедиционным корпусом, отправившемся к берегам Кандии, — современный Крит, — чтобы очистить остров от турок. В ночь на 25 июня французская эскадра высадила на острове десант. Бофор командовал одним из отрядов. Турки не выдержали натиска и обратились в бегство. Однако когда французы уже предвкушали победу, взорвался пороховой склад, уничтожив на месте целый батальон солдат. В одну минуту роли переменились: теперь французы сломя голову мчались к берегу, к своим лодкам, а воспрянувшие духом турки наседали на них, не давая опомниться.

О Бофоре во время бегства забыли. Некоторые из его офицеров потом смутно припоминали, что герцог, верхом на раненой лошади, вроде бы пытался собрать вокруг себя храбрецов, чтобы отразить вместе с ними атаку турок. Но когда паника улеглась и Бофора хватились, оказалось, что его нет ни среди спасшихся, ни среди убитых, ни среди пленных… Герцог пропал без вести.

Это было так удивительно и страшно, что некоторые исследователи даже заподозрили, что именно Бофор стал знаменитым узником в железной маске. Якобы его выкрали с поля боя и заточили в крепости Пиньероль по приказу Кольбера, могущественного министра финансов Людовика XIV, который терпеть не мог герцога. Однако теория эта совершенно не выдерживает критики. Кем бы ни был узник по прозвищу Железная Маска, это точно не герцог Бофор. Тот так и пропал бесследно.

Глава 10

Совершеннолетие короля

Наконец настал тот день, который так ждали Анна Австрийская и Мазарини, — 5 сентября 1651 Людовику исполнилось тринадцать лет, и согласно указу, изданному еще при Карле V, он становится совершеннолетним и формально может сам управлять государством. Пожалуй, это был единственный случай в истории Франции, когда регент так сильно радовался окончанию своего регентства…

Спустя два дня в парламенте состоялась официальная церемония, провозгласившая Людовика XIV правителем государства.

Парижане тоже с нетерпением ждали этого события, — людям, измученным бесконечной войной, безумно хотелось праздника. И с раннего утра улицы, по которым должен был проезжать королевский кортеж, были запружены народом.

«Процессию открывали два трубача, за ними в церемониальном марше шествовали отряд королевской охраны, рота легкой кавалерии, восемьсот дворян, отряды швейцарцев, прево парижских торговцев с отрядом городской милиции. В своих лучших нарядах шли придворные, губернаторы провинций, коменданты крепостей, маршалы Франции. За ними показались королевские пажи, привратники, телохранители. Наконец в окружении оруженосцев появился сам король — невысокий, хрупкий, обаятельный мальчик», — пишет Людмила Ивонина.

Людовик прослушал в церкви Сен-Шапель торжественную мессу, а затем открылось торжественное заседание парламента. На высоких креслах по правую руку короля располагались королева-мать, брат короля герцог Анжуйский, Гастон Орлеанский, принц де Копти, и другие герцоги и пэры, маршалы Франции, архиепископ Парижа и два епископа. На высоких креслах по левую руку восседали пэры от духовенства, советники палат парламента, папский нунций, послы Португалии, Голландии, Венеции, Мальты и другие привилегированные лица.

У ног короля находились герцог де Жуайез, главный камергер, и граф д’Аркур, носящий королевскую шпагу. Там же были прево Парижа де Сен-Бриссон, «на коленях и с непокрытой головой судебные исполнители палаты с палицами из серебра с позолотой», канцлер Сегье, «одетый в бархатную темнокрасного цвета мантию и в сутану из атласа того же цвета», великий майордом Франции, церемониймейстер, президенты большой палаты (с Матье Моле во главе), государственные секретари, королевские адвокаты Талон и Биньон, королевский прокурор Никола Фуке. В ложе находились Генриетта-Мария Французская, вдова короля Карла I, и герцог Йоркский, его сын; Мадемуазель, дочь герцога Орлеанского; «и многие герцогини и знатные дамы».

Это было похоже на большое перемирие, господа и дамы, которые готовы были убить друг друга вчера и которые не преминут продолжить драться завтра, сегодня сидели бок о бок и с умилением смотрели на короля.