Сверхновая американская фантастика, 1994 № 06

Райховский мозг оказался более приспособленным к работе с ПК-энергией, и он быстро стал опережать меня. Через неделю ему удавались невероятные трюки: он останавливал птиц в полете и заставлял их кувыркаться в воздухе. Это вызвало забавные последствия — одна секретарша заметила его из окна и разболтала журналистам о странных забавах шефа. Когда репортер спросил, что значит это «предзнаменование», в виде черного орла, зависающего над головой профессора (в таком виде дошла до него информация), Райху пришлось рассказать, что он вырос в семье больших поклонников птиц и может особым свистом привлекать пернатых. Его секретарша целый месяц после этого вынуждена была отвечать на письма от орнитологических обществ с просьбой прочесть для них лекцию. В дальнейшем Райх стал осторожнее с ПК энергией, выбирая для тренировок более укромные места.

Что касается меня, я в то время не слишком интересовался развитием своих психокинетических возможностей. В самом деле — чем напрягаться и транспортировать клочок бумаги по всей комнате, не проще ли встать и перенести с места на место без затей. Руками. Поэтому, когда я прочитал в последнем акте пьесы Шоу «Назад к Мафусаилу» о том, что древние могли по собственной воле отращивать лишние ноги и руки, мне показалось, что Шоу малость переборщил.

Куда интересней было исследовать географию сознания. Люди настолько привыкли к ограниченности мышления, что даже малую толику своих возможностей воспринимают как подарок. Они, словно больные, которые забывают, каково это — быть здоровым. Передо мной же открывались все более величественные перспективы работы мозга, о которых раньше я даже не смел мечтать. К примеру, я всегда был не в ладах с математикой. Теперь же, без особых усилий я постиг теорию функций, многомерную геометрию, квантовую механику, теорию игры и теорию групп. Я даже усвоил пятьдесят томов трактата Бурбаки[7], читая их на сон грядущий, — вернее, проглатывая страницу за страницей, потому что обоснование выводов было до смешного очевидно.

Я открыл для себя массу плюсов в занятии математикой. Стоило вспомнить о моей старой любви — истории, как тут же любой ее период представал передо мною в виде огромной картины с мельчайшими подробностями, настолько реальными, что это было почти невыносимо. Мой разум воспарял к небывалым высотам созерцания — не ровен час, нагрянут паразиты, помня об этом, я старался уйти с головой в математику, более безопасное занятие. В ней мой разум совершал интеллектуальные кульбиты, пулей переносился с одного края математической вселенной на другой, а мои эмоции при этом оставались в полном покое.

Райха заинтересовали мои опыты с секретаршей, и он провел несколько сходных экспериментов. Он открыл, что около пятидесяти процентов женщин и тридцати пяти процентов мужчин в Урановой Компании «сексуально озабочены». Разумеется, виной были жара и неважные жилищные условия. Кстати, высокая сексуальная активность среди работников Компании не снижала уровень производственного суицида. Обсудив эту проблему, мы нашли ее причину: сексуальная активность и уровень самоубийств связаны напрямую и зависят от активности паразитов.

Секс является одним из самых мощных источников удовлетворения; тяга к сексу сродни со стремлением к эволюции. Попробуйте как-нибудь подавить этот глубинный источник, и он выплеснет на поверхность желание искать удовлетворения в самых немыслимых формах. Например, неразборчивость в связях — настоящий бич Урановой Компании. Мы снова возвращаемся к проблеме «фокусировки» эмоций. Мужчина считает, что определенная женщина могла бы принести ему удовлетворение, и он склоняет ее к сожительству, но тут вмешиваются паразиты — в результате, мужчина не в состоянии «сфокусировать» свою энергию в половом акте. Он сбит с толку: как же так, женщина «отдалась» ему полностью, но это не принесло удовлетворения. Выходит какая-то нелепость, словно вы жуете огромный кусок мяса, но не в силах утолить голода.

Здесь возможны лишь два выхода. Мужчина либо винит во всем свою партнершу и попросту начинает искать другую, либо он считает неудовлетворительным половой акт в обычном виде и пускается в поиски какой-то новизны — так он переходит к сексуальным извращениям. Осторожно опросив холостых работников Компании, Райх установил, что многим из них свойственны «специфические» сексуальные пристрастия.

Спустя неделю после разговора о половых проблемах Райх как-то вечером заявился ко мне и бросил на стол книгу:

— Вот кому мы можем доверять.

— Кто это? — Я раскрыл книгу и взглянул на титульный лист: «Теория сексуальных побуждений», Зигмунд Флейшман, Берлинский Университет. Райх прочел наугад несколько выдержек, и я понял, о чем он хотел сказать. Несомненно, этот Флейшман — человек оригинально мыслящий, которого занимают в основном аномалии сексуальных побуждений. Однако в его тексте проскакивали такие фразы, словно он тоже догадывался о существовании паразитов сознания. Он писал, что сексуальное извращение возникает в результате засорения источников сексуальной энергии и видел в этом нечто абсурдное, похожее на попытку удовлетворить жажду стаканом виски. Но почему, спрашивает Флейшман, современный человек стал стремиться к удовлетворению в сексе, словно спасаясь от чего-то? Современный человек перевозбужден книгами, журналами и фильмами, вдобавок, инстинкт к размножению сидит в нем настолько прочно, что для человека нет особой разницы — где и с кем. Даже женщины, у которых стремление выйти замуж и вырастить детей всегда было главным, — и они не устояли перед растущей волной сексуальных отклонений: на наших глазах увеличивается число бракоразводных процессов, на которых мужья обвиняют своих жен в неверности… Как объяснить затухание эволюционных импульсов у обоих полов? А может, мы упустили какой-то неизвестный физический или психологический фактор?

Райх отметил пару мест в книге Флейшмана, где тот упрекал Бога за промахи, допущенные при создании человека, — от каких мельчайших колебаний настроения зависит наша сексуальная жизнь!

Да, этот Флейшман был точно нашим парнем; специалисты в такой сфере нам обязательно пригодятся. Однако, как же нам выходить на контакт с потенциальными союзниками — не носиться же нам, в самом деле, по свету в поисках единомышленников? Впрочем, в случае с Флейшманом нам явно повезло. Я написал ему письмо и изложил свои соображения по поводу его книги, заодно намекнул, что вскоре буду в Берлине и с удовольствием позвонил бы ему. Через неделю пришло длинное послание, где он писал: «Вместе со всем человечеством я, затаив дыхание, следил за Вашими раскопками. Не сочтете ли Вы за дерзость, если я попробую навестить Вас?» Я ответил, что рад увидеться в любое время, а если он не против, то жду его в ближайший уикэнд. Он телеграфировал о согласии.

Через три дня я и Райх встретили Флейшмана в аэропорту Анкары и вместе отправились на ракете Компании в Диярбакыр. Он сразу нам понравился — энергичный, эрудированный, в свои пятьдесят с небольшим Флейшман обладал великолепным чувством юмора и характерными для немца широкими познаниями в культуре. Он запросто разбирался в музыке, в первобытном искусстве, философии и археологии. Я сразу понял — Флейшман из тех, кто способен сопротивляться паразитам сознания.

В Диярбакыре мы устроили роскошный обед, во время которого болтали лишь о раскопках и всякой всячине, связанной с руинами. После обеда отправились на ракете в Каратеп.

(Компания не на шутку расщедрилась — еще бы, присутствие таких фигур в их владениях уже само по себе прекрасная реклама. Мог ли Райх мечтать о подобной благосклонности начальства, когда служил обычным консультантом по геологии?) Завершались работы на первом туннеле. Мы продемонстрировали Флейшману все самое интересное, а в конце показали отбитый угол плиты Абхота, электронные снимки клинописей с других камней и многое другое. Его потрясла сама мысль о том, что найдена цивилизация древнее, чем останки пекинского питекантропа. Вот какую любопытную и довольно правдоподобную теорию он изложил: наша планета стала пробным поселением пришельцев с других планет, возможно, с Юпитера или Сатурна. Он согласился с теорией Шродера[8] о неизбежности возникновения жизни на всех планетах, и даже, как в случае с Марсом, жизни разумной. Марс он выделил особо, поскольку своей массой эта планета уступает Земле в десять раз, и из-за повышенной силы тяжести там исключается появление «гигантов», зато на Юпитере и Сатурне гравитация позволяет обитать «гигантам».

В ответ Райх предложил свою гипотезу: уже не раз население Земли попадало в гигантские катастрофы, вызванные поведением Луны, и всякий раз человечество вынужденно мучительно возрождаться, начиная с первых ступеней эволюции. А если допустить, что эти катастрофы вызывали мощные наводнения — что почти доказано, — то понятно, почему древние цивилизации, возникшие за миллионы лет до эпохи Голоцена, оказались погребенными на такой глубине.

Так мы весь день проболтали о том о сем, а вечером отправились на отличный мюзикл «Пираты из Пензанса»[9], поставленный оперным обществом Урановой Компании, затем в директорском ресторане состоялся ужин. Райх устроил Флейшмана в своем номере — туда мы и отправились после ужина. В разговоре мы пока старались избегать тем, связанных с паразитами — этим не стоит заниматься на ночь глядя. Но мы подбили Флейшмана поговорить об его теории сексуальных побуждений.

К полуночи он разговорился и выложил нам все свои соображения. Мы слушали, иногда делали вид, что не совсем понимаем его, вынуждая на большую откровенность. Результат даже перекрыл наши ожидания: Флейшман с его блестящим аналитическим умом выдал нам самую квинтэссенцию проблемы. Он заявил, что сексуальное побуждение в основе своей — чувство романтическое, наподобие потребности писать стихи. Когда поэт видит «знак вечности» в очертаниях горных вершин, он прекрасно понимает, что горы вовсе не «увенчанные облаками боги». Это его мозг наделяет горы величием, или, лучше сказать, он видит в них символ скрытого величия собственного разума. Величие и отчужденность гор напоминает ему собственную отчужденность. Вот так и мужчина влюбляется в женщину и видит в ней инструмент эволюции, но глазами поэта. Истинная сила сексуального побуждения — это сила божественного начала в человеке, и сексуальное желание может пробудить эту силу, как горный пейзаж пробуждает осознание красоты. Человека надо рассматривать не как единую сущность, а как вечную битву между возвышенным и низким. Еще де Сад говорил, что сексуальное извращение представляет собой эти два начала, сцепившиеся в конфликте настолько прочно, что их невозможно разорвать. И именно низкое начало сознательно использует энергию возвышенного в своих целях.

Тут Райх прервал нашего гостя. «А как вы объясните неслыханный рост извращений в наше время?» — спросил он.

— Да, вы правы, — мрачно ответил Флейшман, — такое ощущение, что низменные страсти в человеке словно кем-то подпитываются. Возможно, наша цивилизация просто вырождается, уже выдохлась, и ее «высшие» инстинкты израсходованы.

Впрочем, он лично пока в это не верит, как не верит и в то, что современная неврастения возникла из-за неспособности человека стать цивилизованным животным, так сказать, животным высокой индустриализации. У человека было предостаточно времени, чтобы привыкнуть к жизни в больших городах. Хотя объяснение может оказаться каким угодно…

Тут я зевнул и предложил продолжить беседу после завтрака. На следующий день у нас была запланирована масса интересного для Флейшмана… Райх согласился со мной. Столько всего предстоит обсудить, поэтому лучше это сделать на свежую голову. Мы разошлись до утра.

За завтраком Флейшман был в приподнятом настроении. Уикэнд явно пришелся ему по вкусу. Он поинтересовался, чем мы будем заниматься, но мы ответили, что об этом лучше переговорить после завтрака.

Вернувшись в комнату Райха, мы продолжили вчерашнюю дискуссию с того момента, на котором прервались накануне. Райх повторил выражение Флейшмана: «Низменное начало в человеке словно бы кем-то подпитывается» и затем предоставил мне поведать историю Карела Вайсмана и нашего открытия паразитов.

На это ушло два часа, но с самого начала мы поняли: Флейшман был просто находкой для нас. Минут двадцать он подозревал, что его водят за нос. Однако дневники Карела убедили его в обратном. С этого момента для него все стало проясняться. Но когда его возбуждение стало расти на глазах, Райх быстро предупредил, что любая эмоция — сигнал предупреждения для паразитов, вот почему мы решили подождать с объяснениями до утра. Флейшман согласился с нашими выводами и дальше стал слушать со спокойным вниманием, а по тому, как он сжал губы, стало ясно: паразиты приобрели еще одного грозного противника.

Кстати, убедить Флейшмана было куда легче, чем когда-то Райха. Начать с того, что еще в колледже он серьезно занимался философией и целый семестр изучал Уилсона и Гуссерля. А когда мы продемонстрировали наши ПК-способности, он полностью поверил нам. У Флейшмана был с собой мячик из цветной кожи, который он купил для внучки; Райх заставил этот мячик носиться по комнате. Я напрягся и начал двигать по полу книгу, а потом — осу, злобно жужжащую над столом. Пока мы объясняли, Флейшман постоянно приговаривал: «О Господи, все сходится». Оказывается, одну из центральных концепций своей психологической теории он назвал «налогом на сознание». Теперь-то мы объяснили ему, кто облагает нас этим налогом: паразиты разума.

Так Флейшман стал нашим первым учеником. Целый день мы просвещали его, рассказывали о том, что сами знали: как обнаружить присутствие паразитов, как защитить свой мозг от них. Этого пока было достаточно. Но он сразу ухватил главное: человек при помощи особых приемов защищает от разграбления территорию, которая принадлежит ему по праву, — страну своего разума, и стоит ему узнать о существовании этой страны, как уже ничто не в силах помешать человеку заявить о своем праве на нее. Завеса тумана приподнимается, и человек становится путешественником по собственному разуму, подобно тому, как путешествует он по морю, по воздуху и в космосе. Все, что он с этого момента делает, зависит только от его воли. Можно совершать увлекательные прогулки по новым землям, а можно заняться составлением их подробной карты. Мы объяснили ему, почему не решаемся использовать психоделические препараты и рассказали, что нового мы привнесли в феноменологию.

После проделанной работы разыгрался зверский аппетит, а вслед за обедом наступил черед Флейшмана поделиться своими соображениями. Как психолог он знавал многих людей, интересовавшихся теми же вопросами. Двое из них живут в Берлине: Олвин Куртис из Хиршфельдского института и Винсент Джиоберти, бывший студент Флейшмана, а ныне профессор университета. Рассказал он и об Эймсе и Томпсоне из Нью-Йорка, о Спенсфилде и Алексее Ремизове из Йеля, а также о Шлафе, Герцоге, Хлебникове и Дидринге из Массачусетского института. Тогда же он упомянул имя некоего Жоржа Рибо, человека, который чуть было не погубил нас…

В тот же вечер мы впервые услышали о Феликсе Хэзарде. Райх и я не слишком разбирались в современной литературе, но у Флейшмана был естественный интерес к произведениям Хэзарда. За этим автором закрепилась определенная репутация среди авангардистов, в его книгах странным образом сочетались садизм, научная фантастика и вселенский пессимизм. Один ночной клуб в Берлине выплачивал ему постоянный гонорар только за то, чтобы Хэзард приходил туда и высиживал какое-то время, а извращенцы, являвшиеся основными посетителями клуба, в это время могли полюбоваться на него. Флейшман рассказал о некоторых книгах Хэзарда и добавил любопытную подробность: оказывается, в молодости он увлекался наркотиками, теперь же вынужден лечиться. Все факты указывали на то, что Хэзард был одним из «зомби», которого обработали паразиты сознания. Флейшман встречался с ним всего лишь раз, однако не испытал особого удовольствия от этой встречи. Он даже записал в своем дневнике: «У Хэзарда мозг — словно свежевырытая могила». Несколько дней после встречи у Флейшмана оставалось чувство подавленности.

Перед нами встал вопрос: работать нам вместе или же Флейшман должен вербовать союзников на свое усмотрение? Решили, что второй вариант нам не подходит — втроем было легче и работать и решать стратегические задачи. С другой стороны, вполне возможно, что времени у нас гораздо меньше, чем мы предполагаем. Главное на нынешний момент — создать маленькую армию людей с высоким интеллектуальным потенциалом. С приходом каждого нового человека нам будет все легче объяснять задачу — ведь куда проще было убедить Флейшмана вдвоем, а когда нас будет достаточно много, мы сможем убедить и весь остальной мир. И вот тогда-то и состоится главное сражение…

Сейчас трудно представить, до чего же откровенны мы были в то наивное время! Впрочем, не забывайте, что до сих пор нам сопутствовала удача, и мы всерьез поверили в неспособность паразитов атаковывать тех, кто знает о них.

Помню, как по дороге в аэропорт Флейшман смотрел на толпы людей, снующих по ярко освещенным улицам Анкары, и затем сказал: «Такое чувство, будто я умер в этот уикэнд и возродился совсем другим…» А потом, в здании аэровокзала, он добавил: «Странно, все эти люди кажутся мне спящими. Они же просто сомнабулы». Мы поняли — волноваться за Флейшмана не стоит. «Страна сознания» уже овладела им.

А дальше все стало происходить так стремительно, что вся следующая неделя показалась единым залпом событий. Через три дня Флейшман вернулся с Олвином Куртисом и Винсентом Джиоберти. Он прилетел в четверг утром и улетел в пять вечера. О таких ребятах, как Куртис и Джиоберти, мы могли только мечтать, особенно по душе пришелся Куртис, который воспринимал проблему, исходя из положений экзистенциальной философии; в своих исследованиях он почти подошел к мысли о существовании паразитов. Беспокоило лишь одно: Куртис тоже упомянул имя Феликса Хэзарда и еще больше укрепил наши подозрения в том, что Хэзард — непосредственный агент паразитов, «зомби», чей мозг полностью подменили во время наркотического беспамятства. Похоже, у многих Хэзард вызывал ощущение скрытой злой силы, которое юные нервические особы женского пола находили весьма возбуждающим. Как и на Флейшмана, этот писатель произвел на Куртиса неприятное впечатление. Но, что хуже всего, Хэзард уже дважды насмехался над работами Куртиса в берлинском авангардистском журнале. Значит, паразиты взяли след Куртиса, и ему стоит быть повнимательней.

Не будь мы такими кретинами, давно бы уже прикончили Хэзарда — труда это не составляло. Флейшман успел развить свои зачаточные ПК способности до такой степени, что еще немного тренировки — и он смог бы подтолкнуть Хэзарда под машину, которую вел бы Куртис или Джиоберти. Но мы конечно не могли пойти против совести. Нам было трудно осознать простую вещь: ведь Хэзард уже мертв, проблема лишь в том, как сделать его тело бесполезным для паразитов.

В течение следующих трех недель Флейшман каждый уикэнд приезжал к нам и привозил все новых и новых союзников — Спенсфилда, Эймса, Касселя, Ремизова, Ласкаратоса (из Афинского университета), братьев Грау, Джонса, Дидринга и даже первую завербованную женщину.

Сигрид Эльгстрем из Стокгольмского института. За двадцать дней все они прошли через нас. Относился я к этому неоднозначно. Конечно, хорошо, что к тайне приобщаются все новые адепты, и мы с Райхом уже не были в одиночестве, но в то же время я беспокоился, как бы кто из посвященных не сделал ошибку и не встревожил паразитов. Хотя я убеждал себя в том, что паразиты не так уж опасны, инстинкт все же подсказывал не отменять режима секретности.

Тут начали происходить совершенно необычные вещи. Неразлучные братья Грау — Луис и Генрих уже обладали способностью к телепатической коммуникации. Они быстро обскакали нас в развитии психокинетической энергии и заставили по другому взглянуть на ее возможности. Как-то я сидел в зале древностей Британского Музея, а они, сконцентрировав свою энергию в унисон, придвинули ко мне мраморную плиту весом в тридцать тонн. Свидетелями стали Янис Ласкаратос, Эмлин Джонс, Жорж Рибо, Кеннет Фурно (заведующий археологическим отделом, мой личный «посвященный») и я. Братья объяснили, как им неожиданно удалось форсировать силы друг друга, действуя в ритме пульса. Мы тогда даже не поняли, о чем они говорят.

Прежде чем рассказать о первой катастрофе, постигшей нас, я расскажу немного поподробней о ПК, поскольку это явление занимает важное место в повествовании. Разумеется, у нас появилась новая цель в борьбе с паразитами. Еще когда я только начал изучать Гуссерля, я понял, что человечество проглядело простейший секрет бытия, — секрет, который трудно не обнаружить. Дело в том, что убогость нашей жизни и нашего сознания вызвана ослабленностью луча внимания, который мы обращаем в окружающий мир. Представьте, что у вас есть прожектор, но без отражателя. Вы включаете свет — лампочку высокого накала, — но он рассеивается во всех направлениях, а львиную долю энергии поглощает сам прожектор. Но вот вы вставили вогнутый рефлектор, и луч устремляется в одном направлении. Но и это лишь полумера — все световые волны движутся в одну сторону, но «не в ногу», как будто недисциплинированная армия бредет по улице невпопад. Пропустите свет сквозь рубиновый лазер — волны тут же начнут «маршировать в ногу», их сила увеличится тысячекратно — известно, что ритмично шагающие войска способны разрушить стены Иерихона.

Человеческий мозг и есть такой же прожектор, обращающий луч «внимания» во внешний мир. Но прожектор этот пока не снабжен отражателем. Наше внимание скачет по сторонам, у нас просто нет умения сконцентрировать этот луч, хотя иногда это удается. По мнению Флейшмана, сексуальный оргазм — ни что иное, как фокусировка и концентрация «луча» сознания (или внимания). Он неожиданно становится мощнее, и в результате человека охватывает безумное удовольствие. То же самое происходит и с поэтическим «вдохновением». Благодаря счастливому случаю или неожиданной настройке мозга луч внимания собирается на мгновение в пучок, и нащупывает «славу и свежесть мечтаний»[10] везде, куда бы ни был он направлен. Нет нужды напоминать, что так называемые «мистические» переживания — это тот же луч, но внезапно усиленный лазером. Когда Якоб Беме[11] увидел солнечный Зайчик на оловянной тарелке и заявил, что он узрел небеса, то это было объективной истиной.

Человеку всегда было невдомек, отчего жизнь так скучна, а виной тому — рассеянный и мутный луч внимания, хотя, как я уже заметил, на протяжении веков этот секрет лежал у нас под носом. А после 1800 года паразиты сделали все, чтобы отвлечь человека от открытия, которое после эпохи Бетховена, Гете и Вордсворта было просто неизбежным. И это им удалось, причем помогла им привычка человека к рассеянности и трате времени по пустякам. Порой человека озаряет великая идея — мозг тут же предельно фокусируется. Но в следующую минуту вступает в силу привычка. Желудок жалуется на голод, глотка — на жажду, а внутренний голосок Нашептывает: «Пойди, утоли свои нужды, а потом сможешь еще лучше сосредоточиться». Человек уступает — и мгновенно забывает о великой идее.

И когда человек догадывается, что внимание — это «луч» (или, как сказал Гуссерль, наше сознание является «умышленным»), в этот момент он постигает главную тайну. Дальше остается только выяснить — как придать этому лучу направленность. А уже «направленный» луч вызывает ПК эффект.

Так, из случайного открытия братьев Грау мы выяснили, как можно использовать мозг партнера в качестве рубинового лазера и «сфазировать» луч. Братья стали признанными специалистами в этом. На поиски они потратили почти девяносто девять процентов энергии луча, но даже оставшегося процента было достаточно, чтобы запросто сдвинуть с места тридцать тонн груза. А если бы мы все могли воспользоваться этим процентом, то сдвинули бы и пятьсот тонн.

И вот наступило четырнадцатое декабря — ночь катастрофы. До сих пор не знаю, кто же приманил к нам паразитов? Возможно, это был Жорж Рибо — довольно странный коротышка, которого привел Джиоберти. Рибо писал книжки по телепатии, магии, спиритуализму с названиями типа: «Спрятанный храм», «От Атлантиды до Хиросимы», он также основал журнал «Les Horizons de L'Avenir»[12]. Не стоит обвинять Джиоберти в поспешности выбора союзника. Рибо обладал проницательным умом и прекрасными математическими способностями. В его книгах ощущалось, что он сам был на подходе к разгадке тайны паразитов. Но с другой стороны, в них было больше догадок, чем научных выкладок. Он перескакивал от Атлантиды к ядерной физике, от обрядов в первобытных племенах к кибернетике. Основательный научный аргумент он мог загубить непроверенным «фактом», почерпнутым в спиритуалистской литературе. В одной и той же сноске он цитировал шарлатанов и ученых. В Диярбакыр Рибо прибыл специально, чтобы увидеть меня, — маленький человечек с худощавым нервным лицом и буравящими насквозь черными глазками. Несмотря на его ум и знания, он показался мне наименее подходящим союзником. Уж больно он суетился. Я сразу выделил его, как самого нестабильного среди остальных, хуже всех ментально защищенного. Райх так и сказал по этому поводу: «Недостаточно безразличен».

Было десять вечера, я сидел в своей комнате и писал. Неожиданно по телу пробежала дрожь — знак того, что паразиты где-то рядом. Такое же чувство я испытывал у себя в квартире на Перси-стрит. Должно быть, они периодически проводят проверки, так что я не стал волноваться, просто замаскировал свое новое «я» в дебрях старого и принялся рассуждать о какой-то шахматной задаче. Я намеренно старался размышлять медленно, пережевывая каждый аспект задачи, хотя в секунду мог решить ее. На полпути к завершению я позволил себе отвлечься, встал, выпил фруктового сока (от алкоголя я отказался — ведь теперь стимулятором мне служил просто моментальный акт концентрации). Потом я притворился, что забыл, с чего начал задачу и кропотливо принялся решать ее с самого начала. Примерно через полчаса я зевнул и позволил своему мозгу «утомиться». Все это время я чувствовал их слежку; теперь они проникли на более глубокий уровень, чем тогда на Перси-стрит. Год назад я даже не почувствовал никакой подавленности под их наблюдением — это было за пределами сознательного или бессознательного.

Полежав минут десять в кровати, я понял, что они убрались восвояси, и принялся размышлять — интересно, а как бы они «напали» на меня. Не знаю как объяснить, но я чувствовал себя готовым отразить даже самый сильный натиск.

В полночь просигналил телескрин: на экране показался взволнованный Райх:

— Они были у тебя?

— Да, с час назад убрались.

— А от меня только что, — сказал он. — Это у меня первый настоящий опыт с ними, и ты знаешь — я не в восторге. Они намного сильнее, чем мы думали.

— Не знаю. Может, это обычная проверка. Тебе удалось скрыть мысли?

— О да. К счастью, я в этот момент работал с клинописью Абхота, так что я просто зациклился на ней и старался думать вполсилы.

— Если будет нужна помощь — позвони. Нам бы тоже надо научиться фазировать наши мозги, как братья Грау, дело стоящее, — сказал я и отправился спать. Я даже позволил своему сознанию соскользнуть в сон постепенно, как раньше, вместо того чтобы выключить его, как свет.

Проснулся я совершенно разбитым, словно после похмелья. И тело и мозг сковала судорога, как случается после ночевки в сыром холодном помещении. Тут же мне стало ясно, что время блефа кончилось, — пока я спал, они внедрились в меня и сделали своим пленником. Теперь я был словно связан по рукам и ногам.

Вообще-то я ожидал худшего. Не таким уж омерзительным оказалось их присутствие, как я себе представлял. Просто внутри меня ощущалось что-то чуждое, и в этой чуждой субстанции было нечто «металлическое».

Идей о возможном сопротивлении как-то не находилось. Я был словно арестованный, у которого осталась лишь одна надежда — объяснить своим мучителям, что они взяли его по ошибке. Так я и поступил: изобразил страх, возмущение, но не панику. Я старался думать, будто это обычное недомогание, с которым справится таблетка аспирина, перебирал в голове события предыдущего дня в поисках причины болезни.

За следующие полчаса ничего особенного не произошло. Я просто лежал без движений, ни о чем не волнуясь, лишь прикидывая, когда же они ослабят контроль. Казалось, стоит напрячь силы, как тут же пришельцы будут отброшены.

Затем я понял — так дело не пойдет. Они же знают то, что знаю я, они понимают, что я прикидываюсь дурачком. И вот тут-то начался новый этап — они принялись давить на мой мозг так, что раньше я бы ни за что этого не перенес и сошел бы с ума. Как физическая тошнота вызывает разбитость тела, так и их давление вызывало чувство мозговой подавленности, своего рода тошноту.

Конечно, надо сопротивляться, но пока я решил не показывать своей силы. Я сопротивлялся пассивно, словно не знал об их давлении, а ведь оно было нешуточным: казалось, они пытаются сдвинуть стотонную скалу. Давление росло, а я оставался уверенным в себе. Сил у меня хватило бы сдержать наступление и в пятьдесят раз сильнее.

Еще через полчаса мне показалось, что я удерживаю глыбу размером с Эверест. В запасе по-прежнему оставалось достаточно сил, однако и они в конце концов могут иссякнуть. Пора поставить этих тварей на место. Я напрягся, словно разрывая цепи и отбросил их. Затем сфокусировал луч внимания и с силой, подобной сексуальному оргазму, обрушил его на паразитов. Я мог бы продемонстрировать и десятикратную мощь, но предпочел оставить их в догадках о моих реальных возможностях. По — прежнему никакой паники — сплошное спокойствие, это соревнование даже стало забавлять меня. Если я выиграю, значит в будущем мне не придется сдерживать себя, игра началась в открытую.

Результат моего ответного удара разочаровал меня. Тяжесть исчезла — они откатились, но, как я почувствовал, урона особого не понесли. Трудно биться с тенью. По логике, я должен чувствовать себя боксером, выигравшим бой, но увы — такого чувства не было.

Их атака возобновилась тут же. На этот раз она оказалась настолько неожиданной и жестокой, что мне пришлось отбиваться на неподготовленных позициях. Можно сравнить меня с домовладельцем, на которого напала орда бродяг. У меня была только одна мысль: эти твари принадлежат к какому-то «низшему» разряду, они — подонки, не имеющие права обитать в моем мозгу. Они, словно крысы с помойки, возомнили себя достаточно сильными, чтобы бросаться в бой, и для меня было делом чести показать им, что никто не собирается их терпеть. Страха не было, ведь я воевал с чужаками на своей «территории». Не успев вернуться, они тут же получили сокрушительный отпор и снова отступили.

Как-то новообращенные союзники спросили меня, действительно ли я «видел» паразитов или же ощутил, что они имеют определенную форму. Нет, ответил я. Это ощущение можно передать следующим образом: представьте себе усталого раздраженного человека, у которого все не клеится. Всякий раз, когда он переходит улицу, на него едва не наезжает автобус. Вся Вселенная кажется враждебной, словно две шеренги головорезов, сквозь которые ему надо проскочить. Чувство уверенности исчезает, в жизни все становится непрочным, да и сама жизнь обречена. Да, примерно так можно описать внутреннее состояние жертвы паразитов во время их атаки. В прежние времена я счел бы эту атаку просто вспышкой пессимизма и жалости к себе, причем тут же нашел бы множество поводов для беспокойства, чтобы сделать эту вспышку обоснованной. Все мы сражаемся в таких схватках по сто раз на дню, и если побеждаем, то лишь отбросив тенденцию негативизма, озабоченности жизнью, и, приняв вызов, действуя как завоеватели, побеждая во имя великих целей. Всем нам известен этот фокус «сокровенной жизни», заключенной внутри нас. Мои тренировки за несколько последних месяцев просто подняли эту «сокровенную жизнь» ближе к поверхности. Моя сила проистекала из оптимизма, из «позитивного думания», если можно так выразиться.

Схватка продолжалась около часа. Я даже думать не смел о поражении — а вдруг их миллионы, и они могут штурмовать меня неделями пока не подточат мои силы. Подобные мыслишки я подавлял в зародыше — от них главная беда.

К пяти часам я слегка устал, но унывать не собирался. И тогда мне показалось, что паразиты получили подкрепление, чтобы атаковать с новыми силами. Тут я решил рискнуть — подпущу-ка их поближе. Интересно, смогу я им врезать как следует? Они напирали, словно огромная толпа, а я все отступал, пока не начал задыхаться. Это ужасное ощущение сравнимо разве что с медленным сдавливанием руки в тисках. Тяжесть нарастала, но я по-прежнему не сопротивлялся. И когда стало окончательно невыносимо терпеть это дальше, я собрал всю мощь мозга и ударил по ним — это был залп орудия в самую гущу неприятеля. Теперь ошибки не произошло. Да, они были легкими, как личинки мух, но их было слишком много, чтобы быстро увернуться от удара, — я с удовольствием осознал, что теперь-то нанес им заметный урон.

На полчаса воцарилось спокойствие. Я знал: они рядом, но контратака ошеломила их. Позже я понял почему. За время тренировок я сумел развить в себе скрытые ментальные силы, сравнимые по мощности с водородной бомбой. До этого мне не случалось их применять, оттого я и не представлял последствий. Паразиты насели на меня, словно орда крыс, атакующих кухню, — и тут на кухню врывается разъяренный тигр. Немудрено, что они были сбиты с толку.

Я ликовал: несмотря на потерю сил, я еще мог давать отпор, а возбуждение от победы внушило мне уверенность — выстоим, пускай хоть несколько недель наступают.

Однако с первыми лучами солнца я понял, что столкнулся с новой проблемой, к которой не был готов. Вначале появилось чувство, словно я промочил ноги, и вода медленно поднимается от ступней вверх. Лишь через некоторое время я догадался: они наступают с той стороны моего разума, о которой я ничего не знал. Пока я воевал с ними на территории сознательного, я был силен, но нельзя забывать, что эта область, известная нам. не так уж необозрима. Я оказался в положении астронома, который изучил Солнечную систему и решил, что это — вся Вселенная.

Паразиты наступали на меня с плацдарма, находившегося ниже сферы знаний о самом себе. Я как-то не слишком задумывался о таком варианте, хотя в недалеком будущем планировал заняться и той территорией. Мы частенько воспринимаем нашу жизнь как данность, основанную на определенных «предпосылках». Ребенок воспринимает дом и родителей, как нечто само собой разумеющееся, позже он точно так же относится к стране и обществу. Мы изначально нуждаемся в этих опорах. Выросший без родителей и родного дома ребенок выносит во взрослую жизнь чувство незащищенности. Пускай благополучные дети потом иногда критикуют родителей или даже отказываются от них (хотя такое случается не часто), но это значит лишь то, что такие дети окрепли и могут выстоять в одиночку.

Все оригинальные мыслители в своих рассуждениях выбивают эти «опоры» одну за другой. Дети могут продолжать любить родителей и свою страну, но уже с позиции силы — той силы, которая начинается с отрицания.

И это верно — человек постепенно забывает, как это — выжить в одиночку. Люди ленивы и предпочитают подпорки. Мужчина может быть блестящим оригинальным математиком, и в то же время — жалким подкаблучником у своей жены. Он может быть могучим мыслителем и тут же поддаваться на грубую лесть коллег и учеников. Одним словом, человек не в силах отбросить все подпорки, он может избавиться от нескольких, но будет продолжать пользоваться остальными — для надежности.

Я настолько увлекся исследованием новых пространств мышления, настолько отрешился от своего прежнего «я» и своих обязательств, что совсем забыл о привычном грузе повседневности. Казалось, я заменил собственную личность на новую, а все еще ощущаю старую, потому что основа нашей индивидуальности — словно якорь, лежащий на дне глубочайшего моря. Я все еще считаю себя членом человеческой общности, по-прежнему отношусь к себе как жителю Солнечной системы и Вселенной, которая движется в пространстве и времени. Это для меня незыблемо. Я же не спрашиваю, где я был до рождения, и где буду после смерти? Я даже саму проблему смерти не признаю: лучше ее оставить «на потом».

Итак, паразиты устремились к глубинным креплениям моей личности и принялись раскачивать их. По другому не выразишься. Нет, они не вырывали якоря со дна разума — такое им не по зубам, но они так раскачали цепи, что я внезапно почувствовал неуверенность в том, в чем никогда не сомневался. Я задался вопросом: да кто же я, наконец? Словно дерзкий мыслитель, отбросивший понятия патриотизма и религии, я утратил все, что составляло мою личность: время и место рождения, свою тождественность с человеческим существом, а не с собакой или рыбой, мощный инстинкт самосохранения. Отбросив все «уловки», я оказался обнаженным — осталось чистое сознание один на один со Вселенной. Однако и «чистое сознание» — столь же произвольное понятие как и мое имя. Как бороться со Вселенной, не наклеив на нее ярлыка? Какое же это «чистое сознание», если я вижу один предмет в виде книги, а другой — в виде стола? Значит, какая-то крошечная часть личности все же сохранилась во мне. Если же я оторвусь от этой частицы, то все обратится в пустоту.

Этими размышлениями я занимался не для забавы. Я пытался пробить тропу к некой прочной основе, на которой можно выстоять против паразитов. Вся их хитрость была в том, что они продемонстрировали мне: ты стоишь над пропастью. И мозг мой признал: да, мы воспринимаем пространство и время как данность, хотя смерть уносит нас из этой системы координат. Мы называем «экзистенцией» существование во времени и пространстве, а эта вселенная с ее пространством и временем не является абсолютом.

Вдруг все превратилось в абсурд. Под желудком заныло от ощущения беспомощности и слабости. Выходит, все, что я принимал на веру в этой Вселенной, все можно подвергнуть сомнению и все может оказаться лишь трюком. Как мыслитель я следовал давней привычке считать сознание превыше тела, ведь разум вечен и свободен, а тело — незначительно и обособлено. Разум — категория универсальная, и это превращает его в вечного созерцателя, неподвластного страху. Тут меня осенило. «Если сама Вселенная состоит из условностей, то и разум мой, подобно телу, столь же случаен и ненадежен». Вспомним, во время болезни или обморока сознание кажется менее прочным, чем тело и порою кажется, что лишь прочность телесной оболочки удерживает разум от распада.

Под ногами неожиданно разверзлась пустота. Но я не испугался: это было бы слишком человеческой реакцией. Казалось, что контакт с холодной реальностью превращает все человеческое в маскарад — сама жизнь становится маскарадом. Моя сокровенная жизнь была поражена в самое сердце. Я ощутил себя королем, который всю жизнь отдавал приказы, и те безоговорочно исполнялись, но теперь этот король попал в лапы дикарей — и они вонзают ему в кишки меч. Это было столь внезапно и столь ужасающе реально, что все, чем я был, аннигилировалось, все обратилось в иллюзию. Мне стало совершенно безразлично, победят паразиты или нет. И силы и смелость покинули меня. Теперь я был как корабль, налетевший на скалу и внезапно ставший уязвимым.

Паразиты не наступали. Они разглядывали меня, как наблюдают конвульсит отравленного животного. Я пытался собраться с силами, но был парализован и опустошен. Все потеряло смысл. Сила разума против меня же и обернулась. Вместо рассеянного мерцания, как это было раньше, мозг созерцал лишь эту немигающую пустоту.

Зря они не повторили штурм: со мной, обессиленным, уже не составляло труда справиться. Так они и добили Карела Вайсмана — теперь-то я знал, что по сравнению с этой бессмысленностью и пустотой вокруг, смерть уже не кажется худшей участью. Жизнь означает желание остаться в теле и цепляться за иллюзии этого тела. Можно конечно наблюдать за своей оболочкой, как астронавты смотрят из космоса на Землю, но тогда какой смысл возвращаться обратно?

Нет, им непременно надо было продолжать наступление. Они, должно быть, решили, что я повторю выбор Карела — самоубийство, но у меня такой соблазн не возникал, поскольку мозг был свободен от неврастении, и ничто не подталкивало к крайности. В минуты опасности только истерические дамочки падают в обморок, женщины с сильным характером знают, что это не выход.

И я подумал: уж если эти твари могут вызвать чувство полной бессмысленности, то сами они должны находиться за пределами этого чувства. Стоило об этом подумать, как силы тут же стали возвращаться. Разумеется, они загнали меня в это состояние, как охотники на черепах норовят перевернуть животное на спину, так и паразиты знают наши наиболее уязвимые места. Но если это так, то скорее всего, ощущение пустоты — просто иллюзия, и они прекрасно это знают. Мой мозг делал все как надо, но допустил ошибку. Неопытного малыша любой взрослый способен напугать. Что стоит свести ребенка с ума, порассказав ему, например, всяких ужасов про Дракулу и Франкенштейна, а заодно — упомянуть о Бухенвальде и Бельзене[13], — пусть знает, что мир еще страшнее, чем литературный вымысел. И в этом смысле взрослый конечно прав, однако он допускает ошибку: такие ужасы как Бухенвальд и Бельзен не составляют обязательную часть Вселенной, и будь человечество чуть-чуть порядочней, их никто бы не позволил. А может, и меня паразиты просто запугивают, рассчитывая на невежество? Похоже, я был прав в своих рассуждениях: наша жизнестойкость зависит от разных иллюзорных «подпорок». Но в таком случае ребенок может перестать верить в непогрешимость своих родителей, не переставая при этом любить их. Иными словами, реальность любви останется, если даже исчезнут иллюзии. И тогда жуткая агония — вернее, жуткое отсутствие агонии, чувство последнего холода и последней реальности не более опасны, чем боль ребенка, когда он упадет и ушибется?

Это была первая зацепка. Потом пришла еще одна спасительная идея. Я подумал, что, размышляя о враждебной «Вселенной» и считая ее нелепостью, я допустил древнейшую ошибку человечества: мы всегда рассматриваем понятие «Вселенная» как «внешняя Вселенная». А мозг, насколько я понял, сам по себе является вселенной.

Их первая оплошность — что они не добили меня после того, как я выдохся. А теперь они допустили более важную ошибку: увидели, что мне как-то удалось оправиться и двинули на меня в полную силу.

Я впал в панику — сил для сопротивления не было. Заглянув в бездну, я растерял остатки мужества. Но собираться с силами надо.

И тут я вспомнил свои рассуждения о ребенке, и меня словно озарило. Ребенка можно запугать потому, что он сам не знает своих способностей. А ведь самое важное в каждом ребенке то, что он — потенциальный взрослый — ученый, или поэт, или политический лидер.

Видимо, со мной происходило то же самое. Я внезапно вспомнил рассказ Карела о первой стычке с паразитами, когда его глубинные жизненные силы собрались перед битвой воедино. А все ли свои силы я призвал на помощь? Я тут же вспомнил: в последнее время мне стало казаться, что какая-то сила удачи постоянно сопутствовала нам — про себя я назвал ее «богом археологии», — эта доброжелательная сила как бы оберегала саму жизнь.

Человек религиозный, конечно, назвал бы эту силу Богом. Я воздержусь от этого слова. Однако я вдруг понял, что в этом сражении у меня появился нежданный союзник. И эта мысль прозвучала словно труба идущей на помощь армии. Меня охватил безумный восторг, который трудно выразить: ни плач, ни смех, ни вопль тут не годятся — подобные эмоции в этом случае нелепы, словно попытка вычерпать море наперстком. Радость вспыхнула внезапно наподобие ядерного взрыва — я не на шутку перепугался этого чувства, наверное, не меньше паразитов. Но главное, что мне стало ясно: я сам обрел эту новую силу. Нет, то не была какая-то «третья сила» вне меня и паразитов. Я обнаружил неисчислимые запасы энергии добра, которая не действовала сама по себе — ее сначала надо извлечь, а затем применить.

Страх отступил. Стиснув зубы, я подчинил своей воле все силы. Отлично — теперь я мог их контролировать. Я развернул луч внимания в сторону врагов и, упиваясь собственной властью, произвел мощный выплеск энергии. Вот это да! Неужели во мне скрыто столько сил? Словно какой-то ураган подхватил все мои слова, идеи, гипотезы и закружил их, как сухие листья. Паразиты все поняли, но было поздно. Наверное, произошедшая со мной перемена не вписывалась в рамки их опыта. Выходит, слепой бился со слепцами. Чудовищная световая вспышка обуглила их, словно паяльная лампа — кучу личинок. Дольше нескольких секунд эту расправу продолжать было нечестно, все равно что стрелять из пулемета по детям. Я прекратил выплески энергии и почувствовал, как сквозь тело перекатываются ее волны, а вокруг головы трещат разряды электричества. Из моей груди даже вырывалось голубовато-зеленое свечение — оно мерцало волнами вспышек наподобие молнии, но я уже решил попридержать эту силу. Вряд ли в дальнейшем стоит к ней прибегать. Я закрыл глаза и заставил тело впитывать эту энергию, хотя знал, что она может разорвать меня. Постепенно она убывала, и, несмотря на весь мой экстаз победы, я был рад, что она уходила. Слишком уж она была велика.

И я вернулся, наконец, в комнату — после многочасового отсутствия. Снизу доносился шум проезжающих машин. Электронные часы показывали половину десятого. Вся простынь набухла от пота, словно я опрокинул на себя целую ванну воды. Мое зрение стало каким-то необычным: все предметы немного двоились, словно свечение дублировало их очертания Все стало вокруг необыкновенно чистым и светлым; я впервые понял, что такое мескалиновые визуальные эффекты, о которых писал Олдос Хаксли.

А еще я знал о другой угрожающей сейчас опасности: ни в коем случае нельзя думать о пережитом — ничего не получится, лишь нахлынет депрессия, а это страшнее, чем то, что происходило полтора часа назад, когда я заглянул в бездну. Поэтому я сознательно обратил свои мысли в сторону житейских проблем. Я не задавался вопросом, почему я бился с паразитами, когда у меня столько сил, почему люди сражаются с собственной жизнью, если все проблемы можно решить в мгновение ока. Мне не хотелось рассуждать о том, не было ли все это некой игрой. Вместо этого просто зашел в ванную и умылся. Зеркало потрясло меня: оттуда смотрел нормальный свеженький типчик без единого следа пережитого противоборства, разве что лицо выглядело чуть худощавей. Когда я встал на напольные весы, меня ожидал сюрприз: я похудел на одиннадцать килограмм.

В комнате раздался сигнал телескрина. На экране появился глава Урановой Компании. Мне он показался пришельцем с другой планеты. А еще я заметил в его взгляде облегчение. Оказывается, с восьми утра со мной пытаются связаться журналисты. Дело было в следующем: этой ночью скончались двадцать моих коллег — Джиоберти, Куртис, Ремизов, Шлаф, Герцог, Хлебников, Эймс, Томсон, Дидринг, Ласкаратос, Спенсфилд, Сигрид Эльгстрем, — короче, остались только братья Грау, Флейшман, Райх, я и… Жорж Рибо.

Первые четверо умерли от сердечной недостаточности. Сигрид Эльгстрем перерезала себе вены, а затем и горло. Хлебников и Ласкаратос выпрыгнули из окна. Томсон сломал шею в загадочном эпилептическом припадке. Герцог перестрелял всю семью и застрелился сам. Остальные приняли либо яд, либо — сильную дозу наркотиков. Двое скончались от кровоизлияния в мозг.

Рубке был в истерике — Урановая Компания приобрела себе весьма дурную репутацию, ведь почти все жертвы гостили в последнее время у нас, а значит — и у Компании; многие из них встречались с Рубке. Я как мог успокаивал его, хотя сам был потрясен и просил не пускать ко мне ни одного репортера. Когда он сказал, что звонил Райху, но ответа не получил, я почувствовал, как желудок мой превращается в глыбу льда. «Что же теперь делать», — с большим трудом соображал я. Наверное, лучше всего завалиться спать. Но я решил позвонить Райху по своему специальному коду. Трудно описать, как отлегло у меня на душе, когда на экране появилось его лицо. Первым делом он сказал:

— Слава Богу, с тобой все в порядке.

— Я-то ладно, а как ты? Выглядишь неплохо.

— Они снова появлялись у тебя ночью?

— Да, это продолжалось до утра. Они побывали у всех наших.

Отвлекшись на пять минут, чтобы успокоить Рубке, я снова связался с Райхом. Когда я рассмотрел его, я понял, что поспешил заявить о его прекрасном самочувствии: он выглядел, словно после полугода болезни. Кожа его напоминала цветом вареную телятину — Райх здорово постарел за эту ночь.

С ним случилось почти то же самое, с одной лишь существенной разницей: к нему не применили технику «тотального подкопа». Они всю ночь штурмовали Райха, одна атака шла за другой. К утру им удалось пробить брешь в его ментальном панцире, и это вызвало утечку энергетических запасов. Вот тогда-то он здорово сдал, казалось, поражение неизбежно, но паразиты вдруг прекратили атаку.

Я сразу догадался, когда это произошло: в момент моей «энергетической бомбардировки». Райх подтвердил: да, это случилось за полчаса до моего звонка. А до этого он слышал сигналы телескрина, но был слишком измотан, чтобы подойти к нему.

Он удрученно воспринял новость о судьбе остальных наших, но затем, узнав о моей победе, загорелся надеждой и решимостью. Я пытался объяснить ему как мог, почему им не удалось «подкопать» меня и как я призвал на помощь божественную силу, чтобы разбить их. Райху больше всего этого не хватало — знать, что не так уж мы против них беспомощны. Теперь об этом должны знать все последующие «адепты» практической феноменологии: этот метод позволяет мгновенно оправляться от физических и ментальных ударов, непосредственно припадая к тем источникам энергии, что питают все живые существа. Уже через полчаса Райх оправился от своего болезненного вида и болтал так же возбужденно, как и я.

Все утро я рассказывал, как они подмяли меня и как можно их победить. Райху надо научиться добровольно «подкапывать» себя самого, чтобы изучить фундамент собственной личности. Кстати, мы здорово отличались с ним по темпераменту — в чем-то он был сильнее меня, а в чем-то — слабее.