Людовик XIV. Личная жизнь «короля-солнце»

Как именно отреагировала принцесса на предложение стать женой герцога Орлеанского, не известно, — ведь она знала о том, что брат короля не испытывает влечения к женщинам. Скорее всего, для нее это не имело значения. Генриетта хотела вернуться во Францию. Не на правах бедной родственницы. А как сестра английского монарха. Как жена брата французского короля. После всех лет унижений ей хотелось триумфа, ей хотелось блистать.

Мазарини умер 9 марта 1661 года.

А 31 марта состоялась свадьба. За несколько дней до смерти кардинал просил убитую горем королеву ни в коем случае не откладывать церемонию. Впрочем, вряд ли это было возможно. О предстоящем браке герцога Орлеанского и Генриетты Английской знала уже вся Европа. А Мазарини… Ну кто такой Мазарини? Он умер, и о нем тотчас же все забыли. Все внезапно вспомнили — что у Франции есть король.

После бракосочетания его величество подарил брату Пале-Рояль, дворец, где прошло их детство и который должен был теперь стать городской резиденцией герцога и герцогини Орлеанских.

Преображение в принцессу как-то вдруг изменило Генриетту. Будто фея-крестная коснулась ее волшебной палочкой, в миг превратив из дурнушки в красавицу.

«Генриетта, сформировавшись, стала замечательной красавицей. Красота ее расцвела еще пышнее, когда Стюарты опять вступили на престол.

Несчастье отняло у нее блеск гордости, но благоденствие вернуло его снова. Она вся сияла в своей радости и преуспеянии, подобно тем оранжерейным цветам, что, случайно оставленные на одну ночь первым осенним заморозкам, повесили головки, но назавтра, согретые воздухом, в котором родились, раскрываются с еще невиданной пышностью.

Леди Генриетта, соединившая в себе очарование французских и английских красавиц, никогда еще не любила и была очень жестока, когда принималась кокетничать. Улыбка — это наивное свидетельство благосклонности у девушек — не освещала ее лица, и когда она поднимала глаза, то смотрела так пристально на того или другого кавалера, что они, при всей своей дерзости и привычке угождать дамам, невольно смущались».

Александр Дюма «Виконт де Бранжелон, или Десять лет спустя»

С тех пор как она вернулась из Англии в сопровождении роскошной свиты, при французском дворе смотрели на нее по-новому, и находили, что она умна, обаятельна и грациозна.

Даже Филипп некоторое время был увлечен женой. Правда, недолго. По его собственным словам, он «любил Мадам ровно две недели после свадьбы». После чего его высочество вернулся к дорогому другу де Лоррену и обычному времяпрепровождению.

Генриетту в то время совсем это не печалило, она жила словно в сказочном сне. Праздники сменялись балами, прогулки пикниками, и везде она блистала, обласканная комплиментами и восхищенными взглядами придворных.

И даже его величество король, который как раз в то время окончательно расстался с Марией Манчини, вдруг начал оказывать Генриетте недвусмысленные знаки внимания, назначив ее на шуточную должность «министра увеселений».

«Она участвовала, — пишет мадам де Лафайет, — во всех развлечениях, которые, казалось, устраивались лишь для того, чтобы доставить ей удовольствие. Что же касается короля, то он их воспринимал опосредованно через нее и был доволен только в том случае, если праздники нравились ей. Летом Мадам любила купаться каждый день. Из-за жары к водоему она ехала в карете, а обратно возвращалась верхом на лошади в сопровождении нарядно одетых дам в украшенных перьями шляпах, молодых придворных и короля. После ужина все усаживались в коляски и совершали ночные прогулки вдоль канала».

Король так увлекся своей невесткой, что их роман стал очевиден для всех.

Даже для королевы, оставшейся из-за беременности скучать в Париже.

Мария-Терезия пожаловалась королеве-матери, что его величество ведет себя неподобающим образом. Анна Австрийская пыталась увещевать сына, но тот не внял ее словам. Тогда Анна пошла на маленькую хитрость, — она намекнула Филиппу, что его жена «не находится в достаточной безопасности от любовного приключения».

Филипп был изумлен и разгневан. Несмотря на то что он не любил свою жену и сам совершенно не заботился о том, чтобы хранить супружескую верность, он был жутко ревнив и устроил Генриетте грандиозный скандал. А потом, сочтя, что этого недостаточно, явился к королю и упрекнул его в том, что он покушается на его честь.

Людовику совсем не хотелось ссориться с братом, тем более, что он действительно чувствовал себя виноватым, но и оборвать отношения с его супругой было выше его сил.

Генриетта придумала коварный план.

— Сделайте вид, — посоветовала она королю, — что любите другую женщину, и досаждающие нам слухи сразу же прекратятся.

Это был опасный путь. Самый опасный из всех возможных… Но Генриетта была слишком молода и неопытна, слишком влюблена и слишком самоуверенна, чтобы догадаться об этом.

«Условившись между собой, — пишет мадам де Лафайет, — что король сделает вид, что влюбился в какую-нибудь придворную даму, они стали подыскивать подходящую кандидатуру для претворения в жизнь замысла».

Их выбор нал на двух фрейлин королевы: мадемуазель де Пон и мадемуазель Шемеро. Но первая, не желая играть столь жалкую роль, тотчас же уехала в провинцию. Вторая же была слишком напориста и вздумала по-настоящему завоевать сердце короля.

И тут Генриетта сама нашла подходящую кандидатуру: милую, простенькую провинциалку из своей свиты Луизу де Лавальер. Наивную, скромную и совершенно не амбициозную девушку. Да к тому же еще и хромоножку.

«— Что вы скажете о мадемуазель де Тонне-Шарант, Генриетта? — спросил король.

— Скажу, что волосы у нее слишком светлые, — отвечала принцесса, сразу указывая на единственный недостаток, который можно было поставить в упрек почти совершенной красоте будущей г-жи де Монтеспан.

— Да, слишком белокура, это верно, но все же, по-моему, красавица.

— О да, и кавалеры так и кружатся около нее. Если бы мы охотились вместо бабочек за ухаживателями, смотрите-ка, сколько бы мы наловили их возле нее.

— А как вы думаете, Генриетта, что сказали бы, если бы король вмешался в толпу этих ухаживателей и бросил свой взор на красавицу? Принц продолжал бы ревновать?

— О государь, мадемуазель де Тонне-Шарант средство очень сильное, — вздохнула принцесса. — Ревнивец, конечно, вылечился бы, но, пожалуй, явилась бы ревнивица!

— Генриетта, Генриетта! — воскликнул Людовик. — Вы наполняете мое сердце радостью. Да, да, вы правы, мадемуазель де Тонне-Шарант слишком прекрасна, чтоб служить ширмой.

— Ширмой короля, — с улыбкой отвечала Генриетта. — Эта ширма должна быть красива.

— Так вы мне советуете ее? — спросил Людовик.

— Что мне сказать вам, государь? Дать такой совет — значит дать оружие против себя. Было бы безумством или самомнением рекомендовать вам для отвода глаз женщину, гораздо более красивую, чем та, которую вы будто бы любите.

Король искал руку принцессы, ее взгляд и прошептал ей на ухо несколько нежных слов, так тихо, что автор, который должен все знать, не расслышал их.

Потом он громко прибавил:

— Ну хорошо, выберите сами ту, которая должна будет излечить наших ревнивцев. Я буду за ней ухаживать, посвящу ей все время, какое у меня останется от дел, ей буду отдавать цветы, сорванные для вас, ей буду нашептывать о нежных чувствах, которые вызовете во мне вы. Только выбирайте повнимательнее, иначе, предлагая ей розу, сорванную моею рукою, я буду невольно смотреть в вашу сторону, мои руки, мои губы будут тянуться к вам, хотя бы мою тайну угадала вся вселенная.

Когда эти слова, согретые любовной страстью, слетали с уст короля, принцесса краснела, трепетала, счастливая, гордая, упоенная. Она ничего не могла найти в ответ: ее гордость, ее жажда поклонения были удовлетворены.

— Я выберу, — сказала она, поднимая на него свои прекрасные глаза, — только не так, как вы просите, потому что весь этот фимиам, который вы собираетесь сжигать на алтаре другой богини, — ах, государь, я ревную к ней, — я хочу, чтобы он весь вернулся ко мне, чтобы не пропала ни одна его частица. Я выберу, государь, с вашего королевского соизволения такую, которая будет наименее способна увлечь вас и оставит мой образ нетронутым в вашей душе.

— По счастью, — заметил король, — у вас сердце не злое, иначе я трепетал бы от вашей угрозы. Кроме того, среди окружающих нас женщин трудно отыскать неприятное лицо.

Пока король говорил, принцесса встала со скамьи, окинула взглядом лужайку и подозвала к себе короля.

— Подойдите ко мне, государь, — сказала она, — видите вы там, у кустов жасмина, хорошенькую девушку, отставшую от других? Она идет одна, опустив голову, и смотрит себе под ноги, точно потеряла что-нибудь.

— Мадемуазель де Лавальер? — спросил король.

— Да.

— О!

— Разве она не нравится вам, государь?

— Да вы посмотрите на нее, бедняжку. Она такая худенькая, почти бесплотная.

— А разве я толстая?

— Но она какая-то унылая.

— Полная противоположность мне; меня упрекают, что я чересчур весела.

— Вдобавок хромоножка. Смотрите, она нарочно всех пропустила вперед, чтобы не заметили ее недостатка.

— Ну так что же? Зато она не убежит от Аполлона, как быстроногая Дафна.

— Генриетта, Генриетта! — с досадой воскликнул король. — Вы нарочно выбрали самую уродливую из ваших фрейлин.

— Да, но все же это моя фрейлина — заметьте это.

— Так что же?

— Чтобы видеть ваше новое божество, вам придется волей-неволей приходить ко мне; скромность не позволит вам искать свиданий наедине, и вы будете видеться с нею только в моем домашнем кружке и говорить не только с нею, а и со мною. Словом, все ревнивцы увидят, что вы приходите ко мне не ради меня, а ради мадемуазель де Лавальер.

— Хромоножки.

— Она только чуть-чуть прихрамывает.

— Она никогда рта не раскрывает.

— Но зато когда раскроет, то показывает прелестнейшие зубки.

— Генриетта!..

— Ведь вы сами предоставили мне выбор.

— Увы, да!

— Подчиняйтесь же ему без возражений.

— О, я подчинился бы даже фурии, если бы вы ее выбрали!

— Лавальер кротка, как овечка. Не бойтесь, она не станет противиться, когда вы ей объявите, что любите ее.

И принцесса захохотала.

— Вы оставите мне дружбу брата, постоянство брата и благосклонность короля, не правда ли?

— Поставлю вам сердце, которое бьется только для вас.

— И вы полагаете, что наше будущее обеспечено?

— Надеюсь.

— Ваша мать перестанет смотреть на меня как на врага?

— Да.

— А Мария-Терезия не будет больше говорить по-испански в присутствии моего мужа, который не любит слышать иностранную речь, так как ему все кажется, что его бранят?

— Может быть, он прав, — проговорил король.

— Наконец, будут ли по-прежнему обвинять короля в преступных чувствах, если мы питаем друг к другу только чистую симпатию, без всяких задних мыслей?

— Да, да, — пробормотал король — Правда, станут говорить другое.

— Что еще, государь? Неужели нас никогда не оставят в покое?

— Будут говорить, — продолжал король, — что у меня очень дурной вкус. Ну да что значит мое самолюбие перед вашим спокойствием?

— Моей честью, государь, хотите вы сказать, честью нашей семьи. И притом, поверьте, вы напрасно заранее настраиваете себя против Лавальер; она прихрамывает, но она, право, не лишена некоторого ума. Впрочем, к чему прикасается король, то превращается в золото».

Александр Дюма «Виконт де Бранжелон, или Десять лет спустя»

…Кто же знал, что сердце Людовика так жарко отзовется не на яркую красоту и не на горячий темперамент, а на нежность, самоотверженность и чистоту…

Четыре большие любви было у «короля-солнце»: Мария Манчини, Луиза де Лавальер, Атенаис де Монтеспан и Франсуаза де Ментенон. Каждая из них была в чем-то особенной.

Но самой знаменитой фавориткой Людовика XIV стала все-таки Луиза де Лавальер, — именно о ней написано больше всего книг, включая таких известных авторов, как мадам де Жанлис и Александр Дюма-отец, а в девятнадцатом веке одна из фабрик даже выпускала обеденный сервиз «Луиза де Лавальер» со сценками из ее жизни, изображенными на дне тарелок.

Почему же именно она?

Одна из придворных дам Людовика XIV, госпожа де Келюс, славившаяся своей проницательностью, в своих воспоминаниях писала, что Луиза де Лавальер была единственной из фавориток «короля-солнце», которая действительно любила Людовика, а не «Его Величество».

И Людовик не мог этого не оценить.

Глава 20

Луиза де Лавальер: прекрасная хромоножка

Луиза де Лавальер родилась 6 августа 1644 года в Турени, в небогатой многодетной семье. С раннего детства она обожала лошадей. Луиза великолепно держалась в седле, ежедневно, в любую погоду, совершала многочасовые конные прогулки и даже умела объезжать молодых непокорных животных. И это пристрастие привело к несчастью: в возрасте одиннадцати лег Луиза упала с коня, сломала ногу и повредила позвоночник. Нога срослась не совсем правильно, и до конца жизни у Луизы сохранялась довольно заметная хромота. Что, впрочем, никак не повлияло на любовь Луизы к лошадям, потому что объезжать молодняк девушка научилась уже после того рокового падения. Правда, травма повлияла на ее характер: застенчивая от природы, девочка очень стыдилась своего физического недостатка, и в отрочестве, когда к ее сестрам начали ездить молодые люди, Луиза полюбила уединение, сделалась молчалива, старалась держаться незаметно, и даже одевалась со всей возможной скромностью — всегда в белое и серое, не признавая живых ярких красок.

Уже тогда она начала подумывать об уходе в монастырь, считая, что никогда не будет любима и никогда не выйдет замуж. Будучи истово-религиозной, Луиза выбрала для себя женский орден с самым строгом уставом: орден босоногих кармелиток.

Но судьба распорядилась иначе: именно религиозность и скромное, сдержанное поведение девушки привлекло к ней внимание герцогини де Сен-Реми. Луиза приходилась ей дальней родственницей, и герцогиня, желая облагодетельствовать застенчивую малышку, рекомендовала ее королеве-матери Анне Австрийской в качестве фрейлины для ее невестки, молодой королевы Марии-Терезии, славившейся своею набожностью. Королева-мать ответила благосклонно, и герцогиня де Сен-Реми пригласила Луизу в свой дом, чтобы обучить светским манерам и поведению, принятому при дворе. Луиза оказалась плохой ученицей: она была слишком простодушна и искренна, чтобы научиться той утонченной хитрости, которая была необходима, чтобы выжить при дворе и выслужиться перед сильными мира сего.

Зато в доме герцогини де Сен-Реми Луиза обрела первую в своей жизни подругу: она познакомилась с Орой де Монтале, другой бедной родственницей герцогини, тоже ожидавшей места фрейлины — правда, в свите «младшей» невестки королевы-матери: в свите Генриетты Английской. Луиза и Ора были различны между собой в той же мере, в какой различались между собой принцессы, в чьих свитах им предстояло служить. Застенчивая белокурая Луиза была как лед, веселая черноволосая Ора — как пламень, но, говорят, противоположности притягиваются, к тому же они были почти одного возраста, а в доме герцогини де Сен-Реми других молодых женщин не было. Луиза привязалась к Оре со всей искренностью, на которую способно было ее любящее сердце: сестры никогда не обращали на Луизу ни малейшего внимания, а эта девушка готова была беседовать с ней часами.

И здесь же, в доме герцогини де Сен-Реми, Луиза пережила первый в своей жизни коротенький роман: в нее влюбился сын одного из соседей и даже предложил ей руку и сердце, чего Луиза никогда не ожидала. Молодые люди обменялись несколькими письмами, Луиза уже готова была принять предложение юноши… Но потом — отказала. Из любви к подруге и из благодарности к своей покровительнице. Ведь если бы она вышла замуж, ей пришлось бы расстаться с Орой де Монтале. И это разочаровало бы герцогиню де Сен-Реми, желавшую иметь «своего человека» в свите молодой королевы и даже заказавшую для Луизы новый гардероб.

Впоследствии эта история легла в основу романа Александра Дюма «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя». Правда, в романе герцогиня де Сен-Реми приходится Луизе матерью. А несчастный молодой человек — Рауль, сын Атоса — любит Луизу всей душой и не мыслит себе жизни без нее. В реальности все было куда банальнее — и гораздо печальнее.