Помоги проекту - поделись книгой:
Водилась у него, между прочим, собака, преотличная борзая сука, тихая, кроткая, голосу, бывало, без дела не подаст. Вдруг зимой 61-го года как начала сука выть, да так и провыла до февраля.
Улусов перепугался: «Не иначе, по мне собака плачет!»
Ан и взаправду навыла — манифест вышел.
Улусов собаку со злости пристрелил, но крестьян все-таки пришлось отпустить.
Царь-батюшка наделил своих рабов землицей. За эту надельную землю «свободные» мужики должны были выплачивать казне выкупные. Выкупные оказались немалыми, а земли дрянными, малоплодородными.
Народ прозвал эти наделы «
Поля двориковских крестьян тянулись от села узким полотенцем на тридцать с чем-то верст. Посреди были вкраплены куски хорошей земли, оставленные барину. Его же земли подходили к самой сельской околице и вклинивались в крестьянские наделы.
Отрезанные барину земли, или, как их называли в простонародье,
В соседних деревнях и селах, ранее тоже принадлежавших князьям Улусовым, мужики быстро сообразили, какие беды могут для них проистечь от проклятущих отрезков. Они залезли в долги, но купили их у барина в вечное владение.
Двориковские мужики, слывшие у помещика упрямцами и гордецами, отказались от предложения Улусова взять у него за бешеную цену землю сверх надельной. И отрезки не захотели покупать. Они были в полной уверенности, что
Это убеждение подогревалось древней легендой о беспечальной жизни в прошлые времена.
Старожилы рассказывали слышанную ими от дедов и прадедов сказку, будто в те отдаленные годы росли кругом дремучие леса, текли широкие реки и необозримо расстилались по их берегам поля. И всеми лесами, населенными разным зверьем, водами, богатыми рыбой, и тучными землями владели двориковские мужики, поселившиеся тут бог знает когда.
Жили они, поживали, не зная никакого начальства, без оборов и податей, без голодовок и нужды, пахали землю, и не было ей конца-краю.
Потом, говорили старики, пробился в глушь воевода, посланный царем Алексеем Тишайшим, переписал дворы, наложил подати, и настало лихолетье — повадился тот воевода в Дворики и грабил мужиков нещадно.
Случилось, забрел сюда же атаман, — он познал всю людскую нужду и воевал за вольные мужицкие права. Двориковские мужики пожаловались атаману на воеводу, на его бесстыдные притеснения. Атаман вызвал воеводу на честной бой. Воевода, испугавшись, убежал. Атаман догнал его и убил.
«Тогда, — повествует легенда, — послал царь еще одного воеводу с войском, чтобы наказать атамана. Стали стрельцы постоем в Двориках, начали вести сыск, стали атамана выслеживать, а он сам объявился перед воеводой и рассказал, как все было. Этот воевода был человек справедливый, атамана и мужиков не тронул, а, вернувшись к царю, поведал по совести о случившемся. За справедливые речи и бесстрашное сужденье царь одарил воеводу соболями, а двориковским мужикам послал Грамоту, по которой вся земля в округе отдавалась им, их внукам и правнукам навечно. Эту Грамоту царь приказал вписать в Книгу Печатную. И было в нее еще вписано, что ежели кто-нибудь посягнет на земли, реки и леса, отданные двориковским мужикам, вольны они жаловаться князю Астраханскому, князю Рязанскому, князю Владимирскому, князю Казанскому, князю Новгородскому и князю Тверскому и вызывать их на Половой Суд. И все эти князья (в том им царь сделал упреждение) должны съехаться в Дворики, поставить среди чистого поля, под ясным небом и под светлым солнцем стол, положить на него цареву жалованную Грамоту и Книгу Печатную и, поцеловав крест и дав обет судить праведно, разобраться в деле, обидчика двориковских мужиков примерно наказать, а все отнятые земли или какие иные угодья им вернуть и на том составить Большой Приговор и приложить свои княжеские печати для назидания и предотвращения могущих быть таких же происшествий».
Царь приказал также прочитать мужикам Книгу Печатную, чтобы они знали, как добёр государь Великия, Малыя и Белыя Руси, а атаману велел царь сказать, что прощает ему пролитие крови, зовет его к себе на службу и награждает арабским конем, седельцем, шитым жемчугом, уздечкой и всей конской справой чистого золота, кинжалом дамасской работы и острым заговоренным мечом, чтоб разил им царевых ослушников.
Не доехав до Двориков, воевода помер, людишки его разбрелись кто куда. Лишь стрелец, охранявший Книгу Печатную и Грамоту, добрался до Двориков да тут же и помер от злой хворобы. Грамоту мужики положили в церкви за икону покрова богородицы, а Книгу Печатную порешили отдать на сохранение атаману; в ней прописаны были все мужицкие права, вольности и правда, — ими же жить крестьянскому люду до скончания веков.
«Меж тем, — продолжала свой сказ легенда, — начали бояре нашептывать царю: «Не много ли-де тобой, пресветлый государь, дано этим хамам-мужикам, не возгордятся ли, не начнут ли нас, бояр, ни во что ставить?» Царь бояр не послушался, но когда он помер да когда случилось его неразумному сыну Ивану сесть на престол, бояре забрали над ним власть и послали на атамана войско, чтоб отобрать у него Книгу Печатную, а у мужиков Грамоту. Услышав о том, двориковские мужики Грамоту спрятали подальше, а атаману пришлось принять бой с боярской дружиной.
— Книгу Печатную, — сказал он, — не отдам. На то я богом и царем поставлен воевать за вольные мужицкие права.
Перед боем — он случился в день пасхи — атаман, почуяв неминучую погибель, призвал знахаря и одному ему объявил свою волю.
— Если мне доведется в бою принять смерть, — сказал он, — тайно от всех закопай мое тело, моего боевого коня, драгоценное оружие, а также Книгу Печатную в кургане у Лебяжьего озера, что в трех верстах от Двориков. Заколдуй могилу святым колдовством, чтобы мог достать Книгу Печатную человек добрый, неимущий, невысокородный, понявший все человеческое горе и самую злую нужду.
Потом атаман позвал есаула и велел ему убить знахаря и всех, кто будет хоронить атамана. Потом он позвал сына и приказал ему убить есаула после того, как тот убьет знахаря, а, убив есаула, самому умереть на вершине кургана, заколов себя кинжалом.
Так все и было сделано. В смертной схватке с боярской дружиной атамана убили. Знахарь похоронил атамана и закопал с ним его оружие и деньги и Книгу Печатную в кургане у Лебяжьего озера и заколдовал могилу святым колдовством. Есаул убил знахаря, атаманский сын убил есаула и сам закололся на вершине кургана…»
С тех пор каждый год в пасхальный день, когда стемнеет, зажигается будто бы на кургане яркое пламя, а ветер разносит волшебный вечерний звон, исходящий из-под земли.
Царская Грамота, в которой писано, что все земли в округе переходят во владение двориковских мужиков, пропала. Может быть, она сгорела во время бесчисленных пожаров, истреблявших село, может быть, как думали старики, ее украли бары. Некоторые доказывали, что Грамоты вовсе и не было: все это, мол, сказки.
Даже близко к описываемой поре находились люди, которые свято верили, что Грамота будет найдена. Не сомневались они и в том, что некий
Тогда соберут мужики на пашне
Какой то далекий отзвук о вольном народном вече слышался в этом предании о Полевом Суде. И хотя к тому времени уже давным-давно вывелись князья Астраханские, Рязанские, Владимирские, Новгородские, Тверские, Казанские и прочие, зыбкие воспоминания о тех днях сохранились в народной памяти.
Оно так уж повелось: чем бы человеку ни тешиться, лишь бы светлело что-то впереди!
И вдруг Грамота нашлась.
Года через три после объявления воли двориковский поп Никифор, роясь в улусовском архиве, наткнулся на бумажный свиток времен Тишайшего царя; в нем упоминалось некое сельцо Дворики.
Поп бумагу из барского архива унес и показал некоторым двориковским старикам.
Хотя к тем дням в Тамбовской губернии было с десяток сел, называемых Двориками, старики приговорили, что все написанное в Грамоте о земле и правах относится к их Дворикам. Они с трепетом приняли от попа древний свиток, отслужили молебен и снова водворили Грамоту за образ покрова божьей матери. Однако даже этим наивным людям было ясно, что полуистлевшая грамота, в которой с трудом можно было разобрать несколько слов, не имеет силы; она нуждалась в подтверждении. Подтверждение находилось в Книге Печатной — стало быть, надо добыть ее и, благословясь, созвать Полевой Суд.
Находились в селе храбрецы, не раз пытались раскопать курган. Но всегда случалось что-нибудь такое, что пугало искателей Книги Печатной. То вдруг появится белый баран с черными глазами, то нагрянет гроза и курган как бы затрясется, то под землей раздастся колокольный звон.
— Стало быть, не те люди берутся за дело, — решали старики.
Повезло сельскому пастуху, человеку смиренному и тихому: роя невдалеке от кургана ямку для костра, он извлек из земли изъеденный ржавчиной кинжал.
Весть о находке стала известна всему селу, и старики порешили, что именно этим кинжалом зарезался атаманский сын. Они уговаривали пастуха попытать счастья и тронуть курган. Пастух отказался: он не считал себя достаточно подготовленным к тому, чтобы одолеть атаманское заклятье. Им, мол, должон быть человек святой, беспорочной жизни. А такого пока не находилось.
Между тем время шло, а
Была у села еще одна беда: распри с барским управляющим из-за отрезков, из-за потрав и нарушения границ улусовских владений становились все более жестокими.
Много раз на сходках умные люди уговаривали мир купить отрезки. Наконец, доведенные до крайности, мужики дали согласие.
Однако к тому времени и Улусов оценил всю драгоценность отрезков, понял, что, владея ими, он может делать с Двориками все, что его душе угодно. Управляющему был отдан приказ: отрезки не продавать.
Село приуныло, а Улусов похвалялся перед соседями:
— У меня двориковские мужики как караси на удочке. Я их отрезочками под самые жабры подцепил. Я их заставлю на меня работать, как они и крепостными, мерзавцы, не рабатывали!
Долго старики уговаривали барина пожалеть
Сначала крестьяне ничего не поняли. Что-то уж слишком щедр князь-батюшка! Отрезки отдает даром и в аренду просит принять две тысячи десятин! Чудно… А потом уразумели. Улусов, привыкший к тому, что земля его обрабатывалась дешевыми рабочими руками, разорялся. Вольнонаемные рабочие стоили дорого, да и работали они кое-как. Вот он и вздумал обмануть мужиков и, отдав им ненужные отрезки, получить даровую рабочую силу и тем спасти хозяйство от окончательного разорения.
Мир, смекнув, что вместо одних кандалов на него надевают другие, отверг барское предложение. Тут-то и посыпались на Дворики бесконечные взыскания за неуважение к господской собственности. Выйдет куренок на отрезок — штраф, проедет мужик к своему полю по барской меже — штраф, прогонит пастух стадо к водопою через барскую землю — штраф!
Мужики платили штрафы или давали подписку заплатить долг в указанный барином срок. Приходил срок, и управляющий являлся за долгами. Мужики валились ему в ноги и просили обождать. Управляющий снисходил к ним, но долг сразу вырастал вдвое. Наступало время, снова появлялся управляющий, и долг вырастал уже в четыре раза. Да к расписке еще добавлялось, что ежели, мол, я, такой-то, не заплачу долга в срок, то и лошадь моя, и корова моя, и изба моя, и все, что в ней сыщется, поступают за неустойку. Ежели же и того не хватит для расчета — заплатит мир.
Приближался и этот день — управляющий передавал расписку в суд. Мужики жаловались барину, тот отсылал их к управляющему. А управляющий ладил одно: берите отрезки, две тысячи десятин в аренду за отработку и богатейте с богом!
Мужики продолжали упорствовать.
Улусов бесился от ярости. Сынок его, Никита Модестович, служил в гвардии и стоил так дорого, что денег, выколачиваемых из оставшейся земли, едва хватало на переводы в Питер.
Сам князек был избалован привольной барской жизнью, любил покутить, каждый год ездил на целебные воды Карлсбада и шалил с тамошними дамочками, падкими на богатых русских старичков.
Он заложил и перезаложил имение, распродал леса, часть земли, а золото уплывало из рук так же быстро, как и приплывало.
И все-таки Улусов одолел двориковских мужиков. Недоимки, долги, недороды подкосили их.
Покричав для порядка, мужики в конце концов согласились на барские условия и подписали с Модестом Петровичем договор: отрезки он отдает селу, мужики берут у него в вечную аренду (мир особенно нажимал на вечность аренды) две тысячи десятин за обработку остальной барской земли кругами. А это означало, что каждый хозяин обязан был обработать барину три десятины — пара, ярового, озимого: посеять, снять и засыпать хлеб в барские закрома.
Модест Петрович укатил в Карлсбад, оставив доверенность на ведение дел новому управляющему — Карлу Карловичу Фрешеру.
Фрешер принялся выколачивать из мужиков отработку с немецкой аккуратностью.
Забытое слово «барщина» снова появилось в обиходе двориковской голытьбы. Мужики оставляли под дождем свои скошенные хлеба, чтобы возить снопы с барских полей, оставляли не вспаханной свою землю, чтобы пахать улусовскую.
Фрешер рассуждал так: если мужик, отработав на барина, как уговорено, запустит свои поля и помрет от голода, на его место родится другой. Но прежде чем умереть, он должен обработать помещичью землю или уплатить неустойку. «Чем больше я соберу долгов, тем щедрее будет ко мне Улусов, тем чаще я буду получать наградные, тем скорее уеду в свой фатерланд и открою там большое пуговичное дело». Так рассуждал Фрешер, и мысли его не расходились с делами.
Он жестоко взыскивал долги и неустойки. Мужикам было тяжело. Фрешер отказывался входить в их положение. Он ненавидел их всех скопом, как все русское вообще. Подобно псу, он стоял на страже интересов Улусова, то есть своих интересов. Община должна выполнять договор с Улусовым. Если условий договора не выполнял хотя бы один из мужиков, за него отвечала вся сельская братия. Фрешер сознавал, что круговая порука — варварство, но он был уверен в том, что Россия, в отличие от милого сердцу фатерланда, есть варварская страна, с варварскими обычаями и не ему, Фрешеру, их ломать.
Долги висели над двориковскими мужиками, как громовая туча, готовая в любой момент смести их с лица земли. Но, и опутанные долгами, они никак не могли отказаться от аренды, — отказ от нее означал бы для них отказ от жизни.
Когда Фрешер видел, что петля грозит вот-вот оборвать жизнь «мужичья», он ослаблял петлю, чтобы потом снова затянуть ее потуже.
Крестьяне ненавидели Фрешера, жаловались на него Улусову; тот раза два-три выговаривал управляющему.
В мужицкой передаче речи барина к немцу представлялись в таком виде:
— Ты бы, сукин сын, пожалел русских мужиков! Что ж ты их и по делу и по пустякам в ничтожество низводишь, немец проклятущий? Ты соображай: мужик — он, ясно, раб. То от господа положено со времен Адамовых, и, уповаю, до скончания веков такожде будет. Только и раба до смерти душить нельзя. Ты его, подлеца, настращаешь, а он работать начнет из рук вон скверно. А чьи убытки? Мои или твои?
После барских нотаций Фрешер обычно собирался уходить со службы, народ в Двориках радовался, но каждый раз напрасно: немец оставался. Как барин и управляющий мирились, того никто не знал. Возможно, что и ссорились они для вида. Однако господин казался мужикам добрее окаянного немца. Сильно горевали в Двориках, когда из Карлсбада пришла весть о смерти Модеста Петровича.
Глава вторая
И вот в имение прибыл новый владелец, князь Никита Модестович, человек вдовый, весьма решительный, имеющий надежды на большое наследство от старой тетки, проживавшей в Тамбове.
До сорока лет молодой Улусов служил в Питере, в лейб-уланском ее величества полку. Происходя из захудалого, дворянского рода, Никита Модестович не пользовался расположением гвардейского начальства. Талантами военными он не блистал, по службе продвигался медленно. Тотчас после смерти отца Улусов вышел в отставку, принятую с оскорбительной поспешностью.
Имение Никита Модестович нашел почти разоренным. Земля тощала и родила плохо. Доходные сады были заброшены, рощи, кроме одной березовой, вырублены. Тетка не подавала надежд на скорую кончину…
Никита Модестович понял, что ему надо выкручиваться. Зная, что «казенного козла хоть за хвост подержать — можно шубу сыскать», он стал добывать службу.
Улусов обратился к тетке, тетка написала губернскому предводителю дворянства письмо. «Племянник мой хоть и не получил от родителя достаточного воспитания, но царскому трону предан всей душой и желает поревновать на благо отечества. А посему испрашиваю благосклонную поддержку моей просьбе — определить Никиту к службе, достойной его дворянской чести…»
Кандидатура Никиты Модестовича была представлена министру внутренних дел на предмет назначения земским начальником. Эта только что учрежденная должность имела своей целью, как возвещалось в правительственном сообщении, создание «близкой к народу власти, которая соединяла бы в себе попечительство над сельскими обывателями с обязанностями по охранению благочиния».
В пределах предназначенной ему территории земский начальник был главным распорядителем и охранителем, следователем, судьей и исполняющим приговоры, полицейским воспитателем и насадителем «истинной нравственности».
Должность эта вполне удовлетворяла ущемленное властолюбие Улусова. Он с радостью принял назначение и начал действовать, всецело полагаясь только на свою дворянскую совесть, во всех случаях находя полное оправдание своим поступкам.
Однажды Никита Модестович предстал перед двориковскими обывателями.
Под уланской форменной фуражкой они увидели ненатурально белое, словно напудренное, лицо, пронзительные глаза и узкие губы. Одет Улусов был в легкую щеголеватую поддевку. Раскоряченные тонкие ноги поддерживали это довольно нескладное творение природы.
Он не возвышал голоса, не употреблял ругательств, иногда позволял себе запросто пошутить с мужиками.
На первых порах он даже понравился им положительностью и беспристрастием в решении мирских дел. Они просто не знали, что Никита Модестович до поры до времени глубоко скрывал родовое презрение к «хамью».
Дело в том, что он смотрел на всех мужиков вообще, как на своего рода младенцев, упрямых и своенравных.
Младенцы, как известно, нуждаются в няньках, притом в строгих няньках, иначе они избалуются и из них получится бог знает что. Розга и кнут хоть и жестокое средство для поддержания в младенце чувства уважения к старшим, но пока наиболее действенное. «Иного, — говорил Улусов, — еще не изобрели, да и изобретать не надо».
Будучи охранителем царского трона и спокойствия своих братьев-дворян, Улусов работал, что называется, не покладая рук, и в подначальных ему общинах царил порядок, нарушаемый лишь изредка.
Губернские и уездные власти земскому начальнику верили беспрекословно. Если мужик смел говорить, что земский бесчинствует, верить ему не полагалось уже по одному тому, что мужик не мог понимать тайных движений дворянской души, поставленной на охрану трона, веры и отечества.
Никите Модестовичу такие порядки нравились, и он с исключительным усердием опекал своих подчиненных.
Промыслив службу и укрепившись в ней, Никита Модестович стал приводить в порядок свое хозяйство.
В течение года он присматривался к деятельности Фрешера и остался недоволен. Ему не нравились натуральные платежи за аренду, отработки, громоздкий учет. Да и не хотел он иметь врагом имения целую общину. Нет, лучше уж разделаться с этой возней!
— Все это патриархальщина, милейший Карл Карлович, — сказал однажды Улусов управляющему, несколько презрительно посматривая на его тупое рыло. — Все это невыгодно и ужасно устарело. Нужны деньги.
— Денег у них нет, — отвечал Фрешер.
— Но есть же какой-нибудь богатей, который мог бы арендовать эти несчастные две тысячи десятин, из-за которых мы то и дело ссоримся с мужиками?
— Такой богатей есть. Иван Павлович Челухов, лавочник. Он давно просит землю в аренду.
— Тем лучше. Пусть он берет землю и уж сам, если хочет, сдает ее мужикам, и пускай они все валят на него. Довольно с меня скандалов с мужиками по должности. Я не хочу, чтобы меня в конце концов сожгли.
— Эге. — Управляющий все понял. — Это хорошо!
— Итак, — продолжал Улусов, — мы расторгаем договор. Предупредите их.
Поделиться книгой: