Помоги проекту - поделись книгой:
В семье поговаривали, что в свои шестнадцать лет Ниночка — Антонина Илларионовна Мудрова — проявила завидную настойчивость, убеждая вдовца-отца отпустить единственную дочь. Все знали — Мудровы отличались упорством и деловитостью. Антонина Илларионовна призналась, что если бы родилась позже, когда появились женские учебные заведения, то пошла бы по стопам дальнего родственника — знаменитого врача Матвея Яковлевича Мудрова.
Это он в начале XIX века учился и в Гамбурге, и в Гёттингене, и в Вене, четыре года стажировался в Париже. Перед Отечественной войной 1812 года заведовал отделением Главного военного госпиталя в Вильне, а после войны основал медицинский факультет в Московском университете. Первое издание его «Краткого наставления о холере и способе, как предохранить себя от оной», экземпляр которого хранился среди личных книг богдановской помещицы, вышло в свет во Владимире. Сам же пренебрег всеми предосторожностями и умер в 1831 году от той же холеры в Петербурге. (Эта эпидемия «обрекла» Пушкина на Болдинскую осень.)
«Наставление» не лежало без дела. Антонина Илларионовна успешно пользовалась им в начале 1920-х годов в Воронеже, вылечила многих и в том числе мужа своей внучки.
В шестнадцать лет не было нужды торопиться с замужеством, но Ниночка имела слишком независимый нрав и хотела быть сама себе хозяйкой. Мягкий характер Стефана Львовича разгадала и подчинила себе сразу. В дела Богдановки вошла без промедления. Из родительского дома захватила с собой только няньку. У нее училась, ею же и командовала.
С первых дней замужества стала вести записи — не о событиях и домашних делах. В них были рецепты на все случаи жизни: как и что лучше делать — чистить медь, стирать старинные кружева, оберегать от плесени кадки с солеными огурцами. И как лечить — с подробным описанием, что и насколько помогло.
«Синие тетради» Антонины Илларионовны… Кто только не прибегал к их помощи! Что ни день с утра к Лавровскому дому в Богдановке сворачивали подводы с хворыми. Хозяйка никем не брезговала и конкуренции местным врачам не составляла — ее пациентам нечем было расплачиваться. Они отблагодарят ее иначе. В водовороте революции. Гражданской войны, военного коммунизма бывшей помещицы не коснется ничья карающая рука: а вдруг еще пригодится?! Только переселилась, по их же совету и с их же помощью, из Богдановки в Воронеж.
К двадцати трем годам Антонина Илларионовна родила четверых детей — сначала дочь Сонечку, потом сыновей Федора и Павла и еще дочку Сашеньку. Она все успевала делать, занималась хозяйством, врачеванием и говорила, что до всего дошла сама — «мудровскими дорожками». Было у нее и азартное увлечение — карточная игра. В Богдановке она обычно продолжалась до рассвета. А вот к литературе, которой так увлекался Стефан Львович, оставалась равнодушной. Среди выписывавшихся ею журналов были медицинские, сельскохозяйственные — не литературные.
Время от времени она ездила по делам в Ливны. По железной дороге, единственной в России тех лет узкоколейке. Обычно ее экипаж опаздывал на полустанок, но ради Антонины Илларионовны поезд задерживался. С обер-кондуктором Антонина Илларионовна всегда здоровалась за руку (вещь неслыханная!).
Антонина Илларионовна разрешила Сонечке учиться в соседней ливенской гимназии. Дочь настояла на том, чтобы закончить и впервые открывшийся восьмой, так называемый педагогический класс. Она мечтала об университете, хотя знала — родители не отпустят ее из дома.
Но на помощь пришел отец. Переспорить жену Стефан Львович не пытался. Поддержал свою любимицу по-другому. Антонина Илларионовна заранее побеспокойлась о женихе для выпускницы гимназии. Единственный наследник владельцев богатейших ливенских элеваторов должен был обеспечить ее будущее. Сонечка отдала предпочтение своему дальнему и старшему по годам родственнику — всего-навсего штабс-капитану Ивану Гавриловичу Матвееву, не имевшему за душой ничего, кроме офицерского жалованья и должности в Штабе западных войск в Варшаве.
Штабс-капитан был хорош собой, имел мягкий характер, серьезно увлекался литературой. Родственники знали, что он давно неравнодушен к троюродной племяннице. Со временем Сонечка расскажет, что ее желание продолжить образование его не возмутило. К тому же Варшава была куда ближе к западным университетам, где только и разрешалось учиться женщинам.
При крутом нраве Антонины Илларионовны выход оставался один: бегство из дома и тайное венчание. Вместе со Стефаном Львовичем его подготавливал двоюродный брат Сонечки, местный степняк-помещик Владимир Васильевич Тезавровский. К тому времени он был актером только что образовавшегося в Москве Художественного общедоступного театра Станиславского и Немировича-Данченко. Более того — вложил в новое предприятие основную часть унаследованного состояния. В церковь Тезавровский приехал с другом-актером Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом, который выступил в качестве второго свидетеля.
После венчания молодые сразу же уехали в Варшаву. А семейные нелады у Матвеевых приняли драматический оборот. Антонина Илларионовна так и не пожелала видеть молодых и не простила мужу его пособничества. Стефан Львович предпочел хотя бы на некоторое время перебраться к родственницам в Спасское-Лутовиново.
В письмах к старшей дочери Стефан Львович сообщал, что нашел большой барский дом в Лутовинове разоренным. Для него с трудом отыскалось старенькое канапе, на котором, впрочем, ему «устроили преудобную постелю».
Стефан Львович писал и о таких милых сердцу мелочах, как сладковатый запах густо навощенных полов, скрип старых половиц. Сокрушался о безнадежно зарастающем саде, «чудесном во всех своих аллейках и кустиках». Но все это были сущие пустяки по сравнению с той тишиной и «благостным покоем, коими можно здесь совсем по-старому пользоваться».
Пользоваться довелось всего две недели… Жестокий сердечный приступ свел помещика Богдановки в могилу. Антонина Илларионовна не стала противиться последней воле мужа — быть похороненным в Спасском-Лутовинове. Шел 1900 год.
Софья Стефановна ждала первого ребенка. Ее собирались известить о случившемся позже, но необычное обстоятельство не позволило ничего скрыть.
Ночью в варшавской квартире она очнулась от страшного сна: чужая, почти пустая комната и умирающий на диване отец. Сон продолжался и после пробуждения, под плотно сомкнутыми веками: клетчатый плед, столик с упавшим стаканом, оплывшая свеча в стеклянном подсвечнике, отцовская Псалтырь, открытая на первом листе. И родной голос… Это было продолжение недавнего разговора со Стефаном Львовичем. Отцу показалось, что Сонечка «пошатнулась в вере», что «прилежание к науке посеяло в ней сомнительные мысли». И он обещал дочери явиться ей в минуту своей кончины, чтобы «утвердить существование Господа»…
В запоздавшем письме С. П. Лихнякович (родственница и наследница И. С. Тургенева) писала: «К тому времени Стефан уже перебрался с кресла на диван, дышал тяжело, хрипловато и часто вздыхал. Из всех разговоров его больше всего занимал разговор о книгах. Он беспокоился, как они разошлись и удастся ли их собрать, если придется восстанавливать Спасское. Он напоминал также, сколько у него сохранилось книг от батюшки с собственноручными пометками многих родственников, которые имели, как он выразился, „родственный обычай“ оставлять повсюду свои автографы. У самого же в руках я заметила Псалтырь с надписью на титульном листе: „1896 г. 1 мая с. Волово Орловской губернии Ливенского уезда“. Значит, приобрел он ее совсем недавно во время тамошней ярмарки. Псалтырь эту родительскую посылаю тебе и не могу удержаться от замечания. Обложка Псалтыри, несмотря на недавнее появление ее в нашем доме, сильно потерта: Стефан Львович не иначе часто и подолгу ее читал…»
Через несколько лет, когда почему-то встанет вопрос о лутовиновской библиотеке, Софья Стефановна ответит: «О книгах не беспокойтесь: все ли, нет ли, но кое-какие переехали на Королевскую [улица в Варшаве, на которой жили Матвеевы]. Если будет в них нужда в связи с музеем, Иван Гаврилович найдет способ их переправить. Никаких трудностей не будет. Две из них (с надписями Лавровых) мне показались особенно интересными. Это „Пояснение к произведениям живописи, скульптуры, архитектуры с девятью гравюрами, портретами ныне живущих художников, выставленных в музее Наполеона 1 ноября 1812“ и „Кавалер Мезопрут“ Александра Дюма. Париж, 1852. Издание Мареск и К. Дюма — это целый фолиант с богатыми иллюстрациями из издания собрания сочинений. Мне кажется, обе книги куплены во Франции. Но есть и русская — инструкция, как морить клопов, 1842 года. На ее полях заметки от руки — может быть, кого-нибудь из старших?»
Первая и единственная дочь Матвеевых — Татьяна Ивановна родилась в начале сентября 1900 года.
Ковров — уездный город Владимирской губернии, на возвышенном берегу реки Клязьмы. На начало 1895 г. жителей мужчин 5372, женщин 3814. 2 церкви. 770 домов. 33 питейных заведения, городское училище и 2 приходских. Больница (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона).
Первое упоминание о селении, находившемся на месте этого города, относится к XII веку. Это была деревня Елифановка, получившая название от имени основавшего ее зверолова. После строительства здесь церкви стала называться селом Рождественским. В XVI веке его получили во владение князья Ковра, одна из ветвей князей Стародубских. Василия Ковру, умершего в 1531 году, здесь знали все — как-никак с 1505 года первый наместник Великой Перьми. Один из его потомков, князь Иван Ковра, подарил село суздальскому Спасо-Евфимиевскому монастырю, служившему тюрьмой ставших неугодными мужьям московских великих княгинь: отвергнутой Василием III Соломонии Сабуровой, «опостылевшей» Ивану Грозному Анны Колтовской, ненавистной Петру I Евдокии Лопухиной.
Впоследствии в самом городе Коврове появились то ли ссыльные, то ли переселенцы — словены и сербы. От них в деревне Аграфенино Ковровского уезда пошла фамилия Молевых — Моле.
Ничем иным переселенцы не выделялись. Уезд жил главным образом разработкой широко известных с незапамятных времен известковых ломок — от города до устья Нерехты. Почти у всех крестьян были сады — у одних яблоневые, у других вишневые со знаменитой сладкой «владимиркой». Летом после обложных июльских дождей здесь взбухали бесчисленные ручьи, речки, даже озера, заливались до болотной прели дубовые рощи. Из Аграфенина к сородичам в Кидекшу ездить приходилось, по ступицу утопая в размытых колеях.
Одна из первых семейных молевских бумаг на владение землей была подписана председателем Владимирского магистрата Иваном Никифоровичем Грибоедовым — дедом драматурга со стороны отца. В его сельце Федоровке, Митрофаниха тож, обосновался сын Сергей Иванович с женой Настасьей Федоровной и двумя детьми — дочерью Марьей и сыном Александром.
Кроме двух деревушек с сотней душ крепостных умерший в 1813 году Сергей Иванович Грибоедов оставил наследникам кучу долгов. Настасья Федоровна убедила находившегося в армии сына отказаться от земли в пользу сестры с тем, чтобы переписать на нее и все долги. Александр Сергеевич Грибоедов согласился, долговые обязательства остались у самой Настасьи Федоровны. Сын же лишился всякого состояния. Добровольно.
Эту историю знали все питомцы Ковровского училища — от своих учителей. Жаль, что владимирские корни автора «Горя от ума», а вместе с ними Владимирщиной подсказанные образы и ситуации литературоведы упорно игнорируют. Смоленская Хмелита представляется более удобной и импозантной для устройства юбилейных шоу.
В середине XIX века один из Молевых, Алексей, сын Михаила Молева и Зданки Ивлич, окончил городское училище Коврова, поступил в механические мастерские Московско-Нижегородской дороги и вскоре получил возможность продолжить образование. Существовавшее в Москве Общество помощи учащимся славянам выделило ему стипендию — для дальнейшего «обучения по механической части».
Беллуно — одна из самых северных провинций Итальянского королевства, составляющая часть Венецианской области. Того же имени главный город провинции… Из 14 церквей особенно примечателен собор, построенный по плану Палладио. Кроме того, в Беллуно находятся два монастыря, академия наук и художеств, прекрасный театр, замечательный водопровод, снабжающий город чистою горною водою, мраморные фонтаны и триумфальная арка. Жителей 15 660 человек (1881). Родина папы Григория XII и живописца Тициана (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона).
Белесая лента дороги. Бледно-зеленые поля и виноградники в волнах утреннего тумана. Раскидистые деревья. Лохматые ели. Остовы каменных домов с черными глазницами окон. Призрачную белизну берез подчеркивают оранжево-красные плоды хурмы. Древние храмы с неизменной приставкой к названию «дель Фельтре» — «в лугах».
А луга — это море нарциссов и золотых анемонов. Вокруг горы, доломитовые скалы. Они образуют чашу, которую озаряют ослепительные солнечные лучи. Над головой — прозрачная, не знающая непогоды синева. Переливающиеся всеми цветами радуги снежные вершины. Это древняя земля Венето — Венецианские Альпы. Северная Италия.
За поворотом соскальзывает в ущелье чуть наклонившаяся кампанилла XIII века. За ней видна паутина узких средневековых улочек. Карабкающиеся на склоны дворцы купаются в цветущих садах. Негромкий, растекающийся звон колокола. День святого Мартина в Беллуно.
Того самого епископа Мартина из Тура, апостола Галлии, который основал там первые монастыри, особенно почитаемого во Франции отшельника из Пуатье. Здесь — покровителя города.
С незапамятных времен 14 ноября все беллунезцы выходят на улицы, чтобы почтить святого патрона. Мессы. Концерты. Выставки. Шествия. Со статуей святого, хоругвями, знаками монашеских орденов. И «действом» — разыгрывающимся представлением об обращении Мартина в христианство.
В 1992 году праздничные выпуски местных и венецианских газет пестрели заголовками с именем Элия Белютина, «нашего соотечественника». «Сеттеджи Доломити»: «В этом году ежегодные торжества в честь патрона нашего города святого Мартина были отмечены совершенно необычным событием — презентацией произведений живописца Элия Белютина, русского художника беллунезского происхождения… Его дед Стефано Паоло Беллучи, музыкант, композитор, дирижер международного художественного уровня, был потомственным беллунезцем, родился в Беллуно». «Ла Газета деле Доломити»: «В субботу в зале Боранга дворца Крепадона состоялась церемония вручения полотен, которые великий русский художник итальянского происхождения принес в дар Коммуне Беллуно и епископату Беллуно-Фельтре. Элий Белютин — выходец из семьи художников и музыкантов, которая была достаточно известна с XIV века в Венецианской республике и не одно столетие связана с городом Беллуно. Его дед уехал, потому что был приглашен графами Потоцкими в камерный оркестр города Кракова». «Культура» [Венеция]: «Приветствовать Элия Белютина от имени города будут мэр Беллуно Бресса и епископ монсеньор Маффео Дуколли…»
У входа во дворец Крепадона Белютина встречает епископ Маффео Дуколли: «Это голос ваших предков: они здесь жили с XIV века, судя по погребениям в храмах диецезии. А дом у Нового моста? Вы его только что проезжали — „Дом Беллучи“».
Его предки — обыкновенные ремесленники. Музыканты и художники. Антонио Беллучи (его мифологические полотна есть во всех королевских дворцах Европы) полвека прожил в Тревизо и Венеции. В 55 лет стал придворным живописцем императора Иосифа I. Потом занимал такую же должность у курфюрста Пфальцского и у флорентийского герцога Козимо III Медичи. Затем отправился в Англию, где без малого сотня его полотен украсила Букингемский дворец. В преклонных летах он вернулся к родным доломитам — белым известковым скалам. Сын же его Джанбаттиста надолго задержался в Ирландии, стал там любимейшим и известнейшим портретистом.
Их потомок Джузеппе Беллучи добился признания на Международной выставке 1867 года в Париже, где выставлялась его картина «Смерть Александра Медичи». Он-то доводился прямым родственником обрусевшему правнуку, вернее, его деду — Стефано Паоло Беллучи. У них даже виноградники были рядом — в Пьяве ди Солиджо.
Полистав историю музыкальной жизни Венеции, можно узнать, что Стефано Паоло родился в Беллуно. Был скрипачом, оперным дирижером, композитором. Окончил местную консерваторию — она и сегодня стоит рядом с Крепадоной. Начинал работать в местном оперном театре — здание театра тоже цело, и летом в нем обычно гастролирует венецианская оперная труппа. Продолжил в Венеции — в знаменитой опере «Фениче».
На талантливого дирижера обратило внимание семейство Потоцких, проводившее зиму на берегах лагуны. После более близкого знакомства музыканта пригласили в Краков, где у польских магнатов были собственные камерные оркестры. Теперь же их увлекла идея создания краковской оперы.
Вскоре после приезда в Краков Стефано Паоло женился на одной из «кузи́нек» — родственнице приглашавших — Анеле Потоцкой.
…Даже в ясные летние дни солнце заглядывало сюда как будто украдкой. Его лучи скользили по стенам домов, не рассеивая настоявшегося сумрака комнат, густо побеленных, с почерневшими балками. Желтые каменные плиты узкой мостовой не оставляли места для тротуаров — разве что на одного прохожего. Пиярская улица. Здесь начиналась жизнь супругов Беллучи.
Стефано Паоло приехал в Краков в разгар споров, где строить здание театра. В конце концов все сошлись на том, что возводить его надо в центре старого города. Театр всем представлялся непременно очень большим, не уступающим по великолепию парижской Гранд-опера. О таком мечтали многие города Европы. Краков принес этой мечте самую большую жертву — ансамбль средневековых построек древнейшего в Европе госпиталя.
Историки и хранители старины яростно сопротивлялись. Ян Матейко хотел на собственные средства привести в порядок весь разрушающийся госпитальный городок. Когда отцы города отвергли его предложение и пренебрегли протестами общественности, художник сложил с себя звание почетного гражданина Кракова и вернул городскому совету жезл «Владыки культуры».
Госпиталь снесли. В 1891 году началось строительство. 21 октября 1893 года состоялось торжественное открытие театра, где теперь начал работать итальянский дирижер. Огромный купол над зрительным залом, двойные пандусы для фойе, обилие лепнины и позолоты. Архитектор Ян Завейский создал роскошное здание. Чуть позже появился занавес, расписанный Генрихом Семирадским. Но главное для музыкантов — превосходная акустика.
Став дирижером театра, Стефано Паоло переехал с семьей на Флорианскую улицу. К двум старшим дочерям в феврале 1900 года прибавился сын — Микеле для отца, Михал для матери, в будущем Михаил Стефанович Белютин.
Из дневника «Записи о днях» Лидии Ивановны Гриневой-Белютиной: «Прочла в воспоминаниях о Блоке Андрея Белого необычное определение: „В 1898 и 1899 гг. прислушивались к перемене ветров и психической атмосфере; до 1898 г. дул северный ветер под северным небом; ‘Под северным небом’ — заглавие книги Бальмонта; оно отражает кончавшийся XIX век; в 1898 г. подул иной ветер; почувствовалось столкновение ветров северного и южного, и при смешении ветров образовались туманы сознания…“ Надолго или навсегда? Завтра мой день рождения. Еще один год». Апрель 1934-го.
Часть вторая
От императора до вождя
NB
1901 год. Февраль. Полиция не позволила студентам Петербургского университета отметить день открытия своего учебного заведения. Избиения и аресты студентов вызвали волну протестов по всей стране. Двести выступивших в их поддержку студентов Московского университета были арестованы и содержались в послужившем временной тюрьмой Манеже.
Петербургских студентов поддержали демонстрации рабочих Цинделевской, Прохоровской, Трехгорной и Даниловской мануфактур в Москве.
На Тверском бульваре в Москве была сооружена первая баррикада.
Ноябрь. А. М. Горький — В. А. Поссе. Москва.
«Антон Павлович Чехов пишет какую-то большую вещь и говорит мне: „Чувствую, что теперь писать нужно не так, не о том, а как-то иначе, о чем-то другом, для кого-то другого, честного и строгого“. Полагает, что в России ежегодно, потом ежемесячно будут драться на улицах и лет через 10–15 додерутся до конституции. Вообще Антон Павлович очень много говорит о конституции… Вообще знамения, знамения, знамения, всюду знамения. Очень интересное время…»
Здание Сорбонны выглядит неприступным. Мощные, бесшумно отворяющиеся двери. Каменные полы. Огромная гулкая галерея с теряющимися в предвечерних сумерках сводами. Широкие, до зеркального блеска отполированные скамьи у стен…
Стайка студентов приподнимается навстречу моему вопросу — здесь по-прежнему не принято разговаривать со старшими сидя. «Как пройти в канцелярию? Вернее, в архив канцелярии?» Еще одни двери. Квадратный, вымощенный булыжником двор. Вход — без пропусков и окриков. За считаные минуты архивариус выводит на компьютер данные о русской студентке. «Да, приехала в первые годы XX столетия — мадам Софи Матвеефф. Из Варшавы. Предъявила гимназический диплом из города Ливны. Регулярно занималась. Данные матрикула. Диплом — магистр математики».
Для архивариуса в этом нет ничего удивительного: в Сорбонну приезжали учиться со всей Европы. Хотя… женщина на физико-математическом отделении… почти сто лет назад… Но — девушка за компьютером улыбается: «Разве славянки не отличались своеобразием?»
Может быть. Но Софья Матвеева не была исключением. На снимке 1899 года — выпускницы ливенской гимназии с гладко причесанными головками, их больше тридцати; перед ними в таких же строгих форменных платьях и мундирах учителя и классные дамы. Полученных в уездном российском городе знаний оказалось достаточно, чтобы продолжить образование в одном из самых престижных университетов Европы: слушать лекции, участвовать в семинарах и сдавать экзамены — на французском языке.
Младшая из сестер Лавровых после той же гимназии закончит естественное отделение Бестужевских курсов. Братья — ливенское реальное училище. Федор станет студентом Петровского сельскохозяйственного института (ныне Тимирязевская академия), Павел — одним из первых русских военных летчиков. Он пройдет стажировку во Франции и погибнет в годы Первой мировой войны. Магистру физико-математического отделения Сонечке Лавровой очень хотелось применить полученные знания на практике. Первые публикации в математических бюллетенях Франции и Германии не отвлекли от изучения ремесел. «Математический принцип» моделирования одежды Матвеевой получил парижский диплом. Потом она увлеклась бытовой электротехникой — каких только новшеств не появлялось в варшавской квартире! И еще — слесарное дело, переплетное, плетение из камыша. Зачем? Время покажет.
NB
1902 год. 27 марта. О. Н. Покотилова — А. П. Чехову. Москва.
«Уважаемый Антон Павлович! Последние события, вероятно, небезызвестные Вам, как писателю, следящему за жизнью своей родины, загнали моего сына, мальчика 22 лет, в Восточную Сибирь на три года. Стоит помочь тем людям, которые, не задумываясь ни на минуту, несут свои молодые, жаждущие жизни и счастья головы под нагайки и штыки казаков и жандармов…»
(Добиться поддержки О. Н. Покотиловой не удалось. Она продала все свое имущество и на вырученные деньги собрала для ссыльных студентов библиотеку, организовывала питание, лечение, но через год умерла, не выдержав местных условий.)
Настоящая зима начиналась со Святого Мартина. Еще без снега. Но с ранними сумерками. Со звонким хрустом подмерзающих луж. С туманным небом, словно приподнятым штопором дымков из сотен краковских труб. У Сукенниц цветочницы меняли живые цветы на бессмертники, букеты из перьев и елей. К костелу Святого Войцеха по вторникам и пятницам привозили кур, индеек, домашние колбасы. Ближе ко Дню святого Мартина — гусей.
В своем увлечении литературой Микеле родителям не признавался. Он начал пробовать силы в гимназическом журнале — слишком много было кругом легенд и преданий. Первый по-настоящему самостоятельный опыт — «Маэстро». Так в средневековом Кракове обращались только к палачу. «Маэстро» обязан был еще и подметать улицы, чистить отхожие места и — лечить тех, у кого не хватало денег на врачей.
Литературную премию принесла «Поэма о Мариацком костеле». «Романтическая проза», как отозвался один из местных критиков. Два брата-каменщика подрядились построить две башни костела. Старший был искуснее и прилежнее. Он первым закончил свою башню и увенчал ее стройным шпилем. Мастера ждал очередной заказ, и он поспешил уехать, а когда вернулся, увидел, что младший брат все еще далек от завершения работы. Только его башня величественнее и мощнее.
Не выдержав унижения, старший брат убил младшего и сам бросился с недостроенной башни на мостовую. Городские советники приказали зачеркнуть в городских книгах имена обоих каменщиков, потому что оба строили храм не с мыслью о Боге, а ради тщеславия. Незаконченную башню просто прикрыли навершием, чтобы горожане всегда помнили страшную историю и не давали воли своим страстям. О том же должен был им напоминать братоубийственный нож, который и поныне висит в одной из аркад Сукенниц.
Так гласило предание. Микеле Беллучи не согласился с ним. Младший брат имел право соревноваться со старшим, искать собственное решение…
NB
1905 год. 3 ноября. В. Д. Поленов — жене брата. Поместье Борок.
«Настоящее положение тяжело, главное — все той же продолжающейся ложью и обманом сверху и донизу. Наверху петербургская дворня состоит из хищников и идиотов, вокруг нее — шайка грабителей.
Все реформы, которые дает теперь правительство, вынужденные, но, к сожалению, и очень запоздалые. Все это должно было бы совершиться двадцать восемь лет назад. Если бы во главе государства стояли умные и честные люди, то это произошло бы сейчас после болгарской войны.
Когда начались поражения, Александр II, чтобы свалить ответственность за войну на общество, совсем уж собрался дать конституцию, но как только счастье повернулось на его сторону, он изменился. Если бы это совершилось тогда, то не было бы нелепого убийства его, не было бы „царства тьмы“ Александра III, не было бы отупляющего убаюкивания и мошеннических передержек дальнейшего царствования; может быть, не было бы колоссальной бойни Дальнего Востока и ужасающих по дикости теперешних погромов… Мерзавец никогда не станет порядочным человеком, а дурак ни от чего не поумнеет. Одно меня утешает, если это может быть утешением, что весь ужас обрушивается пока не только на наших детей, но и на меня, а я уверен был, что до этого не доживу. Может быть, у них, если они уцелеют, будущее будет светлее, чем наше недавнее прошлое…»
Декабрь. Из дневника В. Д. Поленова. Москва.
«10-го. Суббота. Началась постройка баррикад; на Тверской ружейные залпы…
11-го. Воскресенье. На улицах движение. Из части выезжают два извозчика с гробами, у одного сидит женщина. Прохожий замечает: „Это вчера много их развезли по частям, ну, родные приходят, узнают; им отдают, не препятствуют — бери, коли твой!“…
Начались пушечные выстрелы…
12-го. Понедельник. Кто-то насчитал 102 пушечных выстрела. За садом к Пресне сильный пожар… Какие-то взрывы…
13-го. Всюду баррикады, всюду пальба… С трех часов громят Пресню, стрельба по Садовой…
14-го. Среда. Драгуны и пехота начинают обстреливать Бронную и Спиридоновку…
15-го. Четверг. Стрельба по нашему двору и саду с каланчи. Офицер стоит и смотрит в бинокль. Два солдата стреляют по его указанию. Был Сережа (Мамонтов)… про Шаляпина рассказывал, как он хотел запеть и повести за собой толпу, но предпочел уехать домой, за что получил звание уж не солиста его величества, а социалиста его величества.
16-го. Пятница. На нашем дворе ребятишки начали строить гору. В них стали стрелять с колокольни, одного ранили.
17-го. Суббота. Семь часов утра, пальба из револьверов, винтовок, пушек… пули попадают в окошки и ставни… В десять часов пожарные стали обливать керосином деревянные флигеля за садом и поджигать.
18-го. Воскресенье. В семь часов вечера начинается стрельба…
20-го. Вторник. На Спиридоновке застрелили старичка и его жену, которые не поняли команды, на соседнем дворе убили гувернантку и ранили девочку…»
Мать ушла из жизни Микеле неожиданно. Болезнь развивалась стремительно. И финал ее застал всех врасплох. Отец был на гастролях, и мать не разрешала ему телеграфировать: слишком долго он ждал возможности выступить в Вене. Сестры гостили у тетки Потоцкой во Львове. Слова доктора не доходили до сознания. Вызвать. Всех. Не теряя ни минуты.
Они собрались в последнее утро. Мать вдруг приподняла веки. Дрогнули пальцы, губы. И — все. Отец махнул рукой, чтобы дети вышли. До ночи оставался в спальне один. С ней.
Комната Анели перешла к сыну. Микеле копался в книгах, старых газетах. Удивлялся, чего только не было в кипах материнских вырезок. Борьба за всеобщее избирательное право — судя по газетным статьям, она началась в конце 1905-го и спустя два года привела к реформе. Кто-то писал матери: «Дорогая Анеля, пусть это не то, о чем мечталось, пусть не равное, но хотя бы всеобщее, всем доступное право выбирать!» Значит, для нее это было важно?
Среди записей матери была и такая: в Кракове, на рынке, Тадеуш Костюшко, избранный главой повстанцев, принес клятву: «…вверенную ему власть применять только во имя независимости Отчизны и всеобщей свободы». И еще — о кургане Костюшко в окрестностях Кракова: сюда привезли землю из тех мест в Польше и Америке, где шли бои за независимость…
Через много лет и далеко от Кракова в руки Микеле попадут записки брата матери (родственники давно потеряли друг друга из виду), которые прольют новый свет на слова, в гимназические годы казавшиеся такими скучными и напыщенными. Возраст примиряет с многословием.
NB
Из дневника Северина Мечислава Потоцкого.
«1911, май. Французские войска заняли столицу Марокко.
1911, 1 июня. В марокканский порт Агадир вошло германское судно. Военное. Война?
1911, 21 июля. Англия публично поддержала Францию, вплоть до объявления войны Германии. Поможет ли?
1911, 4 ноября. По соглашению Франции и Германии Франция получает Марокко и уступает Германии часть Конго, примыкающую к немецкой колонии Камерун. Неужели кайзер согласится?
1912, март. Сербско-болгарский союз. Под протекторатом русского царя. Сюда же примкнули Греция и Черногория: слишком сильна и опасна Турция.
1912, октябрь. Война против Турции. Разгром. Юзек Бельчински конфиденциально передал: Россия предупредила Болгарию не пытаться захватывать Константинополь, на который та двинулась.
Слава Богу, ту же задачу выполнили сами турки, болгары остановлены. Другая сложность — передел около Адриатики. Сербам нужен выход к ней. Значит, север Албании. Россия согласна. Австрия нет. В обеих странах объявлена частичная мобилизация. Михал (Микеле) спросил: „Я тоже буду воевать?“ Ответил: за кого и зачем?
1912, декабрь. Международная конференция в Лондоне о Балканской войне. Россия и Сербия уступили. За Албанию схватка Австрии и Италии. Пример для Михала: что выберет?
1913, январь. Возобновление военных действий на Балканах. Русские грозят выступлением на Кавказе, Германия — выступлением на стороне Турции. Царь уступил. Война продолжается.
1913, май. Болгарские войска напали на Сербию и Грецию. К Сербии и Греции присоединились Румыния и Турция. Болгары разбиты наголову.
1913, 10 июля. Подписан в Бухаресте мирный договор. Сербы захватывают Албанию. Австрия начинает готовиться к войне при поддержке Германии. Россия отказала сербам в военной силе.
1913, октябрь. Сербы освободили Албанию под давлением военного ультиматума Австрии. Приезд в Санкт-Петербург наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда не улучшил отношений между Россией и Австрией. В русской печати пропаганда захвата Галиции — идея неопанславистов.
1914, 28 июня. В Сараеве убит эрцгерцог Франц Фердинанд. Австрия решила разгромить сербов. (Кайзер согласен.)
1914, 23 июля. Сербскому правительству предъявлен австрийский ультиматум — вмешательство во внутренние дела Сербии. Основание — борьба с антиавстрийской пропагандой. Срок — 48 часов.
1914, 25 июля. Сербия не согласилась (надежда на Россию?).
1914, 28 июля. Австро-Венгрия объявила войну Сербии.
1914, 30 июля. В России объявлена всеобщая мобилизация.
1914, 31 июля. Ультиматум Германии России: отменить мобилизацию. Отказ.
1914, 1 августа. Германия объявила войну России.
1914, 3 августа. Германия объявила войну Франции.
1914, 5 августа. Англия объявила войну Германии.
1914, 14 ноября. Русские войска подошли к Кракову. Боже, сохрани наши жизни!»
Эвакуация! Всего Западного края! Сразу после объявления всеобщей мобилизации. Все государственные учреждения — административные, судебные, финансовые, институты, все до единой гимназии, реальные училища и духовные и даже музыкальные учебные заведения. Софья Стефановна говорила: никто не верил в то, что придут немцы, и не допускал даже мысли оказаться под их правлением. Поезда из Варшавы и других польских городов направлялись преимущественно в Москву. «За образцовую организацию эвакуации» Иван Гаврилович Матвеев получил благодарственное письмо от самого императора. Семья генерала также оказалась в старой столице.
И это было тем большим чудом, что русская армия, хотя и готовилась к войне, в последний момент была захвачена врасплох. Как иначе объяснить, что в последних числах июля генерал Матвеев был отпущен в отпуск в Кисловодск, где его и застало сообщение о всеобщей мобилизации. До варшавского штаба ему с трудом удалось добраться лишь в день объявления Германией войны Франции.
Казалось, вся русская Варшава переехала в Москву. Впрочем, и польская тоже. Здесь было так много знакомых, образ жизни почти не изменился: встречи, визиты, чаепития, даже лекции и заседания всяческого рода обществ и кружков. О Варшаве старались не говорить. Как о тяжелобольном. Бог даст, пронесет грозу. Бог даст, все обойдется. Новостями обменивались коротко. Вполголоса. В доме Юрасовских чаще, чем у других. Ведь в этой семье все мужчины становились военными — из поколения в поколение. Даже мелькнувшая в истории семьи Сибирь, после 1831 года, ничего не изменила. К тому же для Лавровых это были соседи по Орловщине.
Станция Благодатная в пятидесяти верстах от Орла. От нее четырнадцать верст до села Мишково. Перед последней своей поездкой на Кавказ Лермонтов побывал здесь у своего товарища М. П. Глебова. Бродил по берегам заросшей плакучими ивами речки Должанки. Глебов пережил приятеля всего на четыре года. В 1890-х годах Мишково стало собственностью одного из четырех братьев Юрасовских — Александра Константиновича.
Александр и Константин Константиновичи участвовали в Русско-японской войне. Капитан 2-го ранга Константин Юрасовский погиб 31 марта 1904 года на контрминоносце «Страшный». Воспитание двух его осиротевших дочерей взял на себя брат Иван, известный акушер-гинеколог.
По окончании кампании Александр Константинович вышел в чине штаб-ротмистра в отставку. Появление в его жизни Мишкова не было случайностью. Поклонник творчества Лермонтова, он окончил то же, что и поэт, Николаевское кавалергардское училище, где, кстати сказать, существовал лермонтовский музей. Сам Юрасовский еще в 1902 году издал в Орле в качестве иллюстрированного приложения к газете «Русское слово» очерки и рассказы под названием «Мелочи жизни», стал составителем «Краткого генеалогического описания рода дворян Юрасовских со времени переезда их в Россию в 1642 году». Были Юрасовские выходцами из Польши и числились дворянами Орловской губернии.
В 1909 году Александр Константинович заказал в Париже и поставил в орловском Мишкове бронзовый бюст Лермонтова. После его смерти в 1911 году поместье перешло к Ивану Константиновичу. Вместе с реликвиями — портретом и шапкой поэта.
Четвертый брат, Алексей Константинович, не уехал из Орла. Служил по финансовой части. Имел сыновей — Константина и Святослава. Их навсегда разделил Октябрь 1917-го. Константин, окончив Орловский кадетский корпус, воевал в Галиции, служил у Деникина и Врангеля. Осенью 1920-го бежал из Ялты в Константинополь. Погиб Кока, как его звали в семье, в 1938-м в Барселоне. Святослав стал военным врачом в Красной Армии и был убит в 1941-м под Вязьмой.
Дом доктора Ивана Константиновича Юрасовского на Арбате, в Большом Николо-Песковском переулке, стал первой московской квартирой Матвеевых. Выделявшийся среди других доходных домов, построенных в начале века, своей комфортностью, он был известен всей Москве. В нем находилось, занимая два этажа, «Образцовое родовспомогательное учебное заведение». Курс, пройденный у Юрасовского, служил лучшей рекомендацией для акушерок и повивальных бабок. На каждый очередной выпуск приезжали члены городской думы и даже генерал-губернатор. Не обходила вниманием «доброго доктора» и великая княгиня Елизавета Федоровна, чьи приюты и ясли он бесплатно консультировал.
NB
1915 год. Май. Из письма И. Э. Грабаря. Москва.
«…Вы, верно, забыли о знаменитых „немецких“ погромах в мае 1915 года в Москве, когда все склады моего издателя Кнебеля, сорок лет служившего культурному делу России, но родившегося в Галиции, подверглись полному разграблению и уничтожению. Ведь потому-то я и вынужден был прекратить выпуск „Истории [русского искусства]“, что все негативы — до 20 000 штук, снятые под моим руководством, а в значительной степени и мною лично и мне лично принадлежавшие, были уничтожены. Среди них были не сотни, а тысячи драгоценнейших уник, документов, ныне уже не восстановимых, ибо я исколесил всю Россию, весь Север, все значительные усадьбы в центральных губерниях, а вы хорошо знаете, как много из всего этого богатства погибло от ветхости, огня и дурных инстинктов. Тогда же были приведены в негодность и клише. Молодые люди, „патриотически“ настроенные… пересматривали один негатив за другим, любовались ими и затем их растаптывали на мелкие кусочки, „чтоб немцу не склеить их“. И когда полуграмотные приказчики, со слезами на глазах, умоляли их пощадить хоть негативы, так нужные культурной России, они только неистовее принимались за свое сатанинское дело. Я плакал навзрыд, когда мне принесли в деревню, где я жил и работал, ужасное известие…»
Паоло Стефано казалось, что обычная, простая жизнь осталась в Беллуно. Хотя газеты говорили совсем об ином. «Но кто же верит газетам!» — записал дирижер в дневнике.
Конечно, Италия воевала. Воевала против Австро-Венгрии, но там все должно было выглядеть иначе. Кто бы на самом деле добрался до Вала Беллуно! В горах просто нет места для настоящих сражений. Музыка уже не могла занимать все его мысли. В записных книжках появились заметки о сообщениях с театра военных действий. Фронтов множество, важным представлялся только итальянский.
В мае 1916-го австрийские дивизии двинулись на Азьяго — в тылы главных сил Италии. Это была карательная экспедиция. Азьяго пал. Если бы не прорыв русских войск у Луцка, это было бы полное поражение. По счастью, генерал Брусилов вынудил австрийцев перебросить главные силы в Галицию. Краков кишел военными. Постои. Контрибуции. Страх за дочерей. И подрастающего сына. Петля затягивалась.
Конец лета принес облегчение. Италия возобновила наступление, овладела Горицей, частью Карсо, двинулась на Изонцо. Немцы уже не могли рассчитывать на помощь австрийцев. Атаки на Изонцо стали в сентябре слишком серьезными. Только что это меняло? Итальянские фамилии у австрийских чиновников вызывали все большее подозрение. Дирижер стал реже выходить на улицу: выдавало произношение.
Противостоять происходящему не хватало сил. Австрийцы снесли средневековые стены и башни Вавеля, королевские здания, костелы только для того, чтобы сделать здесь плац для строевых занятий. Осмелились вынести из кафедрального собора все саркофаги и королевские гробницы, чтобы очистить место для солдатских богослужений.
Жители Кракова собрали немыслимую сумму — три с половиной миллиона австрийских крон, чтобы выкупить у австрийского правительства свой Вавель. В 1905-м солдаты наконец оставили замок, а спустя шесть лет и весь Вавель. Предстояло снова собирать средства — теперь уже на восстановление загаженной народной святыни. Паоло Стефано дал несколько благотворительных концертов.
NB
1917 год. 2 марта император Николай II отрекся от престола.
4 марта отречение Николая II было опубликовано.
13 марта в Большом и Малом театрах состоялись представления — «живые картины». В Малом театре под звуки «Марсельезы» поднялся занавес. Декорации на сцене изображали лазурное небо с горящим солнцем. Под солнцем — женщина в русском костюме, с разорванными кандалами. Это «Освобожденная Россия», которую изображала А. А. Яблочкина. У ее ног — лейтенант П. Шмидт, вокруг плеяда писателей: Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Достоевский, Толстой, Добролюбов, Чернышевский, Белинский, Писарев. Здесь же сидит, скрестив руки, Бакунин, стоит Петрашевский, опустив голову, думу думает Шевченко, в черном платье Перовская, а вокруг них изможденные лица в серых арестантских халатах… Дальше в мундирах александровских времен — декабристы и среди них княгиня Волконская, княгиня Трубецкая. Дальше — студенты, крестьяне, солдаты, матросы, рабочие, представители всех классов и народностей России… Теперь они победно поют «Марсельезу». Впереди этой живой картины стоит комиссар московских государственных театров князь А. И. Сумбатов. Публика рукоплещет. У всех на глазах слезы.
6 марта. Б. М. Кустодиев — В. В. Лужскому.
«Было жутко и радостно все время… Как будто все во сне, и так же, как во сне, или, лучше, в старинной „феерии“, все провалилось куда-то старое, вчерашнее, на что боялись смотреть, оказалось не только не страшным, а просто испарилось „яко дым“!!! Как-то теперь все это войдет в берега…»
16 марта. В. Д. Поленов — К. В. Кандаурову.
«Да, я несказанно счастлив, что дожил до этих дней… То, о чем мечтали лучшие люди многих поколений, за что они шли в ссылку, на каторгу, на смерть, свершилось».
19–20 марта. А. А. Блок — матери. Петроград.
«Несмотря на тупость, все происшедшее меня радует. Произошло то, чего никто оценить еще не может, ибо таких масштабов история еще не знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России… Для меня мыслима и приемлема будущая Россия, как великая демократия (не непременно новая Америка)».
21 марта. Ф. И. Шаляпин — дочери. Петроград.
«Необычайный переворот заставил очень сильно зашевелиться все слои общества, и, конечно, кто во что горазд начали работать хотя бы для временного устройства так ужасно расстроенного организма государства… я, слушая, как народные массы, гуляя со знаменами, плакатами и проч., к моменту подходящими вещами, поют все время грустные, похоронные мотивы старой рабьей жизни, — я тем не менее написал, кажется, довольно удачную вещь, которую назвал „Песня революции“ и которую, в первый раз выступая перед публикой после революционных дней, буду исполнять в симфоническом концерте Преображенского полка в Мариинском театре».
23 марта. И. Е. Репин — В. Н. Черткову.
«А какое счастье нам выпало в жизни. Все еще не верится. Какое счастье…»
25–26 марта. К. С. Петров-Водкин — А. П. Петровой.
«Обо всем этом потом целые книги напишут, дети в школах изучать будут каждый из прошедших дней Великого Переворота… Поверь мне, чудесная жизнь ожидает нашу родину и неузнаваемо хорош станет народ — хозяин земли русской…»
26 марта. Е. Е. Лансере — Н. Е. Лансере.
«Завидуем теперь страшно вам, какие грандиозные события прошли перед вашими глазами. Поразительно хорошо и радостно на душе».
18 мая. А. А. Блок — матери. Петроград.
«В понедельник во дворце допрашивали Горемыкина, барственную развалину; глаза у старика смотрят в смерть, а он все еще лжет своим мягким, заплетающимся, грассирующим языком; набежит тень улыбки — смесь стариковского добродушия (дети, семья, дом, усталость) и железного лукавства (венецианская фреска, порфирная колонна, ступени трона, государственное рулевое колесо), — и опять глаза уставятся в смерть…
В перерыве Муравьев взял меня, под предлогом секретарствования, в камеры. Пошли в гости — сначала к Воейкову (я сейчас буду работать над ним); это — ничтожное довольно существо, не похож на бывшего командира гусарского полка, но показания его крайне интересны; потом зашли к кн. Андроникову; это — мерзость, сальная морда, пухлый животик, новый пиджачок… Князь угодливо подпрыгнул затворить форточку; но до форточек каземата не допрыгнешь. Прямо из Достоевского…
Потом пришли к Вырубовой (я только что сдал ее допрос) — эта блаженная потаскушка и дура сидела со своими костылями на кровати. Ей 32 года, она могла бы быть даже красивой, но есть в ней что-то ужасное… Читал я некоторые распутинские документы; весьма густая порнография».
29 мая. Из «Записки И. Э. Грабаря о реформе Академии художеств».
«1) Академия художеств должна быть… неким верховным судилищем в делах искусства.
2) Действительные члены Академии избираются сроком на 25 лет… в количестве 60 человек.
3) Каждый член Академии художеств получает государственное содержание в размере 6000 руб. в год… сверх сего особые мастерские. <…>
10) По истечении 25 лет действительные члены Академии становятся ее почетными членами и получают сверх государственного содержания добавочное пенсионное довольствие в размере 3000 рублей».
Конец сентября. Германский флот на Балтике захватил острова Эдель и Даго. Временное правительство принимает решение перевести столицу в Москву и сдать немцам Петроград.
Микеле окончил гимназию, а это означало, что не за горами призыв в ненавистную австрийскую армию.
Об этом времени Микеле не любил вспоминать. Год он проучился в Ягеллонском университете Кракова — продолжал мечтать о литературе. Призыва в формировавшийся Галицийский корпус, наверное, можно было избежать. Отец надеялся на родственников покойной жены, на своих знакомых и почитателей. Микеле счел подобные попытки недостойными.
Отъезд в армию оказался настолько поспешным, что едва хватило времени проститься с растерявшимся отцом и набросать записку жившим при монастыре сестрам. Все были убеждены: война подходит к концу. Значит, Микеле скоро вернется. Он взял с собой лишь одну семейную памятку — фотографию виллы Потоцких на берегу озера Комо, где провел с матерью лето перед ее кончиной.
Будущее стало прорисовываться совсем иначе уже в эшелоне. Командование Галицийского корпуса собиралось помочь Петлюре, который теперь взаимодействовал с генералом Деникиным, стремительно продвигавшимся на юг. Газеты наперебой сообщали о его успехах: Полтава, Харьков, Одесса, Киев… Когда между Деникиным и Петлюрой возникли разногласия, командование Галицийского корпуса встало на сторону генерала.
Наступление красных началось в конце октября. Часть Галицийского корпуса дошла с Деникиным до Новороссийска. Михаил, как стали называть Микеле, оказался среди тех, кто отправился с генералом в Крым. Тому была причина: жившие там в своем имении родственники матери давно не подавали о себе известий.
На полуострове власть менялась с немыслимой быстротой: в марте 1918-го — провозглашенная республика Таврида; с мая по ноябрь того же года — немецкая оккупация; затем правительство Антанты; в июне 1919-го Симферополь взяли войска Деникина.
NB
1917 год. 25 октября. Из дневника К. А. Сомова.
«Сегодня победа большевиков. События…»
Из воспоминаний А. П. Остроумовой-Лебедевой.
«Улицы были полны взволнованным народом. Часто проезжали грузовики и легковые автомобили с вооруженными людьми. Куда-то шли войска. Дома не сиделось. Хотелось слиться с людским потоком, пережить те же чувства радости и надежды на светлое будущее, как и весь народ. Все мои друзья-художники были в подъеме, бодры, энергичны».
Из воспоминаний С. Эрьзи.
«Я понял, что наконец-то прекратятся страдания моего народа, изменится моя жизнь и моих близких».
Из воспоминаний В. В. Каменского.
«Было жутко, ново и весело, мы дышали всеобъемлющей новизной будущего, горели энергией молодости».
Из дневника А. С. Голубкиной.
«Вот теперь у власти будут настоящие люди… Не надо предъявлять никаких требований к новой власти, нужно, чтобы она окрепла».
Из дневников С. Т. Коненкова.
«Когда мы вслед за первыми отрядами вошли в Кремль, из здания Арсенала вышел офицер с белой повязкой на руке, за ним юнкера с поднятыми руками. Пахло гарью и порохом. На земле лежали бездыханные тела героев, отдавших жизнь за победу революции. Красногвардейцы продолжали разоружать юнкеров. Я смотрел на древние стены Кремля, на белокаменные дворцы его и соборы, и казалось мне, что вижу я, как заря алая, заря свободы поднимается над великой златоглавой Москвой. Рой стремительных мыслей закружился в моей голове. Как-то ты теперь развернешься, Россия?! Какой простор откроется многим и многим талантливым твоим сынам!»
Поделиться книгой: